Текст книги "Столица на краю империи (СИ)"

Автор книги: Ян Бадевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 27

Я сел, прислушался к ощущениям.

Голова раскалывалась.

Комната была погружена во мрак, единственным источником света служил фонарь за окном. Ну, и небо. Звёзды поблекли, луна едва просматривалась.

Повернув голову, я увидел на кровати посредника.

Мужик спал.

Нашарив левой рукой рюкзак, я подтянул его к себе. Хоть убейте, не помню, когда его снял. Расстегнув «молнию», начал проверять содержимое. Кусаригама, кошелёк, прибор ночного видения – всё на месте.

А что с кромсателем?

Цилиндр закатился под кровать, и я потратил определённые усилия, чтобы до него добраться. Проверил работу, выдвинув клинок. Убрал в чехол и выпрямился.

Голова закружилась.

Упёршись ладонью в стену, я постоял несколько минут, наблюдая за растекающимися по сетчатке чёрными пятнами. Когда немного полегчало, вышел на балкон.

Город спал.

По улице никто не ходил.

И единственной машиной, которую я заметил на противоположной стороне улицы, был автоморф Каримова. Я узнал его сразу, потому что эту модель Лука выбирал постоянно.

В глубине души затеплилась надежда.

Добрый Эх внизу, вещи в рюкзаке.

Остаётся проверить ещё одну деталь.

Оля?

Поначалу я решил, что телепатический запрос ушёл в пустоту.

Но потом прозвучало:

Я на связи, ваше благородие.

Опять ты со своим благородием. Долго не получалось со мной поговорить?

Всю ночь. Паша хотел отправить Мусаева, но передумал. Он всё делает по приказу, а вы молчали.

Так, ясно. Передай Каримову, что я сейчас спущусь.

Принято.

И прыгунов сюда. Пусть вынесут лежащее тело и запихнут к нам в автоморф.

Будет исполнено.

Пока всё шло нормально.

Оказавшись на улице, я неспешно направился к машине. Добрый Эх всё затонировал и понять, что происходит внутри, было невозможно.

Приблизившись к автоморфу, я постучал в боковое стекло.

Дверь со щелчком открылась.

Заглянув внутрь, я убедился, что Лука на месте. Да и Хорвен никуда не делась – парила в задней части салона.

– Наконец-то! – обрадовался каббалист. – Ты куда запропастился?

Я сел в пассажирское кресло и захлопнул дверь.

– Долго рассказывать.

– А у нас времени хватает, – улыбнулся Каримов.

Нехорошо так улыбнулся.

Я послал мысленный запрос гончей, но ответа не получил.

Салон автомобиля смазался от скорости, а я рухнул в бездну. Даже пикнуть не успел. Падение растянулось на несколько долгих секунд, и я уж решил, что сейчас разобьюсь, но не судьба.

Реальность сложилась в новую картинку.

До моего слуха донёсся грохот железнодорожного состава.

Охренеть. Я сидел в вагоне метро, за окнами чернел тоннель, а вокруг сидели весьма неоднозначные персонажи. Читающий «Таймс» джентльмен в старомодном котелке. Гигантская ящерица с шаурмой в лапе. Гном, деловито натачивающий лезвие своего топора. Доберман в очках. Старушка в костюме человека-паука.

Картина Репина «Приплыли».

Поезд качнуло, и старушка в костюме человека-паука ткнула меня в бок острым локтем.

– Молодой человек, вы выходите? – прошамкала она.

– Не знаю, – честно ответил я. – А куда мы едем?

– Как куда? В центр. На работу.

– На какую работу?

Она посмотрела на меня с подозрением, поправила маску, съехавшую на глаза.

– Слыхала я эти разговорчики. Молодёжь совсем обленилась. Я в вашем возрасте знаете как пахала? Паутину мотала с пяти утра до одиннадцати ночи. А теперь – не знаю, куда едем. Стыдно.

Ящерица через проход оторвалась от шаурмы, плотоядно облизнулась и уставилась на меня немигающим рептильным взглядом.

– Чего вылупилась? – спросил я.

– Вкусно пахнешь, – ответила она. Голос у ящерицы был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. – Людьми пахнешь. Настоящими.

– А ты, значит, ненастоящая?

Ящерица обиженно отвернулась и принялась сосредоточенно жевать шаурму. Из пасти вывалился кусок мяса, упал на пол, мгновенно исчез в темноте под сиденьем. Оттуда донеслось чавканье.

Гном перестал точить топор, внимательно посмотрел на меня.

– Ты новенький? – спросил он.

– В каком смысле?

– В прямом. Не местный. Я всех местных знаю. Грымза вон, – он кивнул на старушку, – тридцать лет ездит. Дракоша, – кивок в сторону ящерицы, – вообще с открытия линии. Пёс в очках – профессор, каждое утро на лекции катается. А тебя первый раз вижу.

Я присмотрелся к доберману. Пёс действительно сидел с важным видом, положив лапу на кожаную сумку, и делал вид, что читает газету. Очки держались на носу криво, но, кажется, это его не смущало.

– Я вообще-то в Никосии был, – сказал я. – Только что.

– Где? – переспросил гном.

– На Кипре.

Гном переглянулся с ящерицей. Та пожала плечами – насколько вообще плечами могут пожать существа без чётко выраженной плечевой кости.

– Не знаю такой станции, – сказал гном. – Кольцевая? Ветка на Сокольники?

– Другая страна, – пояснил я. – Государство.

– А-а-а, – протянул гном. – Ты, значит, из дальнего зарубежья. Бывает. У нас тут тоже недавно один из Канады приехал. Всё удивлялся, почему у нас метро ходит, а не лоси. Говорил, у них там лоси вместо метро. Я сначала не верил, а потом думаю – мало ли.

Поезд затормозил, двери открылись. В вагон ввалилась толпа. Рыцари в доспехах, женщина с головой медузы Горгоны (змеи шевелились, шипели, пытались кусать соседей), три клоуна с непомерно длинными носами и существо, которое я постеснялся разглядывать, потому что оно состояло из одних щупалец и глаз.

Гном ловко задвинул топор под лавку, чтобы никого не задеть.

– Час пик, – объяснил он. – Сейчас начнётся.

– Что начнётся?

Вместо ответа гном ткнул пальцем в потолок.

Я поднял голову.

Потолка не было. Там, где должен быть пластик или металл вагона, простиралось ночное небо, усыпанное звёздами. Огромная луна висела прямо над нами, такая близкая, что, казалось, можно дотянуться.

– Красиво, – сказал я.

– Ага, – согласился гном. – Дизайнеры постарались. В прошлом году ремонт делали, так всё небо прозрачным сделали. Говорят, бюджет освоили.

Поезд снова тронулся, и вместе с ним тронулись звёзды. Они поплыли назад, смазываясь в длинные светящиеся полосы. Кто-то из пассажиров зааплодировал.

– Пассажиры! – раздалось из динамиков. – Станция «Сновидения-2». Переход на линию «Бессознательного» и выход к морю фантазий. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Лабиринт Морфея».

Двери закрылись, и вагон резко дёрнулся. Гном схватился за поручень, ящерица выронила шаурму, доберман пролаял что-то нечленораздельное.

– Давно пора этот участок ремонтировать, – проворчала старушка. – Каждый день трясёт. При Морфее такого не было.

– При ком? – переспросил я.

– При Морфее. Прежнем начальнике линии. Он порядок любил. А этого нового – Гипноса – разве начальником можно назвать? Мышь летучая, прости господи.

Я решил не уточнять, почему мышь летучая – это оскорбление.

Гном вдруг пододвинулся ближе, понизил голос:

– Слышь, новенький. Ты это, поосторожнее тут. Вопросы лишние не задавай. Вид у тебя подозрительный.

– Чем это я подозрительный?

– Слишком настоящий, – сказал гном. – Остальные вон, – он обвёл рукой вагон, – понарошку. Спят где-то там, – неопределённый жест в сторону, – а здесь ездят. А ты… от тебя реальностью разит за версту.

Он понюхал воздух, сморщился.

– Аж глаза щиплет.

Я принюхался к себе. Ничем особенным не пахло. Обычный я. Пот, пыль, немного крови с разодранных ладоней. Хотя, нет. Ладони давно зажили.

– И что мне делать? – спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами гном. – Я тут вообще-то топоры точу. Это моя работа. Сплю и точу. Удобно: и делу время, и потехе час. А ты сам-то понял, что спишь?

– В том-то и дело, – сказал я. – То сплю, то не сплю. Порошок какой-то нюхнул. Говорят, божественная пыльца.

Гном присвистнул.

– Ну ты даёшь. Это же штука сильная. Её сам Гипнос варит. Говорят, после неё можно так глубоко нырнуть, что не вынырнешь.

– Мне уже говорили.

– И кто говорил?

– Мастера. Сонные.

Гном резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки.

– Ты с ними дело имел? – голос его дрогнул. – Слышь, я ничего не знаю. Я тут вообще случайно. Топоры точу и всё.

– Да не бойся ты, – успокоил я. – Они мне вечность обещали. В конструкте.

– Вечность? – гном побледнел так, что даже борода стала казаться светлее. – Это надолго.

Поезд снова затормозил.

Двери открылись, и в тамбуре я увидел знакомую фигуру. Патекатль собственной персоной. Стоял, прислонившись к поручню, и улыбался.

– Прокатишься? – спросил он. – Дальше интереснее.

Гном вжался в лавку, закрыл лицо руками. Ящерица забилась под сиденье. Даже доберман перестал делать вид, что читает, и тихо заскулил.

– А если не хочу? – спросил я.

– Хочешь, – ответил Патекатль. – Очень хочешь. Просто ещё не знаешь об этом.

Я встал, чувствуя, как ноги сами несут меня к выходу. Сопротивляться этому движению было так же бесполезно, как пытаться остановить дыхание.

За дверями вагона простиралось поле. Бесконечное, до горизонта, заросшее маками. Цветы покачивались на ветру, и каждый мак, казалось, смотрел на меня, моргал алым глазом.

Патекатль шагнул в поле, поманил за собой.

– Идём. Вечность ждёт.

Я обернулся. Поезд стоял на месте, двери всё ещё открыты. Из вагона на меня смотрели десятки глаз. Гном, ящерица, старушка, доберман, рыцари, медуза Горгона, клоуны, щупальцевое нечто. Все молчали, затаив дыхание.

Потом двери закрылись, и поезд умчался в тоннель, оставив меня одного на краю бескрайнего макового поля.

– Что дальше? – спросил я.

Патекатль указал на далёкие то ли руины, то ли остатки крепостной стены, то ли фундамент древнего сооружения. И растаял в воздухе.

Я сделал шаг, потом другой. Маки расступались передо мной, будто живые, и тут же смыкались за спиной, отрезая путь назад. Через минуту я уже не видел ни тоннеля, ни рельсов, ни даже намёка на то, что здесь когда-либо проходила железная дорога.

Только маки.

Бесконечные, красные, с чёрными сердцевинами-зрачками.

Они смотрели.

Всегда смотрели.

– Любопытные какие, – сказал я вслух, чтобы хоть что-то сказать.

Один мак качнулся особенно близко, и мне показалось, что я слышу шёпот. Неразборчивый, но настойчивый. Что-то вроде «сссюдааа» или «ссстой».

– Стою, – ответил я. – Дальше что?

Мак замолчал.

Я пошёл дальше.

Через некоторое время поле кончилось так же внезапно, как началось. Просто в какой-то момент я перешагнул невидимую границу, и цветы остались позади. А впереди…

Впереди был город.

Я остановился, пытаясь осмыслить увиденное.

Город был Самаркандом. То есть он был похож на Самарканд настолько, что сомнений не возникало. Бирюзовые купола мечетей, минареты, уходящие в небо, глиняные дувалы, узкие улочки, уводящие в лабиринт старого города.

Но были нюансы.

Первый нюанс обнаружился сразу за невидимой границей поля. Здесь стоял указатель. Самый обычный, дорожный, синий, с белой надписью. На указателе значилось:

САМАРКАНД – 0 км

БУХАРА – 300 км (или 300 лет, смотря как повезёт)

ДО ЧИСТОГО ЧЕТВЕРГА – рукой подать

ДО ВЫХОДА ИЗ СНА – не пытайтесь, всё равно не выйдет

Ниже кто-то маркером приписал: «Здесь был Вася. 1985 год. Проснитесь, Вася, вас дома ждут». И чужим почерком ниже: «Не ждут. Я проверил. 1987 год».

Я почесал затылок и двинулся к городу.

Ворота, через которые полагалось входить, отсутствовали. Вместо них зиял проём, завешанный ковром. Ковёр был старый, пыльный, с выцветшим рисунком, на котором угадывались сцены охоты. Барсы терзали оленей, всадники стреляли из луков в барсов, пешие воины добивали всадников – в общем, полный сюр.

Я отодвинул ковёр и шагнул внутрь.

И оказался на базаре.

Шум, гам, крики, запахи – всё смешалось в единый вал, который обрушился на меня изо всех сил. Продавцы вопили, расхваливая товар, покупатели торговались, где-то играла музыка, где-то ревел ишак, где-то женщина громко бранилась на непонятном наречии.

– Помидоры! Помидоры! – орал мужик в тюбетейке. – Свежие, только с куста!

Я посмотрел на его лоток. Помидоры были синие. Ярко-синие, как небо над пустыней.

– Они… того? – спросил я, кивнув на товар.

– Чего? – не понял мужик.

– Синие.

– А, это сорт такой, – отмахнулся торговец. – «Самаркандский сапфир». Сто граммов съешь – неделю спать не будешь. Килограмм съешь – вообще не проснёшься. Будешь брать?

– Я вообще-то уже не сплю, кажется, – сказал я. – Или сплю. Сам запутался.

– Тогда тем более бери, – обрадовался мужик. – Во сне всё полезно. Калории не считаются, фигура не портится. Вон, посмотри на него.

Он ткнул пальцем в сторону, где у прилавка с лепёшками стоял необъятных размеров мужчина в халате. Мужчина ел лепёшку, запивая её из огромной пиалы, и с каждым глотком становился всё больше. Буквально – я видел, как он раздувается, как воздушный шар.

– Абдулла, – пояснил торговец. – Третий год спит. Скоро через ворота не пролезет. Но ему нравится. Говорит, во сне можно себе позволить.

Абдулла откусил ещё кусок лепёшки и довольно улыбнулся.

Я зашагал дальше, лавируя между прилавками.

Торговали здесь всем. Золотом, тканями, специями, оружием, магическими артефактами, снами (да, я видел лавку с надписью «СНЫ ОПТОМ И В РОЗНИЦУ. ДОСТАВКА ДО ПОДУШКИ»), временем, воспоминаниями и даже тем, чему я не мог подобрать названия.

В одной из лавок сидел старик и продавал пустоту. Просто пустоту в стеклянных банках. На банках были этикетки: «Пустота космическая. Вакуум. Настоящий», «Пустота бытовая. Для заполнения пустых разговоров», «Пустота экзистенциальная. Дорого».

– Экзистенциальную за сколько возьмёте? – спросил старик, заметив мой взгляд. – Товар редкий, сам ловил.

– Где? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– В головах у философов, – старик понизил голос. – Они её производят в промышленных масштабах, сами не замечая. А я собираю. Перерабатываю. Фасую.

– И много наторговали?

– Да так, – старик махнул рукой. – На сны хватает. Я же здесь не по-настоящему. Сплю.

– А где по-настоящему?

– В Самарканде, – старик показал на окружающее. – Это сон. А настоящий Самарканд – там, – он махнул рукой куда-то за спину. – Или здесь. Я уже путаю.

Он вздохнул и отвернулся к своим банкам.

Я пошёл дальше.

Улочка вывела меня на площадь. В центре площади возвышался минарет. Только это был не просто минарет – это была башня, сложенная из часов. Тысячи, миллионы часов. Наручных, настенных, напольных, песочных, солнечных, даже огненных – я видел такие в музеях, где время измеряли сгоранием свечи.

Часы тикали. Все разом. И каждый показывал своё время.

На одних было три часа дня, на других – полночь, на третьих стрелки крутились как бешеные, на четвёртых стояли намертво.

– Башня Времени, – раздался голос сбоку.

Я обернулся. Рядом стоял человек в чалме, настолько длинной, что конец её волочился по земле и терялся где-то в переулке.

– Местная достопримечательность, – продолжил он. – Говорят, если собрать все часы мира в одном месте, время сойдёт с ума. Мы собрали.

– Зачем?

– А почему нет? – удивился человек. – Во сне можно всё.

Из переулка выбежала группа людей. Они гнались за своим хвостом. Буквально. У каждого из спины рос длинный пушистый хвост, и каждый пытался этот хвост поймать. Крутились на месте, падали, вставали, снова крутились.

– Кошачьи люди, – пояснил мой собеседник. – Им кажется, что если поймают хвост, то проснутся. Но не просыпаются. Потому что хвост – это часть их самих. Замкнутый круг.

Я посмотрел на башню. Часы тикали всё громче, и в этом тиканье мне начали слышаться слова.

«Тик-так-тик-так-ты-здесь-навсегда-тик-так-не-выйдешь-тик-так».

– Красиво поёте, – сказал я башне.

Часы обиженно замолчали.

– Не любит критику, – вздохнул человек в чалме. – Обидчивая.

Из-за башни выехал караван. Верблюды, нагруженные тюками, мерно покачивались, ступая по брусчатке. Погонщики в халатах что-то напевали. Я присмотрелся к тюкам. В каждом сидел человек.

– Что везёте? – спросил я у ближайшего погонщика.

– Сновидцев, – ответил тот. – Которые заснули слишком глубоко. Не могут проснуться. Мы их к Мулло возим.

– К кому?

– К Мулло-Сноходцу. Он их лечит.

– Лечит? Как?

– По-разному, – погонщик пожал плечами. – Кого будит, кого ещё глубже закапывает. Смотря сколько заплатят.

Один из тюков зашевелился, из него высунулась голова. Мужчина лет сорока, заспанный, с красными глазами.

– Ты тоже спишь? – спросил он меня.

– Похоже на то.

– Не высовывайся, – посоветовал он. – А то схватят и в тюк.

– Кто схватит?

– Мастера. Они тут всё контролируют. Базар, башню, караваны. Говорят, это их город.

Я хотел спросить подробнее, но погонщик дёрнул верёвку, и голова исчезла внутри тюка.

Караван проследовал дальше, скрывшись за поворотом.

– Много вас тут таких, – сказал человек в чалме. – Ходят, спрашивают. А ответы – вон они, – он кивнул на небо. – Видишь?

Я поднял голову.

На небе, среди облаков, висели буквы. Огромные, светящиеся, они складывались в слова. Только слова были незнакомые, то ли арабская вязь, то ли что-то древнее, забытое.

– Что там написано? – спросил я.

– А ты не знаешь? – удивился человек. – Это же твой сон. Ты должен знать.

– Я не знаю.

– Тогда не скажу, – он обиженно отвернулся и начал наматывать свою бесконечную чалму на руку.

Я огляделся.

Площадь жила своей жизнью. Дети гоняли мяч, сделанный из мыльных пузырей (мяч лопался, дети собирали его заново), старики сидели на скамейках и курили кальяны, из которых вместо дыма вылетали бабочки. Женщины в ярких платьях торговались с продавцами, покупая воздух (я видел, как одна из них протянула монетку, и торговец завязал в платок порцию ничего). Где-то играла музыка, но инструментов не было видно – мелодия лилась прямо из стен, из мостовой, из воздуха.

И вдруг я заметил кое-что странное.

Все эти люди – торговцы, покупатели, дети, старики, погонщики – они были немного прозрачными. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия. Если не присматриваться, не видно. Но стоило сосредоточиться, и становилось ясно: сквозь них просвечивает фон.

Кроме меня.

Я был плотным. Настоящим. Как кусок гранита в мыльном пузыре.

– Гостиница, – сказал я вслух. – Мне нужна гостиница.

– Зачем? – спросил человек в чалме, уже успевший намотать половину своей бесконечности на руку.

– Поспать.

– Так ты и так спишь.

– Вот именно, – ответил я. – Хочу попробовать проснуться во сне. Говорят, так можно вырулить в осознанку.

Человек посмотрел на меня с уважением.

– Рисковый. Ну, иди вон туда, – он ткнул пальцем в сторону узкой улочки, уходящей вверх. – Там есть караван-сарай. «У потерявшего память». Хозяин – бывший сновидец, теперь сам не поймёт, спит или нет. Найдёте общий язык.

Я кивнул и направился к улочке.

Но не прошёл и трёх шагов, как услышал за спиной знакомый голос:

– Быстро ты освоился.

Я обернулся.

Патекатль сидел на корточках у края фонтана, который я почему-то не заметил раньше. В фонтане вместо воды плескались сны. Я узнал их. Вот сон про про мою первую семью, вот – про арену Колизея. А вот – про сына, которого я не смог уберечь во время нашествия конкистадоров на Южную Америку.

– Нравится коллекция? – спросил Патекатль. – Мы собираем. У каждого сновидца.

– Вы тут всем заправляете, – сказал я. – Базар, башня, караваны. Весь город.

– Не весь, – Патекатль покачал головой. – Только та часть, которую вы нам отдаёте. Добровольно. Каждую ночь.

– Я не отдавал.

– Отдавал, – Патекатль улыбнулся. – Спишь – отдаёшь. Такова плата.

Он встал, отряхнул халат.

– Идём. Покажу кое-что.

– Я в гостиницу собрался.

– Успеешь. Вечность же, забыл?

Я вздохнул и пошёл за ним. Потому что выбора всё равно не было.

Мы прошли через базар, миновали Башню Времени, свернули в переулок, такой узкий, что приходилось идти боком. Стены домов здесь были расписаны фресками. Фрески двигались.

На одной из них всадники гнались за газелями, газели убегали, но оставались на месте, перебирая ногами. На другой женщины в расшитых платьях танцевали закольцованный танец. На третьей старик в чалме читал книгу, и буквы сходили со страниц, улетали в небо, превращались в птиц.

– История, – сказал Патекатль. – Того, что было. Того, что могло быть. Того, что никогда не случится. Всё здесь.

– Бред, – признал я.

– Это ещё что, – усмехнулся он. – Дальше интереснее.

Мы вышли к воротам. Не таким, как вход в город – настоящим, кованым, высотой метров десять. На воротах висел огромный замок. Не железный – световой. Луч света, завязанный узлом.

– Открой, – предложил Патекатль.

– Как?

– Придумай ключ.

Я смотрел на замок, пытаясь понять, что от меня требуется. Луч пульсировал, переливался, менял цвет.

И тут я вспомнил.

В детстве, в одной из старых реинкарнаций, когда мне снились кошмары, мать говорила: «Представь, что у тебя в руке ключ от любого замка. Просто сожми кулак».

Я сжал кулак.

Замок щёлкнул и рассыпался радугой.

Ворота открылись.

За ними было море.

Бескрайнее, синее, с барашками волн и чайками в небе. Пляж с золотым песком. Пальмы, склонившиеся к воде. И ни души.

– Твоё личное, – сказал Патекатль. – Никто не зайдёт. Пока ты здесь, это только твоё.

– Зачем?

– Отдохни, – предложил он. – Ты устал. Реальность, погони, миссии, Мастера. Здесь ничего этого нет. Только ты и море.

Я сделал шаг к воде.

Песок был тёплым, настоящим. Волны набегали на берег, лизали ступни.

– А ты? – спросил я, обернувшись.

Но Патекатля не было.

Только ворота, за которыми угадывался город. И тишина.

Я посмотрел на море, на небо, на пальмы.

– Красиво, – сказал я.

Но в следующую секунду персональный рай обрушился.

Разбился вдребезги.

Осколки вымышленной реальности швырнули меня во тьму, а оттуда – в знакомую комнату. Яркий свет резанул по глазам.

Я был почти уверен в том, что переместился на третий уровень сна.

Но выглядел этот уровень по-домашнему. Как моя комната внутри Бродяги. И в этой комнате собрались люди. Те, кого я почти не рассчитывал увидеть.