Текст книги "Плач кукушонка"

Автор книги: Вольдемар Грилелави

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Света видела, как тетя Вера специально испортила хлеб, но ее почему-то не обрадовал, а испугал жест доброй воли, доброго отношения и жалости, чего она уже давно не испытывала. Никто, кроме алабая, не сочувствовал и не помогал, а тут сразу такой всплеск эмоций и богатства в виде конфет. Она уже привыкла к безразличию окружающих, не замечала косых взглядов редко встречающихся детей, не обращала внимания на собак, уже узнающих ее и провожающих пару переулков к магазину и до дому.

Этот жест доброй воли только растревожил старые раны, напомнив о статусе и том состоянии, в котором находится Света, она уже поняла, что в этом мире можно выжить, если только никто не желает твоей гибели. Такого счастья ей не дано. И в коротких редких вылазках ей не позволено терять бдительность, поджидая опасность не только от двух жильцов снизу, но и появление любого трактора представляет угрозу жизни. А сегодня из магазина до дому из-за конфет и лишней булки она непростительно потеряла осторожность. И вспомнила о своей растерянности лишь на чердаке.

Наученная бедой, как внезапная болезнь, а так же предполагая любой случай, Света решила небольшие избытки хлеба сушить и хранить в сшитых ею мешочках, подвесив под крышу, чтобы сухарики не стали легкой добычей случайных грызунов. Таких вроде пока не наблюдалось, но и запасов пищи тоже не было до сих пор.

Света порезала на кубики бракованный хлеб и разложила его на чисто протертой доске в месте, недоступном влаге. Конфеты сложила стеклянной банке и прикрыла их куском кирпича. Но, подумав, положила в рот еще пару подушечек. Долже же быть и у неё какой-то праздник.

Весна принесла и радость тепла, и надежду на какое-нибудь чудо, в которое хотелось верить хотя бы только потому, что вера пробуждала желание к жизни. Иначе дальнейшее существование просто теряло бы смысл. Света мечтала о внезапном изменении в своей жизни, но эти мечты не касались сегодняшнего дня. Мечты уносили в далекое будущее, когда она станет взрослой, излечится от всех болезней, покажет всем, чему она научилась за эти годы, читая и решая сложные задачи, заучивая наизусть правила, формулы, стихи, поэмы. Благо, она успела перетащить к себе главные книги и учебники, потому что, совершая на кухню рейды за пустой посудой и крошками, она видела обгоревшие книги и любимые вещи, торчащие из жерла печи, словно в этом огне сгорело ее прошлое и будущее, больно обжигающие сердце.

Казалось, хлеб заканчивался быстрее, чем проходили дни, и снова требовалась опасная вылазка в логово врага. Светлана стремилась не пропускать ни одного загульного дня соседей, прислушиваясь к вечерним шумам в доме, чтобы всегда иметь в запасе пару бутылок, которые она сейчас стала быстрей превращать в хлеб и излишки в сухари. Но часто родители приходили уже пьяные с какой-нибудь попойки, и тогда заканчивались, как запасы хлеба, так и его эквивалент – пустые бутылки.

Такое совпадение произошло и сегодня. Точнее, хлеб кончился еще вчера, и Света с нетерпением ждала, когда закончится пьяный шум на кухне, а они отправятся спать. Кушать хотелось до мушек в глазах. Водичка не спасала, только усиливала голод, раздражая и без того пустой желудок. Когда ей показалось, что наступило затишье, не дожидаясь полной темноты, помня, что засыпают пьяные родители быстро, Света спустилась вниз и по привычке, не пугаясь шума и скрипа, вбежала на кухню и схватила две пустые бутылки, набивая жадно рот хлебными крошками и рыбьими остатками. Развернувшись к выходу, она обомлела от ужаса. Возле входной двери в трусах и грязной майке стоял он, так же ошеломленно глядя на непонятно откуда взявшегося уродливого ребенка с перекошенным лицом. Ужас еще больше обезобразил лицо девочки. При виде чертенка у родителя подкосились ноги, и он сел на порог, загородив собой выход. Света развернулась и бросилась в большую комнату. Из спальни выглянула родительница.

– Стой, сучара, верни, что сперла, – завопила женщина, своим криком приводя в чувство мужа, который сразу, протрезвев, зверем влетел в комнату.

Впереди родительница, сзади он. Положение катастрофическое, но и расставаться с добычей Света не желала, так как это грозило продолжением голода. Света развернулась в сторону спальни, и они, разгадав ее замысел, оба прыгнули в направление предполагаемого ее движения, но Света резко отскочила в бок под углом в 90 градусов, услышав сзади грохот столкнувшихся тел, и под двойной в унисон мат выскочила на улицу. Но на чердак бежать побоялась, поскольку они могут раскрыть ее убежище.

На шум выглянул из своей конуры алабай, и Света приняла решение спрятаться в его будке. Для этого ей пришлось развернуться и побежать назад к веранде, из которой с топором в руках вылетел разъяренный родитель. Будь что будет, решила Света, и, прошмыгнув чуть ли не под носом взбешенного мужчины, помчалась в сторону спасительного лаза. Когда уже больше, чем на половину, она перебралась во двор к соседям, резкая боль обожгла ногу под коленкой. Это он, потеряв надежду догнать, запустил в нее топор, попав обухом по голени. Алабай, почувствовав беду, отодвинулся в сторону, пропуская подружку в свой дом. И, когда мужчина подбежал к забору, с лаем и рыком бросился на забор, сбивая тяжестью сетки его с ног.

– Алабай, что случилось? – выскочили на шум соседи тетя Женя и дядя Миша. Света затаилась в будке, нежно успокаивая больную ногу. Алабай тявкнул еще раз на соседа и сел рядом с будкой, загораживая проход, показывая своим видом, что посторонним там делать нечего.

15

Поделиться своей тоской было не с кем. Экипаж новый, место командировки новое, и Наталки здесь нет. Вроде дома с ласковой и любящей, неизвестно вдруг отчего, женой все командировочные приключения забылись, а тут воспоминания навалились с новой силой. Пить водку вместе с новым экипажем не хотелось, так как, неизвестно, как еще поведешь себя, раскиснешь, нюни распустишь, потом стократ пожалеешь. Сначала необходимо познать коэффициент болтливости новых друзей, прежде чем откровенничать. Не стала бы твоя душевная тайна достоянием гласности всех, имеющих уши и рот. Ничего, потихонечку сами выздоровеем, заживет, как на собаке. Тем более, что Иваныч в чем то прав. Зачем столько головной боли ради старухи, когда дома дожидается ну совсем молоденькая и почти ласковая красавица. А не поставить ли жирную точку в конце прошлой жизни. Начнем все с чистого листа. Нет, ну не совсем с чистого. На новую страничку из прошлого тоже много чего перебросим. Только головную боль там забудем.

В новом экипаже оказались два татарина, которым страстно хотелось пообщаться на национальном наречии. С желанием иностранных прихотей, конечно, Влад будет считаться, но слушать этот РЭП на непонятном языке с утра до вечера – увольте. Поэтому он, чтобы не сойти с ума от их трескотни, в свободное время уходил в библиотеку. Но длительное совместное проживание и общее дело всегда сближает, находя общие точки соприкосновения. И Влад научился общаться с новым экипажем. Заодно присовокупил к своей грамматике несколько выражений на татарском языке, что вносило некоторую изюминку в общение. Тем более, что его друг Сафин Марсель тоже татарин, только башкирский, хотя он и не слыхал от Марселя иностранной речи. Но по прилету порадует друга несколькими общепринятыми татарскими фразами.

Командировка пролетела серо и буднично, и к ее концу он уже забыл образ Наталки и мечтал о встречи с собственной женой. Как ни как, а скоро годовщина их знакомства. А столь незначительный срок сильно мал для семейной притирки. Вот она уже меньше пилит и брюзжит по пустякам, а там, глянь, и ласковой и доброй женой станет. Тот факт, что слегка разругалась с соседями, не должен омрачать семейной идиллии. Главное – гармония в их личных взаимоотношениях. Дружба с мужиками возможна за стаканом, а до их жен у него нет никакого дела. Бабы есть бабы. Им бы только ущипнуть друг друга больней, тем слаще на сердце. Как у хохлов: "чтоб у соседа корова сдохла – вот оно большое счастье".

Великая сила самовнушения и само уговора. Так незаметно Влад всеми фибрами полюбил собственную жену и ежедневный РЭП экипажа. По крайней мере, не мешают уже думать и мечтать, строя в грезах фундамент будущей офицерской и женатой жизни. И книг прочитано много умных и интересных. Ведь дома Татьяна сама не любит книги и Владу не позволяет читать. А с Иванычем из-за водки не до беллетристики.

По давней традиции о прилете из командировки в эскадрилью сообщается заранее, и на вертодроме своих любимых и любящих отцов встречали всем семейством. Даже работодатели и учителя позволяли в такой редкий день на полном основании законный прогул, не подлежащий наказанию. Ради такого праздника встреч для ожиданий у входа на вертодром были выставлены удобные скамейки, и экипаж после посадки на полосе и во время заруливания, кроме осмотра препятствий по сторонам, тщательно всматривался в лица, сидящих на скамейках, узнавая в ожидающих своих жен и детей. Праздник прилета приравнивался к государственному, с вытекающими из этого последствиями, как то праздничный торт с шампанским и приглашением друзей и соседей.

Попытки лицезреть лик своей любимой жены среди толпы встречающих у Влада не увенчались успехом. Такая яркая неординарная личность способна затмить всех присутствующих в районе ворот вертодрома. И поэтому только ее отсутствие могло стать причиной ее не обнаружения. Легкая тоска и тревога немного процарапала по сердцу, нанося слабенькие уколы, но твердая мысль о взаимной тоске и тяжелой грусти ожидания встречи вымели в мыслях глупости и пакости. Зная ее умение везде и всюду опаздывать, Влад списал отсутствие жены на массовой встрече усиленную подготовку к встрече индивидуальной.

И только появление Марселя Зайнуловича, то есть друга Сафина больно ущипнуло в желудке.

– Можешь не спешить, – угрюмо предупредил он после рукопожатия с командиром и борттехником. – Дома тебя никто не ждет.

– Неужели все-таки уехала к маме? – не то обрадовался, не то огорчился Влад. – Вроде и не должна. У нас перед командировкой все было просто в шоколаде.

– В дерьме, а не в шоколаде. Об никакой идиллии и речи не может быть. Прошлый раз хотелось рассказать, да тебе некогда было, а мне и не хотелось ломать твою счастливую идиллию. Ладно, иди, отчитывайся за командировку и приходи к нам. Жена плов сварганила, курник. Там со всеми подробности и доложу.

Как в тумане Влад поплелся к штабу, мимоходом здороваясь со всеми, козыряя начальникам, которые, уже зная о подробностях, обещанных поведать Сафиным, отнеслись к нему с пониманием. Без задержки приняли все бумаги, оружие и разрешили для разрешения личных проблем погулять до понедельника, предупредив, что такие мелкие неприятности не могут служить поводом для потери ориентировки, как в пространстве, так и во времени. В понедельник явиться в часть в боевом и здравом виде без существенных выхлопов алкогольных паров.

– Есть, держать себя в руках и мозгах! – бодро ответил Влад, хотя ситуацию и обстановку от таких намеков и сочувственных взглядов он так и не разрулил.

Все его жалели, пространственно выражались о непонимании некоторых сложной политической ситуации, как в стране, так и конкретно на охраняемом ими участке границы. Возмущались неэтичной выходкой, мерзопакостным поведением, а так же вообще и всюду, и везде, как бы ни потому, что это ни совсем, но так оно конечно, если не тогда и вероятнее всего.

Туману в голове прибавилось от таких успокоений, и Влад просто летел домой срочно, пока не свихнулся, прояснить ситуацию. Еще теплилась какая-то сумрачная надежда, когда он вставлял ключ в замочную скважину и толкал входную дверь от себя. Квартира встретила пустотой и тишиной с отсутствием женских вещей. Наверное, к маме. Ну, и, слава богу. А то только угрожала и обещала, а тут выполнила, сам себя успокаивал, но ни грамма не верил. Поведение товарищей говорило о более серьезном, трагичном исходе. Только зачем это рисование в последнюю короткую встречу? Он бы даже чемодан помог собрать.

На скорую руку принял душ из ковшика с подогретой водой на газе, переоделся и поднялся к другу уже успокоившийся и свыкшийся с потерей, о которой мечтал не так давно и с нетерпением ожидал.

Кроме семьи Сафиных в гостях у них были соседи Золоторевичи, Валера с женой Ларисой. Встретили они его со скорбью и глубоким сочувствием. Но Влад бодро улыбнулся всем, шумно поприветствовал и попросил поменьше хмури.

– Спокойствие, только спокойствие. Еще ни один мужчина от холостой жизни не умирал. Прошу всех снять с лица похоронные маски, прицепить радость и не снимать ее до конца вечеринки. Главное в моей жизни – чтобы она не передумала и не вернулась. Вот эту трагедию я могу точно не пережить.

– Так ты все знаешь? – спросила удивленно Лариса. – А мы маемся, как бы деликатней поднести, а он еще веселится.

– Таня еще до Нового Года грозилась уехать. Поэтому ее исчезновение для меня не стало сюрпризом. Вот в отпуск уеду, там разведусь, вернусь к вам уже полноправным холостяком. Ох, тогда, бабы, поберегись! Гульну по полной программе.

– Она не уехала, Влад, – притормозил его задор Марсель. – Еще на новогоднем вечере она с ним спуталась, а когда ты улетел, вообще переселилась к нему. Вот такие дела.

– Это к кому же она сбежала?

– Чухов Равиль. Ну, капитан из погранотряда, вещевик. Мы иногда спецодежду через него получаем. Может, встречал когда-нибудь?

– Все-таки променяла лейтенанта на много звездное существо. Об этом в последнее время и мечтала. Говорила, что успеет состариться, пока дождется моего приличного повышения. – Влад сразу как-то сник, присел у края стола и без спроса налил себе полстакана водки.

– Ладно, умерла, так умерла, за упокой рабы божьей, – и залпом влил внутрь, ощущая тепло и слезливую грусть. Хотелось всплакнуть, захохотать, погрустить, веселиться и рыдать. Сам организм еще не определился, как реагировать на свалившуюся информацию.

– Если можно, Марсель, немного подробней.

– Да вроде и так понятно. За те два дня между твоими командировками я не хотел тебе говорить. И она просила дать ей время и шанс самой с собой разобраться. Но и ты, как угорелый, проносился, ни поговорить, ни объяснить.

Влад отчетливо вспомнил те два дня. Оказывается, они оба были на распутье. Его душа и сердце страдали по Наталке. Таня мучилась с Равилем – кусать, не кусать. Видно, Марсель подтолкнул, и, боясь неотвратимого разоблачения, решилась укусить и проглотить.

– Они спланировали вообще с его холостяцкой комнатки в твою квартиру перебраться, но я культурно и без мата объяснил, что сие жилье является принадлежностью эскадрильи, – пояснил Золоторевич, который имел прямое отношение к регулированию перемещений семей по квартирам офицерского городка. И только по его личному ходатайству и с разрешения командира эскадрильи можно вселяться и выселяться с жилплощади. – Так что я забрал у неё ключи. Вот мы с Марселем проконтролировали, чтобы она не вынесла ничего лишнего. Сам решай, чем с ней поделиться, но мы рекомендуем тем чемоданом, что она загрузила, ограничиться. Даже и это лишнее. К новому мужу пусть идет в одном нижнем. В чем взял, в том и отпустил. Пусть сам одевает и обувает.

16

Света обняла алабая и беззвучно плакала от боли и бессилия перед злым роком, беспощадными родителями, безразличием окружающих ее. Алабай развернулся мордой к ней и сочувственно лизнул большим влажным языком. Света благодарственно улыбнулась и шепотом попросила:

– Очень кушать хочу.

Пес словно понял ее, вылез из будки и зубами затащил почти пустую бадью, служившей ему обеденной миской, ко дну которой прилипли остатки каши и хлеба. Света с жадностью набросилась на еду, вылизывая и выгрызая до блеска дно и бока емкости. Холодные несоленые остатки алабаевской пищи казались безумно вкусными и сытными, от чего сразу склонило ко сну. Алабай выставил чистую посуду на улицу и развалился в будке, позволяя воспользоваться его теплой шкурой, как периной и одеялом.

Спалось тревожно и беспокойно. Снился пережитый ужас встречи с родителями, и беспокоила пульсирующая боль опухшей ноги. Повезло ей, что топор ударил по ноге обухом, а не острием. Тогда бы беда была ужасней. Даже думать не хотелось. А опухоль и боль пройдут. Хорошо, что бутылки уцелели, и алабай обедом поделился. Эта мысль успокаивала и убаюкивала. Хоть кроха чего-то хорошего есть и в ее жизни.

Солнце и утренний шум во дворе разбудили ее. Все совершали утренний моцион и сборы на работу. Тетя Женя и дядя Миша работали в том же ПМК, где и родители, поэтому после их ухода Света выждала, немного и выбралась из будки, но встать не смогла. Нога безобразно опухла и посинела, превратившись в сплошную боль. Наступить на нее не представлялось возможным, так как от импульса боли темнело в глазах и мутнело сознание. Саму боль она бы перетерпела, но выключался не только свет в глазах, но и в голове. Попробовала прыгнуть на одной ноге, но от встряски показалось, что больная нога чуть не оторвалась, и Света в полу сознании рухнула на землю. К ней сразу подбежал алабай и заботливо облизал лицо и больную ногу.

– Ну и что теперь делать? – шепотом спросила она у своего друга. – Как же я теперь дойду до магазина? Не говоря уже о чердаке. Мне туда не взобраться.

Алабай понял ее и, покружившись возле будки, насколько позволяла цепь, притащил в зубах суковатую палку, сильно напоминающую клюку бабы яги, про которую еще давно читал дедушка. Света попробовала опереться на палку, и у нее, хоть и сносно, но получилось. Повесив сумку на плечо, Света доковыляла до магазина.

– Господи, Светочка, да что с тобой. Бедный ребенок, опять беда случилась? Ножку подвернула? – запричитала тетя Вера, увидев еще в окне приближающегося ребенка, выскочила на улицу и чуть ли не на руках внесла ее в магазин. Да как же это тебя угораздило? Ну, давай свои бутылочки. Вот беда, какая, родители пьют, а дите тем и живет, что на пустую тару. Воистину говорят: батька пить бросит, семья с голоду помрет. Что ж они, совсем совесть потеряли?

Тетя Вера причитала, не замечая, как набила полную сумку хлеба, наверно булок пять, не меньше. Света даже не сосчитала, только беззвучно пыталась объяснить, что ей не надо бесплатно, но та даже не обращала на все жесты внимания, и насыпала в сумку пару пригоршней конфет.

– И где же ты так долго пропадала? С ногой, поди, провалялась. Смотри, осторожней ходи, не носись, как угорелая. Ох, боже мой, как судьба распорядилась, – сказала она женщинам покупательницам и, брезгливо сморщенной напарнице, – такая красивая девочка была, в такую красавицу могла вырасти, а вот так изуродовало ее. Да еще беда с ногой.

– Спа-си-ббо, – с трудом выдавила Света, сама удивляясь первому за многие месяцы слову, сказанному вслух.

Женщины были удивлены еще больше, привыкшие к ее молчанию и уже считавшие ее немой. Они, молча, проводили Светлану и еще несколько минут завороженные молчали.

А Света, расчувствовалась таким вниманием и заботой тети Веры и счастливая от такого богатства, словно забыла про боль в ноге и всех других бедах в жизни с блаженной улыбкой, не глядя по сторонам, пошла через дорогу, не замечая шумного, как трещотка, приближающего трактора. Уже посреди дороги ее охватила непонятная тревога, и она подняла глаза на несущуюся стальную смерть. Но, не самого водителя, а его глаза, сидящего в этом металле, глаза, бешенного от радости, что выпал момент его счастья заработать на водку много-много денег. Света понимала, что надо бежать, и можно успеть спастись, пока трактор далеко, но ее парализовало полное безразличие к своей судьбе, и даже какой-то внутренний восторг от быстрого приближения конца всех страданий, голода, боли, беспросветности.

Словно в замедленном кино видела она мчащееся железо и с надеждой ждала, когда колеса машины вомнут ее в грунт дороги, смешивая с пылью и грязью. И только это богатство хлеба и нескольких конфеток навевали тоску потери. Ей жалко стало внезапно привалившегося добра от нежной и заботливой тети Веры. Ведь она от чистого сердца и от искреннего сочувствия сделала столь бесценный дар. А этот злой и беспощадный пьяница смешает с грязью дары доброй тети. Как несправедливо и горько от обиды.

Когда между ребенком и машиной оставались считанные метры, вдруг мелькнула откуда-то огромная тень, которая оторвала Свету от земли и зашвырнула в кювет. И смерть пронеслась рядом, дыхнув в лицо металлом и копотью газов. Света сильно прижимала к себе сумку и удивленно смотрела на спасшую ее тень, которая уже неслась вдогонку уходящего трактора. Тенью оказался дядя Миша, ее сосед и хозяин алабая. Ей всегда казалось, что дядя Миша старенький и беспомощный дяденька. И эта сила и резвость ее просто поразили. С какой легкостью он вскочил на подножку трактора и вышвырнул из кабины водителя, останавливая машину. Затем спрыгнул на землю и, подбежав к трактористу, громко ругаясь матом и всеми ближайшими родственниками, схватил его за грудки и стал беспощадно колотить того по лицу.

– Тварь…тварь…тварь…, – кричал он одно слово вперемешку с матом, нанося с каждым слово новый удар в пьяную обрюзгшую красную рожу.

От превращения его лица в отбивную спасли выбежавшие из магазина женщины, которые с трудом оттащили взбесившегося дядю Мишу. Но тот продолжал махать руками и орать.

– Да я, же и думаю, какого хрена он зачастил к соседям. Те ведь твари в сытое время хлеба куска пожалеют. А тут я уже который раз наблюдаю, как они его заманивают и спаивают. Ну не к добру же, думаю. Вот гады, вот твари учудили.

Это были его любимые слова: мат и твари.

Тетя Вера подбежала к Светлане, подняла ее с земли и, причитая и охая, отряхнула заботливо от пыли и грязи, подала палку и сумку с хлебом.

– Все хорошо, деточка, не ушиблась, он не зацепил тебя? – приговаривала она, ощупывая тельце ребенка.

А Света, все еще в шоке и плохо понимая происшедшее, кивала головой, повторяя свое первое слово:

– Спасибо, спасибо.

– Бабоньки! – вдруг воскликнула одна из женщин, видевшая всю картину события. – А ведь он хотел умышленно ее задавить, специально. Они, выходит, наняли его, чтобы избавиться от ненужного ребенка.

– Это точно. От таких алкашей чего угодно ожидать можно. Ради водки такие и мать родную продадут. Ой, что я, они ведь и вправду своих родных продали. Вот и уговорили на такой грех алкаша.

У них еще надолго хватило тем для пересудов. Такие неординарные события в маленьком городке происходят весьма и весьма редко. Поэтому свое видение на данное происшествие хотелось высказать всем и много. А дядя Миша успел еще дать пинка улепетывающему неудачливому киллеру и подошел к Свете.

– Идем домой, провожу тебя. Ты как то по сторонам смотри, хотя, прости, куда и зачем смотреть. Разве ждешь беду откуда-нибудь, подлость она вездесуща, – он забрал сумку, и они, взявшись за руки, поковыляли к дому. – Обижают они тебя? Да вижу, не сладко приходится. Даже не знаю, чем помочь. Ты хотя бы, если совсем худо будет, обращайся, не стесняйся.

Он не знал, что даже сказать этому несчастному ребенку, чем помочь. Не было никогда у них с бабкой детей, не умеют обращаться с ними. Да и не больно завидовали соседям и их счастью с сыном. Намаялись и сами и соседи с таким чадом. А когда появилась Света, то даже осуждали. Посмеивались над ними, добровольно взвалившим на себя такой груз ответственности и обузу. А потом слегка и завидовали, наблюдая счастливую троицу, шагающую по улице. И, когда после смерти родителей, сын с невесткой вернулись в отчий дом, то даже одобрили их поступок, посчитав их шаг, пробуждением родительских чувств, списав все изменения со Светланой на несчастный случай. Но затем, прослушав пересуды и сплетни соседей, заподозрили что-то неладное в их семействе. То, что пьют, так пьянство процветает по всему городку, и бродячих, бесцельно шатающихся детей многочисленных алкоголиков, явление частое и примелькавшееся. Но сегодняшнее событие его потрясло. Убить ради пьянки собственное дитё – не вписывалось в рамки сознания.

Он довел ее до калитки и робко предложил зайти в гости, но Света категорично отказалась. Тогда он попросил ее подождать и через пару минут вернулся с бинтом, туго перебинтовав раненную ногу. Света попробовала наступить самостоятельно без палки и с облегчением обнаружила, что получается.

17

Разумеется, застолье переполнила основная тема: подлый поступок жены Влада. Мало того, что она последние два месяца бессовестно крутила шашни со старым, чуть за тридцать, капитаном. Так еще втихаря, без объявления и ведома законного супруга, слиняла к нему на постоянное место жительства. И пыталась прихватить имущество, нажитое честным трудом Влада, называя его совместно нажитым, не наработав притом при всем ни одной минуты трудового стажа.

– И что это за фигура такая, что моя зараза жадно клюнула на него? – спросил Влад у Сафина, который неопределенно пожал плечами.

– Думаю, хрыч старый.

В разговор вмешалась Лариса, уже много лет вместе с мужем прослужившая в эскадрильи.

– Старым назвать нельзя. По-моему, где-то 33.

– А что, молодой, что ли? Два раза пукнуть осталось.

– Ну не два, а гораздо более. Ты хочешь сказать, что и мой муж уже близок к этой критической отметки?

– Твой муж примерный семьянин. И молодых жен у молодых офицеров не ворует, – поправился Влад. – А этот? Не успела седина в ребро, как у него уже бес на стреме.

– Тем более старым не назвать, раз силенок на молодых хватает. И со своей десять лет прожил, и еще соплячку восемнадцатилетнюю прихватил. Значит заманиловка в полной исправности. А ты – два раза. Ему еще на длинную очередь хватит.

– Нет, вот, ты, что, оправдываешь его, что ли? – возмутился Влад на Золоторевича. – Он его этаким Казановым нарисовал. Да подлый вор он, вот что я ему скажу. Маньяк сексуальный. Его в гости по-человечески пригласили, к искусству приобщить, музыку послушать под елочкой. А эта холера руки распустил. Да его за это…

– Забодать. Ты его рогами, – засмеялся Марсель, и весь стол громко расхохотался.

Влад поначалу хотел обидеться, но ему самому не хотелось портить и себе и людям хорошее настроение. Благое дело ведь мужик совершил. Воплотил мечту в реальность. У самого Влада отродясь не получилось так тихо и без лишних децибел спровадить женушку. Ведь с самого дня знакомства, как в сердце, так и в заднице заноза сидела. А тут без всякой потуги раз, два и холостяк. Только надо с разводом поспешить. Не дай бог, надумает вернуться.

– Вообще, друзья, выпьем за славного капитана, – предложил Влад. – Даже за рога ему спасибо. Теперь я смогу бодаться.

Народ с радостью согласился с тостом Влада, и каждый потом в течение вечера пытался нащупать рожки у молодого лейтенанта, предлагая свои варианты спиливания или обламывания головного украшения.

– Не надо спиливать. Пусть, как память останутся, – не согласился Влад. – И вообще, хорошие рога украшают мужчину. Куда не плюнь, а хороший самец имеет хорошие рога. Это будет моим аргументом в борьбе с соперником.

– Равиль, возможно, самец и мужского пола, только знала я его жену, – сказала Лариса. – За десять лет она ему столько рогов навешала, что впору цех ширпотреба открывать по выпуску роговых изделий. Как то затронула эту тему за столом. Так она, подвыпивши, призналась, что более-менее не плохо у него получалось максимум пару раз в месяц. И это, в первые годы жизни. А потом пошли квартальные отчеты, и те через раз. Вот она и бесилась.

– Да, – подхватил тему Ларисы муж. – Баба была огонь. Глаза горели круглосуточно. Мужики к ней на этот огонек и шли, а поутру на четвереньках выползали. Уматывала начисто и никаких оправданий не принимала. Раз пришел, так, будь добр, отдай все, другой ничего не доставалось.

– А ты откуда все с такими подробностями знаешь? – подозрительно спросила Лариса, сердито насупив брови, обещая хорошую домашнюю разборку с пристрастиями.

– Знатоки рассказывали, холостяки, да и некоторые женатики, что ты сразу в бутылку лезешь, я здесь причем. О чем слышу, о том и говорю, – испуганно залепетал Валера, жалея об излишней болтливости, черт же дернул проявить осведомленность. Тем более у самого грешок имеется, о котором она очень даже догадывалась. И, если бы не двое детей и не тихий покладистый характер мужа, давно к маме в Сызрань умоталась бы.

Дабы не накалять атмосферу в срочном порядке переключились на политику и критику правительства.

Утром, узнав телефон Чухова, Влад срочно позвонил, нарвавшись на супругу еще с не определившимся статусом, как настоящая, или уже экс, и попросил обоих зайти к нему, чтобы обсудить развод. Обсуждать, собственно говоря, было нечего. Влад и так уже определился. Но хотя бы обговорить некоторые мелочи, как сроки похода в ЗАГС, затронуть шкурные темы, а именно, убедить их в неприкосновенности этих тем. Или вообще о чем-нибудь поговорить, ведь такие вещи, молча, не делаются. А по-простому, так Влад сам не понял, зачем позвал.

Пограничный городок находился где-то в 500 м от летного. Поэтому ровно через, столько минут, сколько требуется на преодоление этих метров пешим ходом, они оба появились, словно только и ждали звонка приглашения.

Влад не стал принаряжаться для визита не очень важных гостей и встретил их в своей повседневной тройке: тапочки, трико, майка.

– Приглашать за стол и угощать какавой в мои намерения не входит. Обсудим некоторые шкурные и юридические аспекты и разбежимся надолго и на далеко.

Влад всю ночь плохо спал и репетировал главную обвинительную речь. Хотелось унизить, оскорбить и облаять их обоих с ног до головы. В принципе, для этого он и позвал их, чтобы выплеснуть обиды. Но в эти несколько минут ожидания родилась очень свежая и приемлемая идея. Поблагодарить. Обоих. За прожитый год, за опыт семейной жизни, за науку потерь и радость избавления. Во-первых, так более честней к самому себе, во-вторых, так обиднее почувствует себя Татьяна, которая ожидает увидеть Влада разбитым и жалким, просящим и умоляющим. А он им: спасибочки, ребятки.

С этого он и начал:

– Во-первых строках своего выступления спешу выразить тебе, Равиль…

– Он старше тебя по годам и по званию, так может правильней обращаться к нему на вы? – поправила Таня.

– На вы только по форме и за границами моей территории. Здесь же на правах хозяина спешу даже по-дружески поблагодарить тебя, Равиль, за оказанную услугу. Год семейной жизни подарил мне богатый опыт и премудрости семейного бытия, но также показал мою абсолютную неготовность стать во главе ячейки. И ты, большая умница, что решил сию проблему так просто и фантастически легко вывел меня из-под столь неразрешимой семейной дилеммы. Целовать и обнимать не стану только по причине сугубо физиологической, так как предпочтение отдаю особам противоположного пола. Но признаюсь, что рвение к телячьим нежностям за твой подвиг испытываю труднопреодолимое.