355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ядвига Войцеховская » По ту сторону стаи » Текст книги (страница 3)
По ту сторону стаи
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 23:19

Текст книги "По ту сторону стаи"


Автор книги: Ядвига Войцеховская


Жанр:

   

Ужасы


сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

   Всё осталось позади, за непроницаемой поверхностью зеркала, бывшего без ключа просто куском бесполезного стекла. Как сон, который не кончается, пока тебя, всю в холодном поту, задыхающуюся от слёз, не разбудят к завтраку. Но в детстве я понимала, что придёт утро, и сон кончится. А сейчас он не кончался, и всё это осталось где-то далеко. Имение, которое, впрочем, уже лет десять, как конфисковали, шёлковые платья и платиновое обручальное кольцо с бриллиантом. Сейчас была дырка в полу вместо туалета, от которой постоянно несло вонью, грязная полосатая роба и волосы, кишащие вшами. Я хотела обрезать их, но тогда и вовсе перестала бы быть похожей на себя, кроме того, они хоть немного, но грели. Ещё был постоянный холод, выедающий всё нутро, тщательно хранимое подобие одеяла и выколотый чуть пониже ключицы рунический утгардский номер – второй и он же последний. Пожизненное заключение оканчивалось переходом из живого состояния в неживое, быстрым и незаметным – ни для кого: ни для заключённого, ни для окружающих.

   Ещё рядом была Лена.

   В пустоте на краю времени мы стали одним целым. Жизнь брала своё, и нас тянуло друг к другу, словно магнитом. Мы делили пополам холод, память и позор. После одиночных камер этот час раз в три дня был наш.

   Не думаю, что я любила её. Я не любила никогда и никого – в нашей жизни нет места стихийному чувству, мы просто не имеем на это права. Брак являлся всесторонне обдуманным шагом, соединяя страны, континенты – и Семьи, чьи дети порой даже не говорили на одном языке; эта любовь существовала как часть кодекса чести, так же как родство и долг, и к тому же осталась там, в другой вселенной.

   Из женщин-заключённых нас было лишь двое. Дочерей старинных Семей, а остальные нас не интересовали. Для нас существовал только тот, кто был ровней и понимал с полуслова.

   Иногда Легран, деверь Лены, или Фэрли доставали где-то сигарету – одну на десятерых. И мы курили её, глубоко затягиваясь, и зажав тлеющий кончик в кулаке – чтобы она не сгорала быстрее, чем надо, из-за ветра, который каким-то образом всё-таки умудрялся попадать в колодец. Пара затяжек на каждого, этого было мало, но большего удовольствия мы не знали. Полукровые мрази завистливо зыркали на нас, забившись от холода по углам. Если можно сказать, что есть углы у почти круглого каменного двора, приплюснутого сверху низким небом, словно крышкой. И молчали. Потому что догадывались: "чистильщики", смертники вне закона оказались отнюдь не кучкой изнеженных аристократов, кем когда-то по сути и были. Мы задушили бы их голыми руками – только за то, что им не повезло просто родиться.

   А во сне чередой проносились миражи Межзеркалья. Впрочем, сном это можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, бред – так же как существование между посещениями комендантского кабинета, вновь расколотыми зубами и заплывающими даже от одного удара глазами можно было считать жизнью весьма относительно. Но у меня было наготове моё собственное заклятие: месть... гордость... честь... равновесие... и так по кругу. Ах, ну да, конечно, ещё мне снилась старуха-провидица с крючковатым носом – сидела со своим снежным шаром и, глядя прямо на меня, изрекала проклятое Прорицание. Будь это не во сне, я свернула бы её тощую шею и разнесла чёртов шар о стену. Я просыпалась и жалела, что она давным-давно сдохла, и никто так и не успел развенчать её славу. А теперь все, словно в Создателя, верили в сопливого недоноска-полукровку, который был примечателен только тем, что, согласно Прорицанию, появился на свет в день лунного затмения и имел на плече родимое пятно, в котором разглядели треугольный стяг руны Победы.

   Его мать торговала лекарственными травами в крошечной лавчонке в Сохо, пока не умерла от какой-то ядовитой дряни.

   Он и школу-то закончил с трудом, этот Райт, а потом устремил честолюбивые помыслы на Сектор Всеобщего Покоя, где, не имея ни мозгов, ни капитала, ни родственников, можно было быстро подняться на самый верх. Наконец противостояние достигло своего апогея, и толпы стали собираться на всех углах и так и сяк толковать старое Прорицание. Смута породила кучу новоявленных пророков, стряхнувших пыль с баек Хэрриот, и они наперебой возвещали пришествие очередного Спасителя.

   Люди уповали на абстрактного Мессию, мои соплеменники – на вполне себе конкретного "пшеводника"-Райта.

   Мы были словно бельмо на глазу, страшная сказка под названием "чистильщики". Чем не стая, которую должен был укротить Пастух, судя по всему, попросту отправив на тот свет? Мы поняли, что если и сейчас не выйдем из тени, то нас переловят по одному и передавят, как тараканов, – и начали массовый террор – уже не хитроумной политикой или деньгами, а откровенной грубой силой пытаясь вернуть утраченную когда-то власть. Слово "чистильщики" резало слух, но выражало суть – мы вычищали грязную породу, зарвавшихся кровосмешенцев и их подпевал. Не было лучшей кандидатуры, кроме этого... мистера Райта, чтобы пачками запихивать нас сначала за решётку Сектора, а потом – в заледенелую бездну Межзеркалья. Он стал там настоящей шишкой – как не стать: Пастух, Поводырь, Миротворец. Родившийся в смутное время, чтобы вырасти и водрузить победный стяг из вывернутой волчьей шкуры...

   – Не холодно? – спрашивает Лена.

   Торопливо затягивается и вкладывает то, что осталось от сигареты, мне в руку, – а я почему-то не могу удержать окурок, а он ведь так быстро тлеет на ветру, всемогущий Создатель, так быстро тлеет...

   – Жарко, – отвечаю. Кашляю, и кровь стекает по крепостной стене, куда я приноровилась сплёвывать её, всё время в одно место. Так много крови.

   – От тебя несёт, как от печки, – она придвигается ко мне ближе и изо всех сил обхватывает руками.

   – Не пущу, – вдруг говорит она в пустоту. Пустоте.

   Я знаю, что, едва сомкнув глаза, не сплю, а брежу от проклятой болезни. Каждую ночь. И сегодня тоже.

   В проклятом сне опять присутствует эта старуха-провидица, и Винсент, и хозяин, и всё это перемешано в какой-то странный коктейль, и вдруг всё моё существо пронзает такая страшная, смертная боль, что я кричу... кричу, как не кричала никогда в жизни... и от этого крика просыпаюсь.

   Это уже не сон. Это реальность. А крик всё продолжается и продолжается. Но кричит кто-то ещё, и я слышу это, несмотря на окованные железом двери и толстые крепостные стены. Кажется, что тюрьма трясётся. Меня снова скручивает болевой спазм такой силы, что я на какое-то время перестаю видеть. Мозг поглощает беспросветная тьма отчаяния, ненависти и обречённости. И вдруг всё кончается. Словно лопается хрустальная нить и наступает непроницаемая, чёрная тишина, какая бывает, наверное, если ты оглох и ослеп одновременно. И в этот момент я понимаю, что случилось нечто непоправимое. Меня как будто бы разорвали пополам: одна половина ещё здесь, а вторая уже мертва.

   Я начинаю с ужасом догадываться, что произошло. И кто кричал совсем недалеко. Лена.

   Только что окончилась война. И наш хозяин проиграл.

   Мне уже не до крика. Мне уже вообще не до чего. Мне нужна только смерть.


   Наверное, я здорово напоминаю труп, потому что стражник, приоткрыв дверь, долго смотрит на меня, силясь понять, умерла я или жива.

   Мне всё равно, стоит он там или нет. Даже если бы он забыл дверь открытой и ушёл, я, наверное, так и осталась бы лежать, слепо глядя в потолок. Мне больше некуда идти.

  Слуга без хозяина. Раб без господина. Исчезло звено, связующее меня с этой жизнью. Исчезла и больше никогда не появится вновь прозрачная волна разговора-зова. Я не представляю себе, что такое ТАКАЯ свобода. ТАКАЯ – она никому не нужна, она убивает меня. Я не представляю себя саму по себе, не в середине пирамиды. Слишком давно это было. Да и было ли вообще?

   ...Месть... Гордость... Честь... О, нет, бессильно теперь моё заклятье, и всё ближе подступают каменные стены, неся холод и безумие.

   И отсюда вряд ли кому-то из нас теперь удастся выйти.

Глава 3

    – На выход, высокородная! – дверь открывается, и конвоир ждёт, когда я миную дверной проём. На его обычно ничего не выражающем лице написано торжество. – Конец твоему хозяину! – говорит он.

   Я равнодушно прохожу вперёд и привычным движением завожу руки за спину. Из камеры напротив выводят Лену. Это что-то новенькое. Обычно рандеву с комендантом проходит один на один. Неужели жирный ублюдок настолько осмелел?

   По лицу Лены мало что можно понять, но я знаю, что она думает о том же, что и я. Есть ещё второй вариант: смертная казнь для всех нас. Коллективная. Наверное, скалы над морем и топор заплечных дел мастера. Будь мы просто убийцы, попавшиеся на том же самом во второй раз и теперь доживающие свой век, теряя душу и разум осколок за осколком, возможно, нас вообще ждала бы амнистия. Все, кто жил в Британии – максимум пара тысяч человек – наверняка пребывали в состоянии отупляющей эйфории, подогретой парами виски: кончилась, чёрт её дери, война крови. Но мы были оппозиционерами, военными преступниками, которых эта полукровая шваль ненавидела и боялась больше всего на свете. Так что казнь была бы по крайней мере логична. Если бы Фортуна повернулась лицом к нам, а не к ним, хозяин так бы и поступил. Одним махом избавиться от всех врагов – что может быть приятнее? Если так – тем лучше.

   Нас заводят в этот хлев, который жирный ублюдок считает кабинетом. Он там не один. Чуть сбоку от стола стоит второе кресло, и в нём сидит не кто иной, как Джеймс Райт. Барабанит пальцами по подлокотнику и со скучающим видом смотрит куда-то сквозь нас. Я почему-то ничуть не удивлена. Что-то подобное я и предполагала.

   Нас толкают лицом к стене. Прижимаюсь щекой к холодному камню, грубому, как наждачная бумага, и смотрю на Лену.

   – Близзард, – говорит она одними губами.

   – Легран, – чуть улыбаюсь я.

   – Представляешь этого сопляка в роли палача? – спрашивает она и тут же получает удар по почкам. Прикрывает от боли глаза, но я вижу на её губах усмешку. Лена никогда не согнётся, они, верно, плохо знают и её, и меня. Нас можно убить, но не согнуть. И уж конечно не сломать.

   – Надеюсь, к двадцати годам он хоть чему-то научился, – добавляет она.

   Нам уже всё равно, что мы будем представлять собой при выходе из этой комнаты. Если мы вообще из неё когда-нибудь выйдем.

   Открывается дверь, и вводят кого-то ещё. Я краем глаза вижу, что это Фэрли и Уолли Макрайан. Интересно, сколько ещё смертников они рискнут сюда притащить?

   Легран-младший... Хейс... Дженнингс... Затопеч... Дэвис... Мидлтон...

   Жирная скотина подходит к Райту и начинает что-то тихо зачитывать ему по бумагам, которых у него в руках целая пачка. Судебные дела из канцелярии Внутреннего Круга, – догадываюсь я. "...семья Армстронг... при невыясненных обстоятельствах... пожизненно... Артур Сперроу, член Внутреннего Круга... убийство при отягчающих... пожизненно... семья Джонсон... " И так далее. И ещё. И ещё.

   – Все в рассудке? – спрашивает Райт.

   – Да, мистер Райт. Эту падаль ничего не берёт, – с ненавистью отвечает комендант.

   – Отпустите охрану, – говорит Райт.

   – Но... мистер Райт, – пытается возразить тот, – десять "чистильщиков"... Это несколько... неблагоразумно...

   – Оставьте, Робертс, – перебивает его Райт. – После нескольких месяцев Утгарда?! Неужели вы думаете, что они ещё на что-нибудь способны? Тогда у вас тут просто курорт для богатых бездельников, а не тюрьма. Послушайте, Робертс, а ведь вы можете, оказывается, неплохо заработать: экзотика всегда в цене. Продавайте за звонкую монету туры по Межзеркалью, с полным пансионом и проживанием в ваших чудных комфортабельных камерах, и быстро станете богачом.

   Робертс издаёт еле слышный писк, наверное, имитирующий смех, и с хрустом сжимает пачку бумаг, которую держит в руках. Даже если этот недоносок – я только сейчас узнала, как его зовут – и сомневается в правильности подобного решения, вряд ли он ещё раз скажет это главе Сектора. Герою, которого носит на руках весь этот проклятый сброд.

   Меня перекашивает от ненависти. Чёртов герой грязных чертовых кровосмешенцев.

   И тут случается невероятное. Я физически ощущаю нечто такое, отчего всё переворачивается с ног на голову. В моё сознание проникает чужой разум. Властный, холодный – и от этого хрусталя мой разум, кажется, сам вот-вот пойдёт трещинами и разлетится на осколки. Он легко подавляет волю, и, как альбом с фотографиями, листает забытые страницы моей памяти. Может быть, я схожу с ума – потому что мне кажется, что сзади стоит мой хозяин.

   Так было только с хозяином – от него за ложью, прикрытой лестью или ненавистью, не мог укрыться никто: ни трус, ни предатель, ни обманщик. Он видел нас насквозь, будто мы были сделаны из венецианского стекла, как тонкостенные бокалы старинной работы.

   Видимо, подобное чувство охватывает всех, кто присутствует в этой комнате – мы разом оглядываемся и видим, как Робертс медленно оседает на пол, не издав ни звука.

   Время словно останавливается.

   – Всем всё понятно? – спрашивает Райт.

   Мы стоим, как будто нас оглушили.

   – Что за чёрт? – хрипло говорит, наконец, Фэрли и делает шаг вперёд. За ним трогается с места кто-то ещё.

   Внезапно точно тайфун проносится по комнате. Нас отбрасывает назад и вжимает в стену с такой силой, что темнеет в глазах.

   – Я не ясно дал понять, кто ваш хозяин? – спокойно произносит Райт.

   И вдруг я вижу, как его глаза, совершенно обычные человеческие глаза, начинают пылать огнём ада, а зрачок стремительно сужается до вертикального, как у кошки или змеи, смотрящего в самую глубь моей души. Словно вернулись те времена, когда хозяин, увидев меня в первый раз, держал за руку и что-то спрашивал... спрашивал... а я потом не помнила, что, но больше всего на свете хотела, чтоб он ещё раз подошёл ко мне и просто оставался рядом...

   Он по очереди приближается к каждому из нас и задерживается на несколько секунд – а может быть, на несколько часов? Время снова превращается в дёготь.

   Прямо передо мной оказываются зрачки-свёрла, и я словно лечу куда-то, погружаясь в пропасть своих воспоминаний...

   "...Вашу руку, – тихий голос коменданта. – Вы знали, что...? – Всё плывёт перед глазами... – Ты никто, высокородная... ты как собственность... чёртова корова с фермы..." Смеётся – как смешно. Надо мной – деревенский бастард. Куски раскрошившегося зуба, которые я выплёвываю вместе с кровавой слюной – ему под ноги... Много боли от ударов – в лицо, в живот. Холодные пальцы Легран, вытирающие кровь с моих губ. Наслаждение её обжигающим поцелуем, коктейлем из чужой боли и пепла пожарищ... и смертью, местью, утолённым голодом, и – чёрт меня подери – дробящимися шариками с восхитительным запахом металла и специй, оседающими на губах с кисло-сладким привкусом Божоле.

   – Месть... Гордость... Честь... Равновесие... – звучит в ушах тихий шёпот, повторяя слова моего самодельного заклятия. – Каждому своё. Всё, что захочешь. Чуть позже. Будущее принадлежит и тебе, леди Близзард...

   Всё, что захочешь. Я словно просыпаюсь. И не я одна. Фэрли догадывается первым. Недаром всегда был сообразительнее прочих. Он молча подходит к Райту и преклоняет колена.

   – Встань, Фэрли, – говорит Райт. – Господа, я делаю вам предложение, от которого невозможно отказаться. Вы родовиты, как короли, а кто вы сейчас – посмотрите на себя. Никто, каторжники с позорным клеймом на плече. Я даю вам право выбора: присягнуть на верность мне, либо... вернуться в свои уютные камеры, – он усмехается, и мы понимаем, что вернуться мы можем только на тот свет. – Что тянуть? Да, так да, нет, так нет. Названный вслух предмет обретает форму, произнесённые слова Клятвы делают её твёрже алмаза.

   Путь впереди только один, без развилок. Но эта по сути невозможность выбора меня не волнует никак. Выбора нет: или служи, или умри.

   Всё, что захочешь. Создатель всемогущий! Снова обрести своё место в мире и хозяина, без которого я никто и ничто, потому что мне не для чего существовать.

   Нам нечего терять, кроме своей жизни. Мы и так давно потеряли всё, что только могли. Поместья – единственное, что не было конфисковано до начала войны, золото – то, что не было спрятано от конфискации, челядь – ту, которая когда-то не разбежалась, большую часть Семей. Что мы можем потерять ещё? Честь, которая не будет стоить ничего, если мы распрощаемся с жизнью? Не лучше ли рискнуть, поставить на кон последнее – честь, и доверить свои судьбы безродному полукровке, не вникая в то, что с ним произошло? По двум причинам: только что мы видели непостижимую власть разума – в месте, где разум был бессилен, и только что было произнесено волшебное "всё, что ты захочешь".

   Я голодна – и я хочу насытиться. Хозяин есть. Хозяин зовёт меня. Я нужна ему – и больше мне не надо знать ничего в обозримом пространстве и времени.

   Никогда в жизни не подумала бы, что ещё раз услышу слова Клятвы. "...Отдать свою жизнь за твою... быть связанным до смерти... Отныне ты – мой лорд и сюзерен... "

   У меня из носа начинает идти кровь, и подкашиваются ноги. Какой же силой должен обладать тот, рядом с кем с тобой происходит такое! Тот, кто волен управлять сознанием даже в пустоте между зеркалами!

   Я в числе прочих подхожу к нему и хочу встать на колени.

   – Оставь это, Близзард, – говорит он и протягивает мне руку. Целуя её, я вижу – о, всемогущий Создатель! – старинный перстень грубой работы с чёрным камнем, который видела бесчисленное количество раз. Перстень настолько стар, что и сам кажется чёрным, особенно в сером свете Межзеркалья.

   – Я знаю, что творится в голове у каждого из вас, – вдруг говорит Райт. – И это мне скорее нравится, чем нет. Нельзя отучить человека думать. Тогда он станет бесполезен, и, следовательно, не нужен. Мне наплевать на ваш кодекс крови. Хотите оправдывать им всё, что вы делаете – оправдывайте. Не хотите забывать, что я полукровка – не забывайте, я не против. Вы правы в главном: есть люди, и есть мы – и должна быть грань. Те, кто не является людьми, уцелели только потому, что они – легенда. Плевать на идею, но правила надо соблюдать. Раз традиции полезны – они нужны, не так ли, господа? Я не стану давать пустых обещаний и рассказывать, что уже через неделю всё изменится, как по волшебству. Тем более что сейчас было бы глупо раскрывать истинное положение дел. То есть, кто есть кто, – добавляет он. – В Британии спокойно – и отныне будет спокойно всегда. Я хочу, чтоб вы покинули Утгард и далее отправились в Кинг-Голд-Хаус, он надёжно скрыт. Опёка владетеля распространяется на всех десятерых.

   Наши поместья отнюдь не невидимы, и не спрятаны за изнанку зеркала – до них попросту не дойти. Они защищены тем, что захотеть войти внутрь и действительно попасть туда может только тот, кого проведёт владетель. Мы переглядываемся, но у нас хватает ума не задавать вопросов. Старая развалина Кинг-Голд-Хаус определённо не то место, где нас могли бы искать, даже если "покойникам" как-то и удалось бы миновать опёку.

   – По возможности не убивать, – Райт акцентирует внимание на последнем слове и практично говорит: – Конечно, я понимаю, что вам много что понадобится. Всё, что может пригодиться человеку, если он... не тут, – Райт поддевает пальцем тарелку с какой-то жижей, стоящую сбоку комендантского стола и с грохотом переворачивает. Обед проклятого ублюдка, который уже никогда не попадёт по назначению, жирными пятнами расплывается по стопке судебных дел. А он продолжает, ставя после каждого слова недвусмысленные свинцовые точки: – Но. Не. Привлекать. Внимания. Вас нет. Вы растворились. Исчезли из страны. Полагаю, вы уже научились жить вне закона.

   О, да, вне закона мы были, кажется, едва ли не всю сознательную жизнь. Но теперь я знаю: другое завтра наступит.

   – Чуть позже вам предстоит много работы: облазить все дыры и закоулки, перетрясти каждый дом, с подпола по чердак, каждую забегаловку или подвал – из всех щелей вытащить тех, кто унижен нынешней властью и Утгардом, и согласен на всё.

   Фэрли хочет что-то спросить, и Райт, видимо, знает об этом.

   – И я не хотел бы разочароваться в вашей проницательности и осторожности, – продолжает он.

   У кого-то из нас остались осколки Семей, у кого-то – друзья. В том числе и у самого Райта, – думаю я и тут же осекаюсь.

   У него теперь вряд ли могут быть друзья. Слуги – да.

   Даже если ему всего только двадцать и он полукровка.

   – Правильно, Близзард, – оборачивается ко мне Райт. – Только слуги. И выбор их отнюдь не определяется примесью человеческой крови. Меня интересует сила, ум и прежде всего чёткое понимание своего места. Каждый должен осознавать, что, однажды принеся Клятву, связан ею до смерти.

   Райт замолкает. Разговор, вернее, монолог, окончен.

   Я думаю о Винсе. На висках выступают холодные капли, руки начинают дрожать – и я даже знаю, отчего. Он помешан на полукровках больше, чем кто бы то ни было, и я ума не приложу, как он себя поведёт, узнав, что произошло. И если... до крови закусываю губу... если...

   Райт равнодушно наклоняется над телом коменданта и стаскивает у него с пальца кольцо. Он протягивает его Фэрли и говорит:

   – Прошу. Британия ждёт.

   Мы молча склоняемся в поклоне и выходим. Впрочем, что касается меня, то "выходим" – это сильно сказано. Как только дверь остаётся позади, я почти падаю на руки Лене и Макрайану. Из носа стекает струйка крови, я стираю её пальцами и смотрю с удивлением, будто ожидая увидеть там нечто иное. Такая ярко-красная, и пальцы липнут друг к другу, когда я сжимаю их в кулак. Лена сама еле держится, но подхватывает меня под локоть.

   Шум прибоя раздаётся где-то в темноте. Но близко море или далеко, не разобрать. А высоко в небе льдистые иглы звёзд. И огонёк фонаря, который со скрипом раскачивается на проволочной дужке. По-прежнему Фэрли старший, и единственный пока на десятерых ключ у него.

   Попасть внутрь самой крепости нельзя извне никак. Во избежание она изолирована наглухо. И выбраться отсюда можно только дойдя до зеркала, которое до этого дня открывалось, похоже, исключительно в Сектор.

   Оживает мёртвое доселе стекло, и ледяные брызги моря и шум прибоя остаются позади, в холодной пустоте Межзеркалья, куда мы надеемся больше никогда не вернуться. Впереди ждёт британская зима, но какая она, наверное, тёплая. Мы попадаем прямо в Кинг-Голд-Хаус, нашу временную резиденцию, благо все прекрасно помним, как она выглядит изнутри. Здешнее зеркало не отличается легкомысленным нравом, и нет опасности, что оно выкинет какой-нибудь фортель. Дом величествен, но полуразрушен. Свет фонаря выхватывает из темноты паутину в углах, ветхие стенные панели и вытершиеся ковры. Создатель, я никогда раньше не замечала, насколько, оказывается, роскошен этот дом!

   Кто-то прислоняется к стене, кто-то без сил опускается на пол. Это – СВОБОДА.

   Все разговоры завтра. Мы с Леной добредаем до какой-то комнаты и валимся на кровать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю