Текст книги "Четверокнижие"

Автор книги: Янь Лянькэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

5. «Мальчик небесный», с. 105–111

Побывали в окружном центре.

Окружной центр далеко. Окружной центр большой. В окружном центре высокие дома, фонари и улицы, по улицам бегают автобусы. Мальчик заявил повышенное обязательство – поставил план собрать пятнадцать тысяч цзиней пшеницы с каждого му, и в награду Мальчика повезли на собрание в окружной центр, и зал для торжеств в окружном центре оказался в несколько раз больше зала собраний в уездном центре, и почетные цветки – тоже больше. И сделаны из шелка. А шелковые цветки лучше бумажных.

В окружном центре сказали, настало время поставить небо с землей вверх тормашками, начать массовую выплавку чугуна и стали. Бросить все силы на стальное производство.

Сначала на девяносто девятом участке не плавили сталь. Наверху хотели, чтобы участок все силы сосредоточил на выращивании пшеницы и добился урожайности в пятнадцать тысяч цзиней. И еще на просторе старого русла следовало разбить опытное поле и добиться на нем урожайности в двадцать тысяч цзиней пшеницы с му. Чтобы весь народ Поднебесной вострепетал и стройными рядами приехал перенимать опыт.

Но теперь перед участком поставили задачу пробить небо и сотрясти землю, бросить все силы на стальное производство.

Вернувшись из окружного центра, Мальчик не стал объявлять о всеобщей выплавке стали. Мальчик сказал, наверху велели такого-то числа явиться на девяносто первый участок, который в тридцати ли от девяносто девятого. Будут давать представление. Такого-то числа идем смотреть представление. И спросили Мальчика:

– А можно не ходить?

– Можно, – ответил Мальчик, Кто пойдет, получит два цветка. Кто останется, сдаст два цветка.

И все пошли смотреть представление. Рано утром позавтракали. Обед получили сухим пайком, собрались и двинулись на запад. И твердь земная несла поступь строго на запад. Через тридцать ли солнце поднялось на середину неба, и впереди показался девяносто первый участок. Такие же казармы, такая же стена, такие же белые пересохшие солончаки и приподнятые над землей пшеничные поля, на три четверти состоящие из песка. Только одно отличие: у ворот участка, прямо перед солончаковым полем, стояли самодельные подмостки, а рядом с подмостками высились две плавильные печи, сложенные из сырца и глины, похожие на сельские известковые печи или горны для обжига кирпича.

Над подмостками висел лозунг: «Пробьем небо, сотрясем землю, догоним Англию, перегоним Америку!» Колючий строй иероглифов гордо реял на красном полотне. На красном полотне, растянутом между балками навеса. Навес горбился под зимним солнцем. И лучезарный свет покрывал девяносто первый участок позолотой. И люди топтались в позолоте, несколько сотен человек. Из всех окрестных участков. Из девяносто первого участка, девяносто четвертого, девяносто пятого, девяносто седьмого и девяносто восьмого. Больше тысячи человек. Густая толпа. И крестьяне из соседних деревень. Старики, дети, больше тысячи человек, все топтались у подмостков. Деревья тянули к небу репродукторы.

И вот, началось собрание. Первый пункт программы – церемония розжига плавильных печей, приехало начальство сверху, чтобы провести торжественный розжиг. Загрохотали петарды. Под грохот петард печи набили дровами, дрова полили керосином, начальство зажгло огонь. Дрова вспыхнули с треском, пламя взвилось до самого неба. И земная твердь сотряслась от ликующих криков и бурных рукоплесканий. Затем начальство произнесло речь. А третьим пунктом было представление, показывали спектакль. Спектакль, который ставили в главном штабе. Пьеса с сюжетом. Действие развертывалось вокруг преступника, который срывал государственное строительство, – некий профессор, затаивший лютую ненависть к молодой республике. Однажды в окружном центре заявили план собрать восемьсот цзиней пшеницы с каждого му, а профессор сказал, что планировать следует не больше ста восьмидесяти цзиней с му. В окружном центре заявили план собрать пять тысяч цзиней пшеницы с каждого му, а он сказал, что даже двести цзиней пшеницы с одного му можно получить только на орошаемых полях. В окружном центре заявили план собрать восемь тысяч цзиней пшеницы с му, а он сказал, что всю жизнь занимается агрономией и семеноводством и доподлинно знает, что даже в лучших хозяйствах США, Англии, Франции и Германии невозможно добиться урожая в восемьсот цзиней пшеницы с му. И в окружном центре повели с ним борьбу. Приступили к идеологическому перевоспитанию. Чтобы он признал достижимость плана по сбору восьми тысяч цзиней пшеницы с му. Во время идеологического перевоспитания началась массовая выплавка стали, и при виде пылающих печей профессор неведомо почему заплакал. Люди решили – он устал, проявили гуманизм, отпустили преступника в казарму, а он улучил момент и сбежал, но товарищи – активные, сознательные и почти перековавшиеся – схватили беглеца, и тогда выяснилось, что преступник – не просто закоренелый контрреволюционер, у него еще и брат работает в США профессором. Нашли при нем письмо от американского брата. Сюжет пьесы с начала и до конца следовал реальным событиям. А концовка была такая: профессор сделал вид, будто раскаялся и признал вину, но сам тайком написал американскому брату письмо, в котором возводил поклеп на молодую республику. Но перевоспитавшиеся солагерники, насквозь видевшие его закоснелую лицемерную натуру, поклялись, что не пощадят негодяя и выведут его на сцену для исполнения приговора.

Таков был сюжет.

Таков спектакль.

И в самом конце – под ликующие крики прогрессивных товарищей – актеры вывели врага на подмостки для исполнения приговора, поставили его на колени у края сцены. Ткнули винтовкой ему в затылок и крикнули публике:

– Решайте, что с ним делать?

– Расстрелять! Расстрелять! – загудела публика.

Со сцены еще громче крикнули:

– Взаправду расстрелять?

Зрители расхохотались. Вскинули кулаки, затрясли кулаками:

Взаправду! Взаправду расстрелять!

Раздался треск, и дуло винтовки у профессорского затылка задымилось, а сам он повалился на помост, будто мешок с мукой. Внизу решили, что спектакль продолжается, но тут по доскам поползла настоящая кровь. А беглый профессор бухнулся с подмостков на землю, подергался в судорогах, вытянул руки с ногами и больше не шевелился.

Не шевелился. И спектакль закончился.

Внизу повисла такая тишина, словно там никого не было.

За все тридцать ли обратной дороги ни один человек из девяносто девятого участка не проронил ни слова. В деревне вдалеке виднелись дымки, люди готовили ужин. Слышалось, как трещит дым, касаясь закатных лучей. И как стучат шаги по земле. Мерный стук, глухой треск падал на земную твердь, точно люди отбивали ладонями дробь по холодной земной тверди. Твердь земная была пустынна. Пустынна, необъятна, и звуки тонули в чреве ее.

И сказал Мальчик:

– Хорошо они сыграли, расстрел получился как настоящий.

И позади садилось солнце. И люди вернулись на свой участок. И начали плавить сталь. Будешь плавить сталь – получишь в награду красные цветки, откажешься – будешь наказан.

Глава четвертая

1. «История преступных деяний», с. 53

После представления революционная обстановка круто изменилась, на фоне общего благополучия наметилось смутное волнение и беспокойство, – увидев настоящий расстрел, произведенный на подмостках девяносто первого участка, люди практически лишились дара речи. За ужином никто больше не переговаривался, не рассуждал на сторонние темы. Не зря говорят, в преддверии грозы комнаты наполняются ветром. Почему все притихли? Не иначе как революционное представление на девяносто первом участке потрясло души, которым только предстоит перековаться, и именно это потрясение свидетельствует о необходимости проведения дальнейшего перевоспитания. Особенно для Ученого – за согласие плавить сталь Мальчик наградил его одним бумажным цветком, но когда Ученый принимал из рук Мальчика награду, вместо радости в его улыбке сквозили ирония и насмешка. Гадкая улыбочка Ученого не укрылась от моего зоркого взгляда. Я видел, как Ученый держит цветок двумя пальцами, словно бесполезный клочок бумаги, который не стоит даже взгляда. А отойдя в сторону, он смял цветок, бросил на землю и растоптал. Ученый думал, его выходка останется незамеченной. Но я все видел. Растоптанный цветок доказывает, что Ученый затаил в душе недовольство. До самого ужина он понуро молчал, крепко о чем-то задумавшись. Очевидно, помыслы Ученого нечисты, в душе его зреет протест против революционной ситуации, иначе с чего бы он был так молчалив и подавлен? И прошу обратить особое внимание на разговор Ученого со старым преступником Лингвистом:

– Не верится, просто не верится, – вздыхал Лингвист, вспоминая представление на девяносто первом участке.

– С ума сошли, – хмыкнул Ученый. – Всей страной.

– Кто-то должен написать письмо наверх, чтобы они положили этому конец.

– Я напишу, – подумав, сказал Ученый. – А ты подпишешься?

До перевоспитания старый преступник занимал пост главы государственного Института языкознания, руководил составлением всех словарей, которые выходили в нашей стране, но теперь слов у него не осталось. Поймав испытующий взгляд Ученого, Лингвист повесил голову.

За ужином Ученый и Лингвист больше не сказали друг другу ни слова.

Короткий разговор состоялся вскоре после начала ужина, Ученый и Лингвист вынесли свои чашки из столовой и уселись на камнях в пятнадцати метрах левее входа, поодаль от них сели ужинать Лаборант и еще несколько заключенных. Доношу до сведения начальства и партии: если наверх поступят жалобы, очерняющие патриотический энтузиазм на местах, вероятнее всего, писали данные жалобы Ученый вместе с Лингвистом.

2. «История преступных деяний», с. 64 (приводится в сокращении)

Вчера цветков у Лаборанта было всего одиннадцать, а сегодня утром стало уже тринадцать, притом что за ночь Лаборант не продемонстрировал никаких достижений, не отличился ни словами, ни поступками. Откуда же взялись два цветка? Украл или присвоил себе чужую пропажу? Надеюсь, наверху не оставят данный вопрос без внимания и тайное станет явным. Если Лаборант украл или присвоил чужие цветки, его следует примерно наказать, конфисковать все награды и на несколько дней усадить за самокритику – такое наказание послужит предупредительным выстрелом, чтобы остальные заключенные выработали по отношению к красным цветкам честную и активную позицию, потому как награды должны быть заслужены поступками, которые свидетельствуют об искреннем желании перековаться, а не путем обмана коллектива и начальства.

3. «История преступных деяний», с. 66 (приводится в сокращении)

Когда на поливе пшеницы все заключенные отдыхали у края поля, Докторша уселась в стороне, достала из кармана медицинские ножнички, подстригла ногти, после чего подобрала с земли бумажный клочок и вырезала из него пятиконечную звезду размером с ладонь, затем оглядела звезду со всех сторон и выбросила.

Следует быть начеку, ведь Докторша мастерски умеет вырезать из бумаги – изготовить пятиконечную звезду для нее не составит труда, и, если однажды она с пятью звездами отправится на свободу, надлежит обстоятельно выяснить, каким образом она получила свою награду. И еще: откуда у нее медицинские ножницы? До перевоспитания Докторша работала в больнице, и есть ли другое объяснение появлению этих ножниц, кроме того, что она воспользовалась служебным положением и присвоила себе казенный инструмент?

4. «История преступных деяний», с. 70–71

Должен признаться со всей откровенностью, в предыдущих главах «Истории преступных деяний» я дважды отмечал, что Пианистка насквозь пропитана буржуазным духом, называл ее типичной представительницей буржуазной творческой интеллигенции, и, возможно, в моих словах имелось некоторое преувеличение. Я указывал на мелкобуржуазные настроения Пианистки, заметив ее чрезмерное увлечение романом «Дама с камелиями», а кроме того, большую часть книг Пианистки (пока в женской казарме никого не было, я зашел проверить, что она прячет под подушкой) составляют биографии иностранных композиторов («Жизнь Бетховена», «Шопен» и др.), обернутые в специальную прозрачную пленку, что указывает на буржуазный образ мыслей, раболепие перед иностранщиной, низкопоклонство перед Западом и серьезные идеологические ошибки. Но сейчас я должен со всей честностью и откровенностью признать свою оплошность: я слишком рано сделал выводы о Пианистке, и выводы мои имели предвзятый характер. Когда весь участок отправился копать котлованы и складывать плавильные печи, мне пришлось вернуться в казарму за молотком, и, пока никого не было, я зашел к женщинам, – среди книг, которые Пианистка прячет под койкой и под подушкой, обнаружились не только запрещенные издания, но и целый ряд изданий из списка разрешенных к чтению, в частности «Грозный рев Хуанхэ» и «Человек – хозяин неба», обернутые в специальную прозрачную пленку. И особо стоит отметить, что Пианистка сняла обложку с «Дамы с камелиями» и теперь хранит в ней книгу «Материализм». Как известно, в капле воды отражается море, по малому можно судить о большом, по легкому – о тяжелом: на примере обложки хорошо видно, как пролетариат одерживает победу над буржуазией, буржуазный образ мыслей Пианистки постепенно выправляется, а выводы, сделанные мною ранее, были слишком поспешными и несправедливыми.

Со всей откровенностью сознаюсь в своей ошибке, поскольку не хочу, чтобы наверху раньше времени внесли Пианистку в список преступников, подлежащих усиленному перевоспитанию, ведь она встала на путь исправления и перековки. Меня тревожит только, что Пианистка слишком много времени проводит с Ученым: как бы эрудиция Ученого не вскружила ей голову, не сбила с пути перековки в нового человека. А справедливы ли мои опасения, станет понятно во время массовой выплавки стали.

Глава пятая

1. «Старое русло», с. 69–81 (приводится в сокращении)

Так начала выплавляться сталь, на зависть всему миру, яростно и неудержимо. И энтузиазм трудящихся на девяносто девятом участке разгорелся, точно костер, в который плеснули керосина. Поначалу, узнав про массовую выплавку стали, люди только равнодушно усмехались, и казалось, будто зону перевоспитания затянуло бескрайней пеленой скептицизма и глумления. Но когда дошло до дела и Мальчик выделил каждому отряду по две или три плавильные печи, никто больше не смеялся, люди поверили, что массовая выплавка стали – это всерьез и надолго. Сначала нас отвели на экскурсию в соседний участок, показали спектакль с настоящим расстрелом. Потом отвели на экскурсию в деревню за шестьдесят ли от девяносто девятого участка, показали плавильные печи, которые крестьяне сложили на околице, и там мы увидели, как деревенские подвозят к печам домашние котелки, поварешки, ведра, тазы, старые мотыги и зубила, ненужную проволоку, свинцовые грузики, поднимают, ссыпают в печь, разводят огонь. В топку днем и ночью подкладывают дрова и уголь. Пламя с громким воем рвется из печи к самому небу. Деревенские без устали подбрасывают дрова, пламя в печах бушует, и через день или два железо начинает плавиться, мотыги превращаются в раскаленную жижу, заступы кажутся вырезанными из мокрой красной бумаги, и даже молотки с топорами в огне становятся мягкими, точно печеный батат. Спустя три дня инструменты в печи теряют прежние очертания и превращаются в жидкое железо, а к вечеру третьего дня пламя гасят, сырцовую заслонку сверху убирают, одни печи остывают сами, другие поливают холодной водой, и наружу столбом валит густой горячий пар, а еще через пару дней, когда печь достаточно остынет, крестьяне открывают дверцу, и миру является синеватый стальной блин величиною с мельничный жернов.

И воловья повозка доставляет два малых стальных блина и один большой в поселковую управу за несколько десятков ли от деревни.

Оттуда сталь отправляют в уездный центр.

Оказалось, выплавка стали – вовсе не тайна за семью печатями. И девяносто девятый участок, разбившись на отряды, сложил к востоку от лагерной стены шесть плавильных печей, собрал всю железную утварь, которую только можно было найти на участке, – мотыги, лопаты, топоры, заступы, кирки и старую проволоку, давно пылившуюся в кладовой. Часть инструментов оставили, а все ненужное отправили в печи, развели огонь, честь по чести, и спустя несколько дней в наших печах тоже выплавилась сталь.

Через две недели из главного штаба приехала подвода забирать выплавленную сталь, в награду наш участок получил пятьдесят цзиней жирной свинины и тридцать цзиней говядины и баранины. Так с чистого листа началась новая глава нашей жизни, мы выплавляли сталь, пировали мясом, проводили холодную зимнюю пору в веселой суете, в радостных хлопотах, и каждый день был точно новогодний праздник. Мужчины поделились на три группы, одна дежурила у печей, вторая искала металл, который можно отправить на переплавку. Третья разбредалась по простору старого русла, рубила деревья, носила дрова. У женщин было две группы, одна дежурила в столовой и готовила еду на весь участок, вторая вместе с мужчинами ходила за дровами или искала железную утварь. Если среди дня было нечем заняться, в казарму никто не возвращался, люди грелись у печей, беседовали, играли в карты и шахматы, а вместо фигур брали камешки. Однажды кто-то принес к печи здоровенный клубень батата с красной кожурой и золотым нутром, закопал клубень в горячую золу остывающей печи, и через полчаса воздух окрасился золотистым запахом печеного батата.

Вдруг Лаборант потянул меня в сторону, отвел за печь и заговорщицки прошептал:

– Гляди, Пианистка сейчас отдаст свой батат Ученому.

Я недоверчиво на него покосился.

– Вот увидишь, – сказал Лаборант.

Если смотреть в просвет между двумя печами, лучи закатного солнца напоминают разлитую по земле красную жижу. Некогда белые солончаки вытоптаны ногами заключенных, смешаны с черной землей, которую заключенные тащат на подошвах с пересохших по осени водостоев. Закатные лучи окрашивают серые пески бурым, а в ярко-оранжевом свете печного пламени бурый пурпур песков и лиц отливает цыплячьей желтизной, и только лицо Пианистки выделяется среди прочих. На ней короткая алая курточка без пятнышка грязи, шея повязана серым шерстяным шарфом. Когда Пианистка только появилась на девяносто девятом участке, ее блестящие волосы были коротко подстрижены по городской моде, но теперь на спине у нее красуется толстая коса. Пианистка действительно стояла позади Ученого. Ученый играл в карты, на лбу у него дрожала бумажка[10]10
  После каждого кона проигравший в карты в качестве наказания приклеивает себе к лицу бумажную полоску.


[Закрыть]. Пианистка стояла позади, и красный румянец не мог скрыть нежной и сочной белизны ее кожи – солнце и ветер старого русла будто вовсе не касались ее лица. Пианистка постояла немного, наблюдая за игрой, потом присела на корточки и незаметно положила в карман Ученого кусок батата. Не слышал, что сказал Ученый, но вскоре он сунул карты соседу, вышел из круга и направился к крайней печи – там огляделся по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и принялся за батат, устроившись между печью и поленницей.

– Видел? – сказал Лаборант.

Я кивнул.

– Я не первый месяц за ними наблюдаю. И тогда, в кустах на посевной, это они лежали. – Лаборант потянул меня еще дальше в сторону, спрыгнул в солончаковую ложбину, и я последовал его примеру. – Сегодня ночью Ученый дежурит у второй печи. Встречаемся ровно в полночь, – если и на этот раз их упустим, я себе голову откручу.

Я пристально посмотрел в оживленное лицо Лаборанта.

– Я узнавал, за поимку нарушителей полагается как минимум двадцать малых цветков. Двадцать малых цветков можно обменять на четыре больших цветка. – Лаборант вытащил руку из кармана и посчитал на пальцах, распялив ладонь, и пальцы его подрагивали от волнения. – Только сразу договоримся, на этот раз я не согласен делить награду шесть к четырем. Поделим семь к трем, даже так: я заберу пятнадцать цветков, а тебе достанется пять, то есть три к одному.

Лаборант уставился на меня:

– Тебе ничего делать не надо, только побыть свидетелем.

Я застыл на месте.

– Так пойдешь? Если не хочешь, желающий быстро отыщется. Всего и дела – ночью к печам прогуляться.

Я неотрывно глядел на блестящую косу Пианистки.

– Пойдешь? – Лаборант резко выпрямился. – Впрямь отказываешься?

Я тоже встал, посмотрел в лицо Лаборанта, оглядел простор вдали, скользнул взглядом по Ученому, который возвращался, доев свой батат, и решительно кивнул:

– Пойду!

Так все и решилось. Перед самым закатом из столовой послышался свисток к ужину, люди весело вскочили на ноги, точно сытые воробьи. И стайками потянулись к казармам, а дежурные сели у своих печей ждать, когда им принесут ужин. И у второй печи действительно остался Ученый. На прощание он помахал рукой заключенному, которого сменил на посту, велел нести скорее ужин, тот кивнул в ответ, но я заметил, что Пианистка тоже обернулась к Ученому и кивнула.

И все ушли.

У печей мигом стало тихо, как на озере после половодья. Последние лучи заката ложились на землю мелкими блестящими мазками, будто капли мороси. Яркое зарево, клубы белого дыма с треском рвались наружу, пламя напоминало шелковое полотно, покрывающее печные головы. Звук шагов заключенных удалялся, укрывался за стеной и почти смолк, у печей осталось одно безмолвие, казавшееся еще прозрачнее после царившего здесь недавно веселья. Я шел к казармам вместе со всеми, но у поворота замедлил шаг, остановился и вдруг быстро повернул обратно к печам, прямо к Ученому.

Он смотрел, как я приближаюсь.

– Отмени сегодня свидание с Пианисткой, – я резко остановился напротив Ученого и сказал, истончив голос в терновый стебелек, что проклевывается между камнями. – Вас заметили. Если поймают, до конца жизни отсюда не выберетесь.

Ученый побледнел до синевы.

Договорив, я быстро зашагал обратно и сразу исчез в безбрежном зареве заката.