Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

4. «Старое русло», с. 350–359

Я виноват перед девяносто девятым участком.

Я наконец обменял сто двадцать пять малых цветков на пять больших пятиконечных звезд. Я оставлю за спиной берега Хуанхэ, оставлю за спиной бесконечные солончаки и водостои старого русла. Стану новым человеком, свободным человеком. Я вернусь домой и никогда больше не расстанусь с женой и детьми. Последние дни в лагере я никому и словом не обмолвился о том, что собираюсь уходить, – вместе со всеми рубил деревья, искал песок. Но в самый разгар работы потихоньку вернулся в барак собрать вещи. Чтобы никто не догадался о моем скором освобождении, я решил оставить в бараке и постель, и одеяло, и деревянный сундук у изголовья, и поношенную суньятсеновку из серого сукна, висевшую на столбе. Взял только пять звезд и холщовый мешок под лепешки, которые Мальчик выписал мне в столовой, а еще сложил туда свои дневники и записки о перевоспитании, которые вел на берегу Хуанхэ каждый день, но не сдавал Мальчику. Вернусь домой и однажды сяду писать книгу о зоне перевоспитания – это будет настоящая, правдивая книга, а не «История преступных деяний», которую я два раза в месяц тайком сдавал Мальчику. Я напишу настоящую, хорошую книгу – не для Мальчика, не для Родины, не для народа или читателей, а для одного себя. Я прятал под подушкой отрывки своей настоящей, хорошей книги, писанные на бумаге, которую Мальчик выдавал, чтобы я документировал за преступниками их слова и поступки. Я заберу с собой только паек в дорогу и отрывки будущей книги, а все остальные вещи оставлю в бараке.

Я должен уйти так, будто никуда не уходил. Даже Богослов не должен узнать, что я все-таки набрал сто двадцать пять цветков и получил пять больших звезд, когда все их цветки сгорели в пожаре.

Вчера ночью Мальчик выдал мне пять больших пятиконечных звезд.

Я решил тронуться в путь после полуночи, когда все будут спать. Пришла моя очередь дежурить у четвертой, пятой и шестой печи. Лучшей возможности уйти из лагеря и придумать нельзя. После обеда я украдкой заглянул в барак и собрал вещи в дорогу. Ближе к вечеру сбегал в столовую, взял там несколько паровых лепешек и два жареных хлебца, которые готовили специально для Мальчика. После ужина все разошлись отдыхать, я, как обычно, посидел у своего барака, поговорил с соседями, одного спросил, сколько он собрал черного песка, у другого поинтересовался, долго ли ему пришлось ходить за дровами, удалось ли сегодня отыскать хорошее дерево.

Я сказал с притворной досадой: «Твою мать, снова мне сегодня дежурить, снова не высплюсь». Удрученно оглядел соседей, перекинулся с ними еще парой досужих слов, сунул под мышку ватную куртку с припрятанным внутри мешком, вышел из барака и направился к печам. Новый год летел к миру на всех парах, но мои товарищи на берегу Хуанхэ будто забыли про календарь, забыли, что скоро Новый год, по-прежнему разводили огонь в печах и выплавляли сталь. И вдалеке, выше и ниже по течению другие печи тоже вовсю пылали, и пламя было подобно роскошной парче, и зарево стелилось вдоль Хуанхэ, заливая ярким светом широкие отмели и тонкую полоску воды в середине русла. Необъятная ночь была тиха и безлунна, зато звезды на куполообразной небесной тверди переливались, будто россыпь голубых самоцветов. В шуме воды слышался сырой холод, он затапливал дамбу и рассеивался по отмелям невидимым дождем.

Я пробыл здесь так долго, что больше не чувствовал едкого духа солончаков, только видел, как вокруг меня на отмелях клубится влажный запах вспоротого песка, словно рыбий дух липких ивовых почек в начале весны.

Я шагал по дамбе в сторону печей, приписанных ко второму отряду. Самая большая шестая печь башней возвышалась в середине печного ряда. Я спустился с дамбы, вытащил из куртки мешок, сунул его между камнями позади печи, надел куртку и направился к топке. Я должен был сменить инженера из государственного проектного института – здания и мосты, построенные по его проекту, до Освобождения были отмечены западными премиями. Если на Западе человека наградили премией, ему самое место на перевоспитании. Если на Западе ему оказывают почести, перед нами государственный преступник, иначе и быть не может. Но, став преступником, Инженер проявил себя настоящим специалистом в песочной плавке. И стальную пятиконечную звезду, которую Мальчик возил на выставку в провинциальный центр, заключенные выплавили под руководством нашего Инженера. Я подошел к нему и проговорил самым тусклым и будничным тоном:

– Иди спать.

– До полуночи я топил вязом, чтобы огонь был пожарче, – объяснил Инженер, тыча пальцем в дрова. – Дальше подбрасывай иву, тополь и тунг, пусть горит потише. – Выдав еще несколько указаний, Инженер направился к баракам.

У печей осталась только кучка профессоров, которым выпало сегодня дежурить. Дежурные издалека позвали меня играть в карты, но я крикнул: «Играйте без меня! Нам сегодня песка много насыпали, приходится постоянно дрова подбрасывать, чтобы огонь разгорелся пожарче».

И они стали играть, а я в одиночестве сидел у шестой печи. Огонь в топке трещал без умолку, то громче, то тише, напоминая шаги людей, бегущих через площадь, – одни быстрее, другие медленнее. Мы выплавляли первую партию чугуна после возвращения Мальчика, черный песок, оставшийся после загрузки, ждал своей очереди, ссыпанный у печи, словно груда мелкого угля. Я подбросил вязовых поленьев во все печи по очереди, в шестой дрова прогорали быстрее, поэтому я сложил утопки запас поленьев, которые натаскал с заготовительной площадки. Запах дерева от наколотых дров стелился так густо, что временами казалось, будто я зашел в маслодавильню. Алый сок выступал на поверхности горящих дров, капля за каплей падал на дно топки и с хлопком воспламенялся от огня и жара. Аромат древесного сока на секунду выскакивал из пламени, и я пытался вдохнуть его поглубже, сделать несколько глотков, наполнить им желудок.

Мне даже показалось, что я буду скучать. Подбросив дров, я снова поднялся на дамбу, чтобы посмотреть с высоты, как пылают печи, как плавится сталь, как вверх и вниз вдоль дамбы Хуанхэ огненным драконом раскинулись сотни и тысячи плавильных печей, как ослепительно они пылают, превращая ночь в день, и Хуанхэ, извиваясь, тянется с запада на восток, и плавильные печи по ее берегам напоминают фонари и доспехи на драконьем теле. В воздухе висел густой и влажный запах гари. Через три дня наступит Новый год. Если поспешу, завтра к полудню доберусь до поселка, потом прошагаю еще полдня и целую ночь, на другое утро окажусь в уездном центре, там сяду на первый рейсовый автобус и к вечеру буду в городе. И новогоднюю ночь проведу вместе с женой и детьми. Я появлюсь на пороге без предупреждения, жена вскрикнет, не поверит своим глазам. Сын с дочерью обомлеют и кинутся мне на шею, словно малые дети. Первым делом они согреют воды, чтобы я вымылся, потом бросятся искать чистую одежду. Сразу найти мои старые вещи не смогут, и сын принесет свои. Наверняка вымахал с меня ростом. Я провел на перевоспитании пять лет. За эти годы сын с дочерью могли так перемениться, что я их с трудом узнаю. Я стоял на дамбе, ночной ветер окатывал меня ушатами холодной воды, плескал в лицо, царапал кожу, но я не обращал внимания на холод, я горячечно представлял, как за пять лет изменились мои сын с дочерью. Представлял, как изменилась жена, тревожился, что за пять лет ни разу не притронулся к женщине, ни разу не видел жены, хватит ли мне смелости раздеться и лечь с ней в постель. Хотелось встать на самый верх дамбы, повернуться лицом к реке и загорланить песню или просто что-нибудь крикнуть. Но я понимал, что не могу позволить себе такую неосторожность. Я должен дежурить у печи и следить за огнем, словно ничего не случилось.

Я целую вечность простоял на дамбе, радуясь и ликуя, но не выказывая своего ликования, наконец помочился с дамбы и стал медленно спускаться. Вернувшись к печи, при свете звезд я снова проверил мешок между камнями и пошагал к топке, напевая себе под нос. И тут между четвертой и пятой печью заметил человека, он озирался по сторонам и явно искал меня, а заметив, кинулся было навстречу, но резко остановился, снова оглянулся и тихо выговорил слова, огромные, точно небо:

– Ты правда получил пять звезд?

Богослов.

Голос его немного дрожал, он говорил поспешно и хрипло, будто руками вытаскивал слова из горла, чтобы они поскорее сказались.

– А ты откуда знаешь?

– Неважно. – Богослов говорил взволнованно и торопливо: – Если правда, скорее уходи. А я у печей подежурю. Иначе так здесь и останешься.

При свете печного пламени я вгляделся в лицо Богослова. Лицо его пылало беспокойством; пока Богослов уговаривал меня бежать, его рука нервно мяла ворот куртки.

– А что такое?

– Про твои пять звезд узнали в лагере.

Я снова вздрогнул, метнулся обратно к камням, вытащил свой мешок, бросил Богослову: «Спасибо» – и скорым шагом направился к дороге. Богослов догнал меня и посоветовал: «Иди вдоль отмели, а то как бы они тебе засаду на дороге не устроили». Я снова кивнул Богослову, свернул направо, полубегом спустился в солонцовую ложбину и быстро растворился в ночи, сливавшейся с цветом солончаков.

Я шагал быстрее ветра, почти летел, размахивая мешком, задевая им штанины. Одолев чуть больше двух ли, я обернулся к печам, и благодарность к Богослову заплескалась у меня в горле, словно выпитый залпом кувшин воды. Я жалел, что так быстро ушел, что не пожал на прощание Богослову руку. Хотелось вернуться и как следует пожать Богослову руку, попрощаться с ним тепло и сердечно. Но я понимал, что это всего лишь минутный порыв, что мне ни в коем случае нельзя возвращаться. С такими мыслями я дошел до развилки. Одна тропинка поворачивала налево и тянулась к большой дороге, другая уводила к заготовительной площадке, где пилили деревья, кололи дрова и складывали поленницы. И пока я раздумывал, какой тропинкой пойти, в лицо мне звучно ударили два фонаря. Я вздрогнул и увидел, как меня со всех сторон окружают четверо с лицами, замотанными полотенцами. Прикрывая глаза рукой, я поворачивался боком к слепящим фонарным лучам, пытаясь рассмотреть, кто на меня напал, когда один из нападавших с ненавистью процедил сквозь сжатые зубы: «Предатель!» Другой зашел сзади, с размаху пнул меня под колени, и я упал на землю как подкошенный. Затем одни пинали меня в спину, другие хлестали по щекам. Нападавшие молча помолотили меня кулаками и ногами, потом один закрыл мне глаза рукой, а остальные принялись обшаривать мешок и карманы. Во внутреннем кармане они быстро отыскали бумажник, я услышал голос: «Нашел». И другой голос: «Поджигай!» Чиркнула спичка. Сквозь чужие пальцы я увидел желтый огонек. Скоро огонек превратился в костер, мне открыли глаза и пинками заставили подползти на коленях к огню. Стоя у костра, они вытащили из моего кожаного портмоне самодельный белый конверт, куда я положил пять блестящих пятиконечных звезд, вырезанных из красной промасленной бумаги, каждая размером с ладонь, и по очереди бросили их в огонь, а когда звезды сгорели, бросили в огонь мою рукопись. А дальше молодой заключенный, который назвал меня предателем, подошел, развязал штаны и помочился мне на голову. Увидев, что он делает, остальные трое тоже развязали штаны и при свете костра помочились мне на голову и лицо.

Моча дождем хлестала мне по макушке, заливалась за шиворот, катилась по спине, брызгала на лоб, стекала по уголкам глаз, по крыльям носа, по щекам, через губы вниз по подбородку на воротник и за пазуху. Когда они закончили, один, словно декламатор на сцене, громко проговорил: «Таков наш народный приговор – всех предателей ждет одна участь!» А другой постучал мне своим детородным органом по голове, стряхивая на макушку последние капли, и спросил:

– По заслугам тебе досталось?

Я открыл глаза и кивнул.

– Отвечай! – Мне отвесили еще один пинок.

Тогда я разжал губы и сказал:

– По заслугам. По заслугам!

– А ты не дурак.

Сделав такое заключение, они хохотнули, фыркнули, завязали штаны и направились к печному зареву, бросив меня у костра. Я сел на корточки, посмотрел на тихий далекий звездный свет посреди безмолвной ночи, перевел взгляд на четыре удаляющихся силуэта – двоих я узнал, но совсем не почувствовал ненависти, только внутри поднималось подозрение, не для того ли Богослов пришел сменить меня у печи и посоветовал идти вдоль отмели, чтобы я угодил в засаду? Когда они отошли достаточно далеко, а огонь стал гаснуть, я подобрал свой бумажник – полтора десятка юаней лежали внутри нетронутыми. Я взял пустой мешок, вытер им лицо, с силой протер мокрую шею, и в ноздри снова ударил желтый противный запах мочи, я бросил мешок в огонь, а когда он загорелся, поднялся на ноги. Ощупал себя с ног до головы – правое бедро немного болело, но я знал, что кулаки и пинки нападавших причинили мне куда меньше страданий, чем могли бы. Без пяти красных пятиконечных звезд мне ничего не оставалось, как вернуться в зону перевоспитания. Я постоял немного посреди бескрайнего ночного простора, протяжно вздохнул и пошагал к баракам, а после, чтобы проверить свои подозрения насчет Богослова, свернул к дороге, уводившей от бараков к большому миру. И на подступах к дороге увидел, как впереди дружно шагают четверо заключенных, которые избили меня и помочились мне на голову.

– Дело сделано! – крикнули они туда, где дорога делала поворот. – Революция одержала победу! – На крик из-за поворота вышли еще полдесятка человек, они зажгли фонари, побросали свои палки с веревками и присоединились к первой четверке, – все смеялись, одни что-то спрашивали, другие отвечали, слов я расслышать не мог, понял только, что они хвалили кого-то за прозорливость, а потом вместе направились к баракам.

Я больше не сомневался в Богослове, не роптал на Богослова. Добрел до солончака, уселся на землю и стал разглядывать ночное небо, слушать удаляющиеся шаги, и от мочи, пропитавшей одежду, было так холодно и мокро, словно кожу стянуло ледяной коркой. Моя пустынная безмолвная душа напоминала бездомную собаку, которую избили и бросили в лесу. Я лежал, безвольно откинувшись на песчаный край солончака, и думал, что надо вернуться к печам, высушить у огня обмоченную одежду и потом возвращаться в барак. Думал, что должен разрыдаться от горя и бессилия, решил, что наверняка успел заплакать, провел рукой по глазам, но глаза были сухими, и даже как будто никто на меня не мочился. Я не понимал, что со мной происходит, мои звезды сожгли, меня избили, четверо молодых преступников помочились мне на лицо да еще постучали детородными органами мне по макушке, стряхивая капли, глаза мне промыло мочой, даже на языке оставался мерзкий ее щелочной привкус, но в сердце не было и тени печали или обиды, наоборот, я чувствовал во всем теле легкость и свободу, которую трудно описать словами.

И я удивлялся этой неизвестно откуда взявшейся легкости и свободе.

Глава двенадцатая

1. «Старое русло», с. 381–386

Весной девяносто девятый участок снялся с берега Хуанхэ и вернулся в старый лагерь. Потому что пришло время окучивать пшеницу, удобрять землю. Потому что Мальчик снова побывал на собрании и наверху сказали, что все обязательства по сбору пшеницы, заявленные осенью перед посевной, летом непременно должны быть исполнены. Вернувшись с собрания, Мальчик достал свой пистолет, смазал его маслом, высушил на солнце, вставил патрон в магазин, положил пистолет на блюдо с белой салфеткой и пошел по казармам, а сзади шагал Богослов и нес в руках пистолет на блюде. Так они ходили от двери к двери, и Мальчик спрашивал каждого, кто попадался ему на пути:

– Веришь, что мы добьемся урожая в десять тысяч цзиней с одного му?

Человек растерянно хлопал глазами.

– Не веришь – застрели меня прямо сейчас, только в грудь стреляй, чтобы я падал вперед. Человек смотрел на Мальчика, смотрел на Богослова, на блюдо с блестящим маузером, кивал Мальчику: «Если все верят, и я верю». Сияя довольной улыбкой, Мальчик доставал из-под салфетки бумажную пятиконечную звезду величиной с детскую ладошку, величиной со старый медный чох. Теперь вместо маленьких красных цветков Мальчик сразу выдавал пятиконечные звезды из промасленной бумаги. Правило было прежним: кто наберет пять больших пятиконечных звезд, тот выходит на свободу и отправляется домой. Люди больше не были одержимы идеей всеми правдами и неправдами зарабатывать малые цветки и пятиконечные звезды, как в пору выплавки стали на берегу Хуанхэ. Но никто от пятиконечных звезд не отказывался, не рвал их и не выбрасывал. Люди принимали награду из рук Мальчика, напустив на себя равнодушный вид, но потом аккуратно вкладывали звезды в книги из разрешенного списка. Я знал, что многие заключенные – Ученый, Докторша, Сталевары – принимают звезды с презрением, небрежно бросают их на койку или на стол, но, когда рядом никого нет, потихоньку прячут туда, где никто не найдет.

И Мальчик раздавал заключенным пятиконечные звезды, раздавал и спрашивал:

– Что скажешь, соберем мы десять тысяч цзиней с му на опытном поле? Если не соберем, застрели меня сейчас же, только так стреляй, чтобы пуля грудь пробила, чтобы я вперед упал, об одном прошу.

И все говорили: соберем, будем работать не покладая рук, как работает Мальчик, и тогда соберем не десять тысяч цзиней, а все пятнадцать. Потом каждый получал по большой пятиконечной звезде и отправлялся в поле мотыжить землю. И вносить удобрения, и поливать посевы. Я не сказал Мальчику, что девяносто девятый участок вырастит на опытном поле десять тысяч цзиней пшеницы, не получил от Мальчика красную звезду размером с ладошку, каких было у меня раньше целых пять. Я выскользнул из комнаты, когда Мальчик и Богослов с пистолетом на блюде направились к нашей казарме. А ночью осторожно встал с постели и вышел. Стоял третий лунный месяц, на пустынных просторах старого русла царила прохлада, но в ночном ветре слышалось дыхание оживающих трав и растений, ветер стелился по бескрайней пустоши, щекоча ноздри и тревожа душу, словно запах соды в больнице. Деревьев в округе не осталось, но ивовые пушинки летели точно по расписанию, летели и забивались в нос. Лагерь погрузился в сон, лишь один Ученый писал при свете фонаря, макая перо в раствор марганцовки, а все остальные погасили фонари и растворились в лунном свете. За лагерной оградой смутно слышался зеленый скрип пробуждения трав и деревьев, точно стрекот далеких ночных насекомых. Ступая по скрипу, я дошел до ворот участка и выглянул наружу – лунный свет безмятежно покоился на земле, будто пролился на тронутую рябью воду. Пшеничные ростки на далеких полях, проснувшись от зимней спячки, бледно переливались под серебристыми лучами.

Я постучал в дверь Мальчика. Мальчик сидел в комнате и разглядывал книжку с картинками про революционный партизанский отряд. Пистолет по-прежнему лежал на блюде, а блюдо стояло на столе так, будто Мальчик вернулся в дом, поставил блюдо на стал и больше его не касался. Но пистолет был разряжен, патрон валялся подле ствола, похожий на куколку шелкопряда. И пятиконечные звезды, которые Мальчик не успел раздать, лежали на блюде – одни наползали уголками на пистолет, другие сами были придавлены рукоятью пистолета, и такая картина напомнила мне большой натюрморт, кровью сердца написанный одним художником после основания молодого государства и поднесенный им наверх, в дар Родине. В доме Мальчика все осталось по-старому: стол, кровать, табуретки, самодельный умывальник, закрытая дверь во внутреннюю комнату утыкана деревянными гвоздями, чтобы Мальчик мог повесить одежду или другие вещи. В доме стало как будто теснее, хотя новой мебели не прибавилось. Я нерешительно потоптался у порога, Мальчик глянул на меня, спросил:

– Что у тебя? Ты два месяца не сдавал никаких заметок, наверху велели тебе напомнить. – Мальчик говорил, скользя глазами по странице книги.

– Соседи не дают мне писать, – улыбнувшись, сказал я Мальчику. – Называют предателем. Куда ни спрячу исписанные листы, они всякий раз находят, или мочатся на них, или сжигают.

Руки Мальчика снова замерли на странице, он недоверчиво заглянул мне в лицо:

– Правда?

Я сказал:

– Я выращу пшеницу с колосьями больше чумизных, каждый колос будет величиной с кукурузный початок, но ты должен мне поверить, а я уйду из лагеря далеко, буду сам возделывать и удобрять свое поле, сам варить себе еду. Иначе какой-нибудь завистник все равно сожжет мою пшеницу или выдернет с корнем.

Глаза у Мальчика округлились, в лучах фонаря зрачки казались прозрачными, будто вода или застывший лунный свет.

– Вчера я ушел землю мотыжить, а мне помочились на постель, да еще нагадили сверху. Не беспокойся, – говорил я Мальчику, – отпусти меня из лагеря, и я выращу тебе тридцать или пятьдесят пшеничных колосьев, каждый больше чумизного. Поедешь с ними получать благодарность, на поезде покатаешься, погуляешь по столице, погостишь в Чжуннаньхае, сфотографируешься на память с начальством из самого верха. Все равно без пяти красных звезд я отсюда никуда не убегу. А если убегу, меня или назад приведут, или сразу в тюрьму отправят.

Я сказал Мальчику:

– Если не выращу несколько десятков колосьев размером с чумизные, можешь надеть мне на голову белый колпак, повесить на грудь позорную табличку, и я буду стоять на коленях, как стоял Ученый у плавильной печи, буду стоять три дня и три ночи, шесть дней и шесть ночей, девять дней и девять ночей, чтобы все заключенные девяносто девятого участка, и мужчины, и женщины, мочились мне на голову и гадили на лицо.

Воздух в комнате разредился от радости. Щека Мальчика дернулась восторженным тиком. Он бросил книжку с картинками на стол, вскочил на ноги и упер в меня ликующий взор:

– Ты в самом деле вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных? – И решительно добавил: – Отлично! Я тебя из лагеря отпускаю. Выбирай любое поле на двадцать ли кругом и сажай пшеницу. Если вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных, дам тебе лист красной промасленной бумаги, дам ножницы – вырезай хоть десять звезд, каждая размером с сито. А со звездами можешь идти куда пожелаешь, весь мир перед тобой открыт! Но если не вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных… – Мальчик задержался взглядом на блюде с пистолетом у края стола, снова посмотрел на меня, и в глазах его засквозил холод. – Если не вырастишь, придется тебе выстрелить в меня из пистолета, чтобы я упал грудью вперед, а потом похоронить на каком-нибудь пригорке, с солнечной стороны, головой на восток. – Договорив, Мальчик закусил губу и выжидательно уставился на меня.

Подумав, я торжественно кивнул Мальчику и веско сказал:

– Хорошо!