355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ядвига Войцеховская » По ту сторону стаи » Текст книги (страница 5)
По ту сторону стаи
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 23:19

Текст книги "По ту сторону стаи"


Автор книги: Ядвига Войцеховская


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

   Женщина, которую он сам допрашивал, атакуя её беспомощный разум пусть слабеньким, но болевым ударом, женщина, чьей кровью был залит весь их кабинет в участке, женщина с утгардским клеймом на левом плече. Многочисленные убийства. Открытая поддержка оппозиции. Пожизненная ссылка в Межзеркалье.

   Ядвига Близзард.

   – Извините, – быстро говорит Эдвард ещё раз, опускает голову и идёт прочь.

   Он очень надеется, что она его не узнала. Очень. Потому что, уже проскочив вперёд, он разворачивается и решительно идёт следом за двумя фигурами, закутанными в тёмные не по размеру большие шерстяные пальто.


   – Близзард, – Лена входит в спальню и встряхивает чёрным мешочком, который она держит в руке. Судя по звуку, мешочек битком набит золотом.

   – Легран, – с хитринкой спрашиваю я, – никак у тебя есть идеи?

   – Есть, – отвечает она, в шутку кокетничая. – Ночной переулок. Одежда потеплей и покрасивей. Всякие снадобья, притирания и прочая муть. И ни-ка-ких вопросов. Как тебе?

   – Принимается, – смеюсь я. На самом деле я согласна идти куда угодно и делать что угодно, настолько меня доконало бездействие и сидение на одном месте, в полуразвалившейся громаде старинного особняка. К тому же мы остро нуждаемся в информации, хотя я честно признаюсь себе, что это всего лишь предлог.

   После тюрьмы у нас играет застоявшаяся кровь, и молодецкая удаль рвётся наружу и требует выхода. Дурацкая бравада, которая обычно не приводит ни к чему хорошему, уж мне ли не знать?

   – Ни-ка-ких, никаких, никаких вопросов, – напевает Лена на манер вальса. Мы делаем пару туров по комнате, а потом валимся на кровать, запыхавшись и изнемогая от смеха.

   Наконец она одевается, и мы спускаемся вниз. Веселье ещё бурлит у меня внутри, будто я выпила шампанского, всего ничего, самую малость.

   – Может, пока следует обойтись тем, что есть? – на всякий случай спрашиваю я, понимая, что Фэрли прав, и с прогулками лучше повременить.

   – Спокойно, Близзард, – бесшабашно говорит Лена. – Всё нормально. Расслабься и дыши. Я знаю салон типа "нет-ничего-невозможного", где нас обслужат по первому классу.

   Мы попадаем в какую-то тёмную лавчонку. В нос сразу бьёт затхлый запах плесени и грибов; зеркало смыкается у нас за спиной и неохотно имитирует дребезжание колокольчика. Глаза быстро привыкают к полутьме, и я вижу тяжёлую резную мебель из потемневшего от времени дерева: шкафы с неведомым содержимым, полки с витражными стёклами, окантованными по краю позеленевшей медью, разнокалиберные канделябры на широком прилавке – видимо, приобретённые по случаю и выставленные на продажу для всякого, кто захочет купить.

   – Кто там? – раздаются из-за перегородки шаркающие шаги. – Кого нелёгкая принесла?

   Навстречу нам выходит сгорбленная старуха. Лицо у неё недовольное, как у человека, которого оторвали от мягкого кресла у камина и чашки с горячим кофе. Но вот взгляд старухи падает на наши лица, и она склоняется чуть не до пола.

   – Что угодно миледи? – заискивающе спрашивает она.

   Лена бросает на стол чёрный мешочек. Старуха быстро хватает его и склоняется ещё ниже, делая приглашающий жест куда-то позади себя, к помещениям на задах магазинчика.

   Вскоре мы выходим, нагруженные платьями, норковым и лисьим манто, шёлковым бельём, всяческими настойками и притираниями, и прочими необходимыми вещами, которые появляются словно по волшебству. За звонкую монету. За очень много звонких монет.

   – Миледи, – говорит старуха, – вы для нас – желанные гостьи, – и она снова кланяется низко, как прислуга.

   Ни я, ни Лена не отвечаем. Я упрямо надеваю старое пальто, не желая привлекать внимание и игнорируя Ленины протесты. В свою очередь Лена решительно пресекает мои попытки воспользоваться зеркалом, и дверь с прощальным перезвоном выпускает нас в Ночной переулок.

   – Насмотрелась на стены до конца жизни, – наконец-то вспомнив об осторожности, она надвигает на глаза капюшон. – Теперь я хочу видеть небо.

   Стоит солнечное утро, и блики света отражаются в лужах, образовавшихся во впадинах брусчатки. Уличные торговцы не замедлили воспользоваться тем, что зима сделала передышку. Они выстроились вдоль переулка, разложив и развесив свой товар и подставив лица ветру, который уже чуть-чуть пахнет весной. Мы с Леной больше всего хотим последовать их примеру, потому что нам после заледенелого Межзеркалья так хочется согреться, а никакой камин, даже большой и ярко горящий, не заменит солнце после дня зимнего солнцестояния, висящее высоко в бездонном голубом небе. Но ещё не время, чёрт возьми, пока не время думать об этой недостижимой роскоши – о солнце и ветре, несущем запах перемен. И было не время почти всю нашу сознательную жизнь. И поэтому мы как можно глубже прячем лица в тень капюшонов, в душе пообещав себе совсем скоро наверстать упущенное.

   Пальто большое и сидит на мне, как мешок из-под картошки – наверное, потому, что за время тюрьмы я сбросила верные двадцать фунтов. Тут никакая маскировка не нужна, – беззаботно думаю я в шутку, – и, как выясняется, совершенно напрасно.

   И откуда он только взялся, этот Монфор?! Только потом я понимаю, что он шёл сбоку, от лавчонки, торгующей по дешёвке футбольными мячами, подержанными клюшками для гольфа и прочей ерундой.

   Он узнал меня, это факт. Или додумался чуть позже. На его месте невозможно было не додуматься, видя, какой ненавистью исказилось моё лицо в тот момент, когда наши глаза встретились. Эту новость я сообщаю Лене; она хмурится и внимательно всматривается в зеркальные витрины.

   – Ты права, Близзард, – говорит она. – Не вздумай оглянуться.

   Конечно, вся затея с самого начала была сплошным риском. Необоснованным и, конечно, ненужным. И сомневаюсь, что, снова попав в Утгард, мы смогли бы с той же лёгкостью оттуда выйти.

   Мы с Леной на расстоянии полуметра друг от друга медленно идём по переулку, сжимая в пальцах пакеты с покупками, сейчас ставшие помехой; Монфор движется следом, делая вид, что разглядывает товар у уличных торговцев.

   – Справимся? – спрашиваю я, подразумевая бесславное возвращение в Кинг-Голд-Хаус и нагоняй от Фэрли.

   – Стойте, мэм, – раздаётся сзади срывающийся голос, и мысли о Фэрли испаряются у меня из головы в мгновение ока.

   Мы с Леной одновременно оборачиваемся, готовые к атаке, и видим стажёра, в оцепенении застывшего в нескольких футах прямо перед нами. За какую-то секунду я понимаю, что, кажется, первый раз в жизни убийство не кажется мне хорошей идеей – хотя, чёрт подери, кто мне этот мальчишка?! Просто очередной отщепенец, братающийся с полукровками, сопляк, который через год-другой научится делать свою работу и станет обычным служащим Сектора...

   Ярость снова вскипает внутри, как морская пена, но взгляд Монфора почему-то прикован к Лене. И вдруг этот взгляд искажается такой лютой ненавистью, что мне становится ясно: года или двух не понадобится. Мне хочется изо всех сил треснуть себя по лбу за чрезмерное самомнение. С чего я решила, что стажёр идёт за мной?! Только с того, что он имел сомнительное удовольствие упражняться на мне в искусстве допроса?

   Чёртова бравада и играющая на солнце кровь! Проклятая дурость, которая сейчас запросто может закончиться за той же самой решёткой, откуда удалось вырваться только чудом!

   Несколько лет назад погибла почти вся Семья Монфор, когда он сам, тогда ещё зелёный школьник, находился в пансионе, и виновной в этом признали Лену Легран. Она была приговорена к пожизненной ссылке в Межзеркалье, и он об этом прекрасно знал. Странно было бы думать, что он не помнит в лицо ту, что послужила причиной гибели его Семьи в полном составе.

   Время опять словно замедляется.

   Нас разделяет лишь несколько футов. Мы все как будто выпали из своего пространства-времени: я, Лена, Монфор и часть витрины с отражениями крыш и облаков.

   Не отрывая взгляда от Легран, Монфор что-то говорит, но я не слышу ни звука. Его губы шевелятся, произнося слова – чего? проклятья? ругательства? чего-то ещё? – и тут Лена отступает назад, и я кожей ощущаю заполняющую её волну бешеной ярости, несущую смерть.

   И вдруг неведомая сила заставляет меня сорваться с места и броситься наперерез, сбивая Монфора с ног. Последнее, что я помню – это резкая боль в груди, сравнимая по силе разве что с ментальной атакой сразу нескольких противников, которые проделывают это одновременно, устроив шоковую ловушку чудовищной мощности. Из которой не найти выхода, потому что ты просто-напросто уже ничего не видишь от бьющих тебя подряд, одна за другой, стен невидимого огня. Небо вдруг резко начинает заваливаться на меня, и в мозгу вспыхивает, словно молния, догадка: ведь я же должна тебе – не что иное, как свою собственную жизнь... Чёрт тебя подери, Монфор...


   Почему всё пошло через пень-колоду, Эдвард не знает. Похоже, на закалку характера времени требовалось куда больше, чем он предполагал. В тот день его вырвало прямо в кабинете, рядом с кровавой лужей, уже начавшей темнеть. А всё начиналось не то, чтобы хорошо, но и не так уж плохо. «Вы в состоянии подняться? – выдавил он тогда из себя. – Я... эээ... должен задать вам пару вопросов. Это не займет много времени». На второй фразе дело пошло бодрее; облокотившись о стол, он успешно и даже воодушевленно повторил вводную из учебника, и принялся осторожно разглядывать подследственную. Однако мистер Дориш посмотрел на него так, что, если бы взглядом можно было убить, Эдвард уже лежал бы на полу даже не в виде трупа, а горсткой пепла.

   Мистер Дориш всегда крайне неодобрительно относился к Историям, к книгам, к цветам в горшках, которые Эдвард попытался было протащить в свой кабинет – короче, ко всему, что он любил. Кроме того, мистер Дориш, по-видимому, вбил себе в голову, что расшибётся в лепёшку, но сделает из Эдварда кого-то, хотя бы отдалённо похожего на его отца.

   Пока что у Эдварда хорошо получалось только сидеть за столом, уткнувшись в папки и скоросшиватели, все эти бесчисленные сводки происшествий, отчёты, протоколы, где мистер Икс незаконно сделал то, а мистер Игрек – вот это, и так продолжалось всю смену, изо дня в день. Не сказать, что это было интересно. Напротив, это было совсем не интересно, но, по крайней мере, Эдвард не рисковал облажаться снова.

   Идя следом за двумя женскими фигурами, он действовал под влиянием момента. Здесь и сейчас узнать, куда именно направляется Ядвига Близзард, и, если удастся, то зачем. Что сделать с этой информацией потом, Эдвард придумать не успел. И струсить он тоже не успел, хотя кто-нибудь из особо ехидных коллег обязательно додумался бы и до такой версии, узнай они про эту историю. На то, чтобы струсить, у Эдварда просто не было времени. Как, впрочем, и на то, чтобы пораскинуть мозгами. Тот факт, что она может в любую секунду развернуться и превратить его в труп, или попросту заметить хвост и уйти, и тогда ищи-свищи, тоже каким-то загадочным образом прошёл мимо его сознания. В тот момент он больше всего жалел о том, что у него нет чёрных очков и... а, ладно, чёрт подери! – и настоящей, как у сыщиков, трубки.

   Вдруг Эдвард задумался, почему ему не пришло в голову тотчас же вызвать патруль. Думал... и не находил ответа.

   Вернее, находил. Ядвига Близзард.

   Идя следом, он вспомнил всё, что было тогда, и задал себе десятки вопросов.

   Ночь. Дом Джонсонов. Он впереди Дориша оказывается рядом с крыльцом, и первое, что видит – тёмная фигура, освещённая жёлтым лучом фонаря. Он сбивает её с ног, прижимает к земле своим весом. Рука со знаком "волчьего крюка", испачканная кровью. Чьей-то, чёрт подери, кровью! Кровью людей из маленького домика с тем самым крыльцом, которые теперь уже никогда не выйдут на лужайку.

   Сначала он испытывает только испуг. Потом презрение и ненависть.

   А потом Дориш рвёт ей платье и со всей силы бьёт по лицу, – и она сидит с красным пятном на щеке и струйкой крови, сочащейся из уголка рта, а Эдвард словно прикипает взглядом к коричнево-чёрной руне на её плече. Выжженной. И к прищуренным серым глазам, полыхнувшим шляхетской ненавистью. Ядвига. Яд-ви-га.

   И он уже почему-то не может ненавидеть после "допроса с пристрастием". Видя, как она, окровавленная, с изуродованным телом и лицом, продолжает подниматься после пятой, десятой... -цатой болевой атаки. Вредоносного, а, значит, запрещённого, чёрт возьми, воздействия, прибегать к которому без последствий в виде ссылки могут только следователи Сектора, стоящие на страже закона. А она смеётся, сплёвывая ему под ноги красную слюну. Смеётся...

   И уж тем более не может ненавидеть, найдя её в луже собственной крови с перекушенными венами. Таща её на себе к знахарю. Он не смог бы так. Никогда. Даже под страхом мучительной смерти. Даже под страхом пыток.

   И ещё не может ненавидеть, увидев её фотографию в утренней газете – с больными глазами и утгардской татуировкой чуть ниже ключицы.

   Пожизненная ссылка в Межзеркалье. Её хозяин... – Эдварду почему-то не нравится так говорить, ему отчего-то неприятно, а отчего, он и сам не поймёт. – Её хозяин тогда был жив, конца смуты в обозримом будущем не предвиделось, и она не могла не надеяться выйти оттуда, хоть когда-нибудь. Тем не менее, она почему-то предпочла покончить с собой, и, если бы не он, ей бы это удалось. И, кажется, он уже догадывается, почему.

   Яд-ви-га. Кто... вы?

   Эдвард ничего не понимает. Не понимает эту женщину, чёткий профиль которой врезался ему в память. Не понимает себя. Почему он задаёт все эти "почему" – вместо того, чтоб немедленно на деле не опровергнуть, что он трус и слабак? Чтоб сделать что-то достойное фамилии и оправдать надежды... кого? Покойного отца? Тётки? Мистера Дориша? Главы Сектора, которого не видел давным-давно, или Мастера Внутреннего Круга, которого видел только на газетной фотографии?

   Он только что получил шанс, который выпадает раз в жизни. Нос к носу столкнулся с особо опасным государственным преступником, чьи портреты висят везде, где только можно. И вот теперь он должен доказать, всем и каждому, что с Эдди Монфором шутки плохи. И докажет, что он, младший стажёр Сектора – может. А потом придёт на службу и...

   – Стойте, мэм! – говорит он, как ему кажется, грозно, однако прилагая немалое усилие, чтобы голос не сорвался на писк. Да уж, нечего сказать, бесстрашный защитник закона! Храбрец. "Не так быстро", – хочет он добавить заранее припасённую фразу, но все слова вдруг куда-то деваются.

   Они останавливаются и одновременно поворачиваются к нему. Да ведь вторая – Легран, – вдруг понимает Эдвард.

   Пару секунд он пребывает в замешательстве, потому что нет в досягаемых пределах существа, которое он ненавидел бы больше, чем Лену Легран. Ярость заполняет его целиком. Он уже не думает ни о Близзард, ни о значимости момента, и на полуавтомате начинает концентрироваться, готовясь убить Легран на месте – и тут понимает, что не успеет. Сможет – наверное, смог бы, будь у него хоть пара лишних секунд, – но их нет. Герой-одиночка против двух матёрых хищников, для которых убить так же просто, как выпить бокал вина. Всего лишь мальчишка, начитавшийся глупых книг о сыщиках, в которых не говорится ни слова о том, как именно превратиться из недотёпы в бойца. Эдвард видит зрачки Лены, сузившиеся в точки; она делает шаг назад и он прямо-таки физически ощущает, что из мира вокруг пропадает всё, кроме этих зрачков, и белой раскалённой ярости. Это ведь не что иное, как его, Эдварда, смерть. Чёрт возьми, а свалиться придётся в лужу, а потом так и лежать там с мокрыми штанами, пока не появится наряд Сектора, да и очки, наверное, разобьются...

   Больше, чем эта дурацкая мысль, ему в голову ничего не приходит, и сама голова оказывается пустой и гулкой, словно бутылка или кувшин. В следующий момент он со всей высоты своего роста падает назад, сбитый с ног, ударяясь затылком о брусчатку; тело пронзает невыносимая боль.

   Последнее, что фиксирует затухающее сознание – глаза Ядвиги Близзард, близко, совсем близко – и еле слышный шёпот: "Чёрт тебя подери, Монфор..."


   – Близзард!

   Я возвращаюсь из небытия. Вернее, этот голос возвращает меня в мир живых. Я чуть скашиваю глаза, чтобы понять, кто это сказал – в голове вспыхивает боль – и вижу Лену.

   – Легран, – говорю я. Получается еле слышно. Так странно.

   – Создатель всемогущий! Ты знаешь, что сейчас была бы мертва, не раздели вы силу удара на двоих с Монфором?! – с отчаянием восклицает она.

   В голове словно фейерверк взрывается.

   – Легран, не кричи, – морщусь я.

   Лена несколько секунд молча смотрит на меня, а потом гораздо тише спрашивает:

   – Что на тебя нашло?

   – Я должна была ему жизнь. Свою собственную. Я тебе рассказывала. Там, в Секторе.

   Она в недоумении поднимает брови, а потом прикрывает глаза и стонет:

   – О, нет. Как же я могла забыть?!

   – Я сама забыла. Только в тот момент и вспомнила. Словно приказ.

   – Ну да. Это ведь вроде Клятвы, – понимающе говорит Лена. – Что-то вроде силы слов, сказанных вслух.

   И тут я замечаю, что кроме меня в комнате лежит Монфор. Судя по всему, без сознания.

   О, да! Классная вылазка, достойная разве что десятилетних детей! Отличная игра в сыщиков и воров!

   – Что Монфор? – спрашиваю я.

   – Пусть отходит, – виновато говорит она. – Но, похоже, тебе досталось больше, чем этому недоумку.

   Я смотрю на Монфора. Он бледен, как мел, но на виске бьётся синяя жилка. Жить будет.

   – Зачем он здесь? – мне стало бы почти интересно, если бы не было так больно.

   – Во-первых, в бою он не так плох, как кажется на первый взгляд. Клянусь, – быстро добавляет Лена, потому что при этих словах я закатываю глаза и издаю стон – действительно, в это трудно поверить. – Во-вторых, тебе известно, откуда он. Ну и, в-третьих, хозяин дал карт-бланш. И, да – он недоволен.

   Вот с этого и надо было начинать. Значит, фактически приказ.

   Теперь вопросом, зачем это нужно нам, можно не интересоваться, ну, а хозяин... хозяин всегда знает, как будет лучше.

   – Да, Близзард, – вспоминает Лена. – Когда Монфор придёт в себя, поговори с ним. Ты ведь понимаешь, что выйти отсюда он может либо одним из нас, принеся Клятву верности, либо на тот свет. Сообщи ему об этом.

   По моему мнению, стажёр того не стоит. Но хозяину виднее.

   – Да, кстати, в его Семье не было ни одного полукровки. Ты знала? – прибавляет она.

   – Ну, хоть какой-то плюс, – шёпотом иронизирую я.

   Со стороны Монфора раздаётся слабый стон. Лена подходит к... чёрт возьми, как его зовут... Эдварду – Создатель, хотя бы назвать додумались не каким-нибудь плебейским новомодным именем, – и бьёт по щекам.

   – Ну же. Приходи. В себя, – этими словами она сопровождает хлёсткие удары. Потом берёт стакан с водой и брызгает ему в лицо. Стажёр мотает головой и открывает глаза. На его физиономии появляется такое выражение, что я не могу удержаться от смеха. Как у человека, который проснулся и обнаружил, что у его кровати стоит дракон. Или тролль с топором и не в самом лучшем расположении духа.

   Лена смеётся, хлопает его по щеке – он при этом пытается отодвинуться – и выходит из комнаты. Стажёр испуганно озирается. В конце концов, его взгляд останавливается на мне.

   – Сколько же от тебя проблем, Монфор! – вместо приветствия говорю я.

   – Что произошло? Там? – уточняет он хрипло.

   – Жизнь, придурок, – грубо отвечаю я. – Я должна тебе. БЫЛА. Свою собственную. Теперь нет.

   Монфор некоторое время осмысливает случившееся.

   – Спа... Спасибо, – наконец выдавливает он.

   – Пожалуйста, – неохотно говорю я.

   Нет ни сил, ни желания поддерживать разговор. В доме тишина.

   – Ты хотел угробить Легран. И что, смог бы? – со слабым интересом спрашиваю я.

   – Смог бы, – говорит Монфор, но уверенности в его голосе ни на грош. – Меня убьют?

   – Не знаю, – я и в самом деле не знаю. – Мне всё равно.

   – А с ней... что? – подумать только, он ещё интересуется Легран.

   – С ней ничего, – Создатель великий, как можно быть таким растяпой! – Ничего хорошего. Хозяин, полагаю, рассержен.

   В комнате словно взрывается бомба с краской. Монфор вздрагивает так, будто его ударили кнутом, потом по очереди краснеет, бледнеет, зеленеет, а потом его лицо приобретает какой-то уж и вовсе бурый оттенок. Я молча слежу за этой игрой цвета. Минуты две он не может вымолвить ни слова. Наконец, шепчет:

   – Значит, он...

   – Нет, – перебиваю я.

   – А как же...?

   – А вот так же, – говорю я. – Пришёл новый хозяин. А теперь, будь добр, дай поспать! Мне досталось больше, чем тебе. Я устала.

   И с этими словами закрываю глаза. Короткий разговор вымотал меня. Да, Лена всегда славилась силой внушения! Держу пари, её отец гордился бы ею сейчас, и это здорово, вот только мне от этого не легче. Наверное, пройдёт не один день, прежде чем удастся встать на ноги.

   И с этой мыслью я проваливаюсь в сон.


   Эдвард лежит неподвижно, не в силах пошевелиться. Прежде всего, это, конечно, последствия произошедшего. Но он не уверен, что, будучи в добром здравии, смог бы сейчас шевельнуть хотя бы мизинцем – такой шок охватил всё его существо.

   Новый хозяин – главарь этой кучи "чистильщиков"?! Только этого не хватало! Интересно, а Джеймс знает? А кто-нибудь вообще – в Секторе, в Круге, наконец?

   Так вот как все они покинули Межзеркалье! Теперь понятно. "Бежать, скорей бежать", – возбуждённо думает Эдвард, но понимает, что начисто забыл о своей немощности. Да даже будь это и не так – кольца на пальце нет. И неужели его бы оставили одного в доме, не защищённом опёкой владетеля, да ещё с каким-нибудь выкрутасом? Вряд ли.

   Взгляд его обращается к Близзард. Её глаза закрыты, и грудь равномерно вздымается и опадает – она забылась сном. На ней простое чёрное платье, отороченное мехом, с длинными, до середины кисти, рукавами и с высоким воротником. Испачкалась, когда падала, – отмечает Эдвард. Его сердце сжимается: он был бы мёртв сейчас, если бы не она. А, может, лучше бы, если мёртв?

   В комнате стоит звенящая тишина, плотная, как кисель, хоть ножом режь. Не сулящая ничего хорошего, это он знает точно. Чужая тишина чужого враждебного мира. Какой-то ветхий дом, чьи стены обступают его, готовые в любой момент раздавить. Ловушка для дураков. Создатель великий, чем он думал, когда заваривал всю эту кашу с игрой в знаменитых детективов? Куда в очередной раз подевалась его пустая голова?

   Тонкая рука Близзард алебастром выделяется на чёрном материале платья. Эдвард ловит себя на том, что он уже полчаса смотрит на неё, и поспешно отворачивается к стенке. Так он и засыпает.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю