Текст книги "Плач кукушонка"

Автор книги: Вольдемар Грилелави

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

Уже в открытых дверях он продолжал кричать, что тетя Женя пусть сама теперь идет за своей картошкой. Рядом с мешком сидел алабай, и Светлане показалось, что он ухмылялся над бедой хозяина.

Уже потом через пару дней Света все гадала, как это могло получиться, но сейчас она быстро спустилась по лестнице вниз, нырнула в лаз, схватила мешок, и через минуту уже с этим мешком обессиленная упала на голый пол.

Сколько прошло времени, определять не кому и не для кого, но очнулась Света, закутанная в одеяло в объятиях с мешком, так, же нежно укрытого одеялом. Она счастливо улыбнулась, достала из мешка картофелину и с жадностью впилась зубами. Вкуса и сытости не услышала, но чувство наличия в животе большого корнеплода успокоило и разморило, и она снова уснула, только уже спокойным размеренным сном. Сладким. Где-то по ее подсчетам, считая по количеству засыпаний и просыпаний и рассветов с темнотой, дней пять, шесть она грызла картошку, не вылезая из-под одеяла, сидя в обнимку с мешком, засыпая после каждой картофелины. И, когда почувствовала какие-то незначительные силы в себе, попробовала встать походить по полу, делая небольшие упражнения. Но быстро уставала и вновь засыпала, обнимая бесценное богатство. Внизу тихо, никого. Видно, пока он в больнице, родительница по своим друзьям пьяницам шатается. Спускаться вниз не имело смысла. И не было сил. В туалет после картошки не хотелось.

Света приблизительно подсчитала, что этого продукта по мизеру хватает месяца на два. А там обычно наступает тепло, тает снег, и она пойдет собирать "подснежники", бутылки на хлеб. Болезнь медленно, но уверенно покидала организм. Для поддержания энергии продукта хватает, даже можно читать и решать задачи. Света даже вычислила, что по калориям четыре средних картофелины в день при ее физической нагрузке вполне достаточно. А имеющегося количества до теплых дней хватит. Хлебушка сильно хочется, но идти на поиски и тратить энергию на авось не стоит. И к тете Вере рискованно идти, вдруг она еще не появилась. Но и просить стыдно, когда еда еще есть. Ведь тетя Вера долг не берет, прощает.

30

Огромный могучий тягач тащил, пыхтя и кряхтя, на платформе еще больший размером самого тягача, схожий по величине с приличный гараж, деревянный ящик. Впереди буксира шла машина ВАИ с мигалкой и включенной сиреной, громко предупреждая встречный транспорт принять вправо и пропустить крупногабаритный нестандартный груз.

В эскадрилье, словно на параде громкий шум и оживленное движение. Все офицеры с женами и детьми, благо, выходной, вышли встречать посылку. А прислал ее вертолетный завод специально для них. Первая ласточка, первая восьмерка, упакованная в разобранном виде, как вестник перевооружения на новую технику, встречалась празднично и торжественно. Крупногабаритная коробка явно не проходила в стандартные ворота вертодрома авиаэскадрильи, так что ворота заранее сняли и столбы выкопали. Поскольку это первая, но не последняя посылка, то спланировали и заказали новые, соответствующего размера, ворота.

Тягач подогнали к ангару, но внутрь въезжать не стали. Перестройка ангара на этот год не запланирована. Поэтому разборку и сборку решили произвести на испытательной площадке, оборудованной необходимыми приспособлениями, талями, подъемниками. Четверка по габаритам не на много меньше Ми-8.

Шампанское о борт корабля бить не стали, но веселье и распитие начали в процессе разгрузки. Замполит пробовал напомнить народу о курсе партии в борьбе с распитием, но ему быстро налили шампанского, густо разбавленного техническим спиртом, которого в эскадрильных кладовых было безмерно. И тогда речи замполита приобрели пафосный настрой. Он ратовал за перестройку и за перевод эскадрильи на новую технику.

Глядя на развернувшееся веселье, командир понял, что на завтра серьезные планы лучше не намечать, и присоединился к народу, приняв из рук инженера стакан с авиационным коктейлем. Женщины дефилировали между мужчинами, стараясь принудить их к обильному заеданию гремучей смеси, но все равно к вечеру они с трудом могли уволочь своих благоверных обезноженных и обезглавленных. Те есть, ноги, и головы им уже не принадлежали.

Вся неделя была посвящена разборке контейнера и сборки вертолета, в которой принимали участие не только инженера, но и летный состав. Главный инженер личный состав к ювелирной и ответственной работе старался не привлекать. Их основной труд состоял в трех ипостасях: поднести, отнести упаковочный и подсобный материал и уборка. Даже такую тяжесть, как установка лопастей, поручили летчикам. Можно хоть спросить и привлечь к ответственности.

И вот красавец в полной сборке заблестел на морозном солнце всеми красками. После опробования всех систем на привязи, вертолет готовился к первому полету, знакомству с воздушной средой. Из пяти переученных командиров право первого полета досталось капитану Тимошенко, Иванычу. Место бортового техника занял Женя, Шарипов Реджепбай. А правое кресло доверили молодому выпускнику училища лейтенанту Сургутанову. В училище он обучался на Ми-8, так что кресло летчика восьмерки для него самое привычное из троих.

Владу в числе других досталась роль наблюдателя.

Свист двигателей сопровождался одновременным вращением винтов, что для четверочников ново. Там запуск двигателя и подключение трансмиссии имели свою последовательность. Набрав полные обороты и запросив у вышки разрешение на выруливание на взлетную полосу, расположенную на другом конце вертодрома от испытательной площадки, вертолет стронулся с места и покатился по рулевой дорожке. Толпа аплодировала.

Влад застыл в угрюмом молчании. Ему вдруг не понравилось веселье, а причину пока не знал. Спроси, дал он команду второму себе. После начала освоения функций и работы единой компьютерной системы, Влад стал делить себя на два Я, пока полностью не сольется в единое целое с системой. Для полного освоения потребовались дополнительные значковые обозначения, так как в его лексиконе не хватало запаса слов. Но уже даже после поверхностного знакомства, Влад понял, что технологии ему вручили очень древние для уровня их цивилизации. Но даже эта древняя наука не могла еще найти применения в современном мире. Мы оказались намного древней их древности. Однако несколько кристаллов не поддавались вскрытию, намекая о совершенном пароле, знание которого возможно наступит через очень долгое время. Перестраховались ребята. Перерождение в монстра, Влад давно понял, невозможно. Он легко контролировал свои эмоции, и сверхвласть не приносила суперэмоций. Только чувство удовлетворения от своей благородной миссии. Он продолжал любить и понимать людей. А это главный показатель.

Влад не обиделся за глубокую засекреченность. Скорее всего, он так предполагал, в потайных чипах заложены более современные технологии и тайны, а возможно, хотя маловероятно, там записан их адрес. Может и была у них надежда на перерождение цивилизации, и чипы раскроются через много веков в случае успеха превращения серой планеты в зеленую. Но это личные фантазии. Они-то знают адрес и в состоянии сами проверить результат. Но шанс на расшифровку оставили, тогда и узнаем тайну, позже, так позже. Жизнь теперь казалась бесконечно долгой.

Чувство тревоги нарастало, и Влад для подробнейшего анализа притормозил время. Вся округа моментально окуталась ватной тишиной и розоватым движением воздуха. Серые оболочки экипажа странно вибрировали. Влад перевел взгляд в сторону предполагаемого взлета и увидел легкие, чуть заметные, полупрозрачные тени в районе высоковольтных проводов, пересекающих образное продолжение взлетной полосы. Его почему-то второе Я предупреждало о предполагаемой гибели экипажа на взлете. Но необходимо было хоть маленькое объяснение причины будущей катастрофы.

Влад посмотрел на застывший в густой временной массе вертолет и прошелся глазами по всей конструкции. Вероятность падения на взлете чаще из-за выхода из строя силовой установки. Перегрузка здесь практически исключена. Даже из-за полной заправки отрицательная температура наружного воздуха давала приличный запас загрузки. Влад немного ускорил время и прислушался к работе турбин. Ясность наступила мгновенно. Правый двигатель свистел с подозрительным сипением. В нормальном временном пространстве сипения не слышно, но оно отчетливо обнаруживается при многократном замедлении. Взлет необходимо срочно запретить.

Влад рванул к последней рулежной дорожке, примыкающей к взлетной полосе, и преградил путь вертолету, скрестив руки над головой.

– Туши мотор, праздник отменяется.

От такой наглости Иваныч резко нажал на рычаги тормоза шасси и сбросил обороты. Выглянув на половину туловища из распахнутой двери, он выразительно постучал кулаком себе по лбу, так как вслух высказать свое мнение не позволял рев турбин даже на малых оборотах. А слов накопилось много. Такой праздничный торжественный вылет сорван бзиком Влада.

Но уже к вертолету бежали командир и главный инженер. Они наперебой громко матерились и ругали нехорошими словами выходку молодого лейтенанта. Толпа офицеров и личного состава медленно с недоумением подтягивалась к месту странного действия, пропустить подробности которого никому не хотелось.

– Товарищ лейтенант, – во всю глотку, перекрикивая шум турбин, орал главный инженер. – Что это все значит? Немедленно освободите дорожку, под трибунал захотели? Не вынуждайте нас на силовые действия.

Влад резко выбросил руку в направление командиров, выразительным жестом приказывая не приближаться и не вмешиваться в его действия. Его жесткий и решительный взгляд приостановил их движение.

– Влад, может быть, пояснишь, что за фокусы? – уже спокойным голосом, но с видимой тревогой спросил командир Черский.

– Взлет невозможен, – стальным голосом, не терпящим возражений, прокричал Влад.

– Ну почему? Чего это ты вдруг надумал? Мы хотим все же услышать внятное объяснение. Ты срываешь очень серьезное мероприятие. Что мне в полк докладывать, я должен знать истину?

– Потом объясню, я еще не придумал причину

– Ну, здорово! – воскликнул начальник штаба капитан Васильев. – Обхохочешься. Он еще не придумал, но уже сорвал летные испытания. Так придумай быстрей, ждем с нетерпением.

Народ обступил Влада, но близко не приближался. Что-то в его виде выражало неизвестную опасность и тревогу. Командир, привыкший к серьезному и ответственному, даже в шутках, лейтенанту, был в некой растерянности, но старался сохранить командное лицо, не опростоволоситься перед подчиненными, которые с нетерпением ожидали от него решительных действий. Или хотя бы личного объяснения.

– Влад, успокойся, я не верю, что твой поступок вызван неоправданными эмоциями. Хоть как-то внятно поясни, а то у некоторых возникают сомнения в твоем здравом уме.

– С мозгами у меня, товарищ майор, согласие. Вот пока с объяснениями загвоздка. Но уже картина вырисовывается. Я вам попозже как-нибудь внятней обмозгую, а сейчас поверьте на слово. Полет опасен, и не просто опасен, а смертельно, катастрофически.

– Так и записать? – ехидно спросил главный инженер. – Лейтенант Гримов чувством предсказал катастрофу и запретил вылет. Мне так в полк доложить?

Влад обреченно вздохнул. Хотелось обойтись малой кровью, но под угрозой личная репутация. Придется малыми потерями ее защитить. Пусть железо пострадает. А чего мне эту железяку жалеть?

– Ладно, товарищ капитан, уговорили. Загрузка позволит отрыв вертолета на одном двигателе?

– На одном с такой загрузкой даже не пошевелится.

– Товарищ майор, – обратился Влад к командиру эскадрильи. – Я очень прошу провести проверку правого двигателя на взлетном режиме. Я в нем сомневаюсь.

– И что нам это даст? – не унимался главный инженер. – Мы его два дня гоняли на всех режимах на привязи. Все работает как часы. Никаких даже признаков отклонений. Чего мы добьемся еще одной прогонкой?

– Хорошо, – не находя иного выхода, согласился майор Черский. В авиации существует жесткое правило: подвергать проверки любые сомнения, даже если и есть уверенность в их абсурдности, но уже никто не возьмет на себя смелость оставить их без внимания. – Всем разойтись. Тимошенко, запускай и погоняй правую турбину. Вдруг подозрения лейтенанта оправдаются, с чем черт не шутит. Не драться же нам с ним, а по-другому, по-видимому, он не согласится.

– А, черт с вами! – разозлился инженер. – Делайте, что хотите, я умываю руки.

– Не пойдет, – не согласился Влад. – Экипаж от вертолета убрать. Пусть проверит инженер. Угроза именно для них, и рисковать мне не хочется. Иваныч ведь гарантирует неподвижность вертолета, так зачем он там нужен? Подстрахуйте колодками.

– Да хрен с вами! – окончательно вышел из себя инженер. – Видать всеми тут командует лейтенант. Вы еще пожарные подготовьте, санчасть, носилки.

– С пожарной машиной вы вовремя подметили, – заметил Влад с серьезным спокойствием. – На всякий случай не помешает, – Влад высмотрел в толпе прапорщика Беляева, командующего всеми шоферами. – Пусть будут на товсе.

Инженер со злостью разогнал всех от вертолета и, усевшись на место борттехника, запустил двигатель, постепенно выводя обороты на взлетный режим. Затем несколько раз сбрасывал до минимальных и вновь доводил до взлетного. Через минуту проверок сбросил обороты и выключил двигатель. Затормозил винты и с торжественной злорадной улыбкой приблизился к офицерам.

– Ну, а дальше что? – он ткнул пальцем в грудь Влада. – Какие бредовые фантазии еще посетили ваше больное воображение?

Ситуация смутила всех, включая командира. Хотелось внятных объяснений, но Влад оставался хладнокровным и невозмутимым. Он с легкой ухмылкой окинул взглядом толпу и, остановившись на инженере, как бы невзначай заметил из истории армии:

– В свое время, очень давно, новобранцам прикрепляли к ногам сено и солому. Так для них внятней команда звучала.

– Что? – вопрос пронесся по всей толпе. Затем через минутное молчание все громко истерично захохотали. Уже через пару минут дошло и до инженера. Он смотрел на вертолет и свои руки, понимая свою оплошность. Затем покрыл матом, в основном себя и вертолет, и под хохот и собственный ор снова поплелся к вертолету.

Когда засвистела турбина, народ притих в ожидании чего-то сверхъестественного. Лопасти с шелестом рассекали воздух. Рев турбины постепенно усиливался, выходя на обороты взлетного режима. Когда обороты достигли максимальных значений, сквозь рев послышался резкий хлопок, грохот, треск, сопровождаемый вырвавшимся пламенем из правой турбины. Испуганный инженер сбросил газ и поспешно вылетел из вертолета, громко крича и жестикулируя руками, приказывая всем разбегаться. Все медленно и неуверенно попятились от взбесившегося вертолета. И только Влад побежал к нему. Он перекрыл пожарный кран и продублировал включение противопожарной системы. Затем сел в вертолет на сидение командира и затормозил винты. И только после этого покинул вертолет.

– Можете не убегать, опасность миновала, – позвал он офицеров.

– Влад, что это такое было? Мистика какая-то, – испуганно спросил Иваныч.

– Пустячок, показалось. Понимаешь, Иваныч, твой обгоревший труп на высоковольтке вдруг привиделся мне. Нехорошо как-то стало, обидно. Ведь только собрались в командировку, а тут похороны. Мне так будет скучно без твоих наставлений. Вот такие дела.

– Спасибо, – прошептал трясущимися губами Иваныч, бросая косые взгляды на высоковольтные провода.

– Не за что, – махнул рукой Влад и, не обращая внимания на удивленные взгляды и взоры товарищей, пошел в сторону штаба, чтобы в одиночестве обдумать происшедшее. Это еще одна сторона системы защиты. Она защитила не его самого или подопечных, как планировалось в самой идеи. Она слушает сердце Влада, чтобы обезопасить еще и его друзей. Только такое объяснение приходит на ум. Ведь их серая оболочка вовсе не благоприятствует выживанию. По самой затеи ему необходимы лишь отбор и защита зеленых. Он не собирается спорить с самим собой, и вполне доволен сегодняшним днем. Просто побыстрей хочется побольше узнать о самом себе.

– Гримов, зайди через несколько минут к командиру, он просил, – начальник штаба, запыхавшись, с трудом догнал уже у выхода с вертодрома Влада. Вроде, еще молодой. Но какая-то злая болезнь точит изнутри, отражаясь на бледном с желтизной лице. – Здорово у тебя вышло! – искренне удивился и восхитился он. – Не поделишься секретом?

– Сам еще не разобрался, – усмехнулся Влад.

В кабинете сидело руководство эскадрильи и Иваныч, представителем от спасенных.

– Ну и как мне докладывать в верха? – первым спросил Черский, приглашая в свои владения и предлагая стул Владу. – Свалить все на сверхъестественные силы? Или все-таки поделишься опытом?

– Да нет тут никаких тайн и мистики, товарищ майор, смерть привиделась над головой Иваныча. Стучится, смотрю, уверенно так, нагло. Вот и рискнул, да как видно, не понапрасну. А объяснения в верха надо отправить попроще и потехничней. Вот, мол, инженер, услышав подозрительный звук, заподозрил неладное в турбине. Ну, а в момент максимальных оборотов началось разрушение лопаток. Это ведь соответствует действительности?

– И ты считаешь, что все свидетели промолчат, никто не взболтнет?

– А кто им поверит? Назавтра вы сами с трудом уже самому себе верить будете. Все равно иных объяснений у меня нет. Сам ничего не понял.

31

Веселая капель радовала сердце. Света грызла последние картофелины и с надеждой любовалась весенним солнцем и капелью. Суровая южная зима решила подольше поиздеваться и два с лишним месяца сыпала снегом и морозом, испытывая на прочность не только Светлану, но и всю живую природу. Казалось, что она навечно поселилась в Ушарале, но вот внезапный теплый ветер и солнце обрушились на снег, превращая его в кашу и теплый водный поток.

Еще пару дней, и можно отправляться на поиск бутылок. О хлебушке Света уже мечтала, как о далеком и несбыточном желании. А там повезет, и за прилавком окажется тетя Вера. Только бы хоть одну бутылочку отыскать. С пустыми руками она не пойдет. Она глянула в почти опустевший мешок и порадовалась, что очень вовремя солнышко пришло ей на помощь. Картошки хватит еще дней на пять, не больше. Растягивать нельзя, иначе сил даже спуститься не хватит.

Ждать, пока подсохнет почва, Светлана не стала, и, увязая в грязи, с трудом вытаскивая из липкой мокрой глинистой почвы полуразвалившиеся ботинки, она тщательно осматривала все кустики и канавки. И только через два с лишним часа, когда угасла последняя надежда, вся промокшая и продрогшая обнаружила всю испачканную, но целую бутылку.

Страшно уставшая, но безумно счастливая неслась с бесценным грузом в сторону магазина. И плевать было на косые взгляды прохожих, шарахающихся в стороны при встрече, на грубые реплики мальчишек. Она сегодня будет кушать хлебушек.

Везение продолжалось и дальше. В магазине почти никого не было, кроме одной покупательницы и двух продавщиц, одна из которых тетя Вера. Хотелось улыбнуться и сказать что-нибудь приятное, ласковое, но Света испугалась, что за эти дни разучилась говорить, и вместо хороших слов вырвутся из горла непонятные сипения и мычания. Она просто улыбнулась, протягивая пустую бутылку, и кивнула головой в сторону стеллажей с хлебом.

Тетя Вера неуверенно взяла бутылку, не отрывая удивленно-испуганного взгляда от, внезапно, откуда появившегося, видения, и, медленно оседая на стул, застонала:

– Божечка мой, господи, Светочка, живая ли ты?

Затем быстро вскочила, схватила у нее из рук сумку и натолкала полную хлеба.

– Миленькая моя, да как же ты выжила, где ты пропадала, родная моя, все уже похоронили тебя. Кушай, родная, и приходи еще, не надо бутылок, так приходи, только не пропадай.

Света с жадностью прижала сумку полную хлеба к груди и, благодарно кивая головой, пятилась к выходу. Затем бегом рванула к дому, все еще не веря в свалившуюся удачу. Это же она так надолго теперь с хлебом. Больше недели никаких хлопот. А к этому времени земля просохнет.

А тетя Вера постепенно возвращалась в нормальное состояние после перенесенного шока от увиденного кошмара. Не только появление самого ребенка, по слухам которого уже давно нет в живых. Сам вид Светланы вызывал ужас. Грязные сбитые в клочья волосы, заляпанные глиной платье и ботиночки. Но основное внимание привлекли руки и лицо. Настолько исхудавшие и изнеможенные длительными голоданиями и недоеданиями, что, казалось, желто-синеватая кожа просвечивались и могли в любое мгновение лопнуть, оголяя жилы и кости, на которых мяса уже не осталось. Но не ужас и страх внушал вид ребенка, а болезненную жалость и сострадание, и полное бессилие изменить ситуацию.

Света, давно привыкшая к своему, пугающему окружающих, виду, не очень сильно отреагировала на испуг и жалостливое бормотание продавщицы. Ее мысли были полностью заняты богатством сумки и задачей, безопасно донести его до своего убежища. Присутствие родителей, жильцов дома, не особо волновало. Он с трудом на костылях перемещался по двору, не предпринимая повторных попыток посещения ее убежища. А родительница, его жена, все чаще и все пьянее еле добиралась до крыльца, крича в открытую дверь матом, извещая о своем существовании, прячась на многие дни внутри дома.

Видать, зима им тоже далась не сладко. По холодной трубе было ясно об отсутствии тепла в доме. Некогда и некому печь протопить. И нечем, поскольку вся имеющаяся наличность пропивалась. Без закуски и без бутылок. Они пили брагу, и запахи ее брожения проникали даже на чердак. Кислые, вонючие, тошнотворные. Они навсегда поселились в ее доме. Дедушка сделал внучке недоступный подарок. Даже если она сумеет дожить до самостоятельного возраста, до взрослого, все равно уже никогда не сможет жить в этом доме. Он воняет и отталкивает. Отторгает. Пусть в нем, сколько смогут, живут родители.

"Милые бабушка и дедушка. Зиму я пережила, значит, еще год сумею прожить. Если бы вы знали, как трудно и невыносимо голодно и холодно жилось все эти дни. Я уже собиралась помирать, но вода снова не приняла меня. Хочется кому-то, чтобы я жила. Не берет меня смерть. Не холод и снег оказались опасны, как боялась я при подготовке к зиме. Они, родители, уничтожили мои запасы и зимнюю одежду. А еще твою, бабуля, хозяюшку, благодаря которой я могла обновлять гардероб. Сейчас просто не знаю, что делать. Может попросить у тети Веры иголку с ниткой, а еще ножнички. Купить все это я не осилю. Но главное, что зима закончилась, и я, наконец-то, немного, согрелась. Дождусь теплейших дней, потом перестираю одежду. И самой пора искупаться. А то своим видом перепугала тетю Веру. А мне ее пугать не хотелось. Она хорошая, добрая и жалеет меня. Вот сколько хлеба надавала. Надолго хватит. А сына вашего бог наказал, сбросил вниз с лестницы, покалечил. Он долго лежал в больнице. А она тоже где-то пропадала, так что жилось мне тихо, без помех. Спасибо дяде Мише и скользкому крыльцу. Он ведь сразу понял, кто стащил мешок с картошкой. След остался, когда я волокла его по снегу. А как я его затащила наверх по лестнице, так сама до сих пор не могу понять. Он ведь был таким тяжелым, что даже по чердаку я его с трудом передвигала. А здесь одним махом, что дядя Миша с тетей Женей не успели даже из дому выйти. Но, видать, картошка им не так нужна была, как мне. Если вырасту, обязательно отблагодарю. Не знаю как, но я очень благодарна и им, и тете Вере. А на других не обижаюсь. У них свои хлопоты, и никакого дела до маленькой уродины у них нет. Вспоминаю Альберта. Это единственный человечек, с кем я за два года по-настоящему общалась. И он меня слушал, как равную, не обращая внимания на уродство и неопрятность. И мне рассказывал про себя, про дом, про школу. Смешной такой, в школу не любил ходить. Если бы мне кто позволил, я бы в таком виде бегала. Это ведь так здорово сидеть за партой, слушать все новое, неизвестное, интересное. А ему не хотелось. Где он сейчас? Мамка с папкой поругались, вот его и увезли. А мои не ругаются, у меня их просто нет. А так же хотелось бы, чтобы кто-нибудь увез, позаботился о тебе, приласкал, просто поговорил. На беду вы уговорили их родить меня. И вы ушли, и мне плохо. Видно, не надо было появляться мне на этом свете. Для беды и для страданий подарена мне эта жизнь. И так подарена крепко, что назад не возвращается. Я очень хочу выжить, так как больше всего на свете я хочу любить какого-нибудь маленького человечка, наверное, дочурку. Она ведь будет у меня, если я стану взрослой".

Света отложила дневник и мечтательно уставилась в потолок, точнее, в скос шиферной крыши. Как не представлялась ей взрослая жизнь с маленькой дочуркой на руках, ее грезы заканчивались мечтаниями самой оказаться на руках взрослого, сильного, любимого и родного, кого очень хочется назвать папой или мамой. Не получится сильно любить не получив необходимой порции любви для себя.

Разозлившись на розовые сопли, она резко вскочила, пнула больно ногой печную трубу, взяла учебник и скоренько перемножила сложные цифры. Это отвлекло. Все равно из мечты ничему не бывать. Она станет взрослой ученым математиком. А для этого необходимо искать бутылки, менять на хлеб, а если тетя Вера и дарит бесплатные буханки, то это не означает ежедневную халяву. Конечно, ей большое спасибо, но главное – свой хлеб, заработанный. Она следующий раз обязательно спросит разрешение отработать. Хотя бы подмести двор. А сейчас уже весна, и много работы на огороде. Возможно, и ей найдется дело. Со своим огородом ничего не получится. Их работать не заставишь, а ради них она ничего делать не будет. Ведь столько много еды выросло бы: и картошечка, и огурчики, и помидоры, и зелень.

Света опять увлеклась мечтами, за что снова разозлилась. Солнце и вкусный хлебушек разморили и уводят в нереальные мечты. А ведь сейчас надо думать об одежде, весенней. Без обуви еще можно прожить. А платье и трусики пошить необходимо в первую очередь. Имеющиеся тряпки даже стирку вряд ли переживут. Она уже предпринимала ночную вылазку в дом в поисках иголки, ниток, какое-нибудь подобие на материю, но кроме тошнотворной горько-кислой вони ничего не обнаружила. И тогда осмелилась обратиться к единственному близкому человеку, которому можно доверять, но немного стыдно, что она и так бесплатно одаривает, к тете Вере.

– Что случилось, милая? – испуганно и с тревогой, но с теплотой в голосе, встретила продавщица. – Отобрали хлебушек, или потеряла, а может чего еще надобно?

– Нет, спасибо, вы простите, но мне очень нужно, если есть, конечно, иголка и нитка. Я хочу новое платьице пошить, а то это уже совсем плохое, – показывая на лохмотья, с трудом выговаривая слова, сгорая от стыда, что пришлось просить, не успев получить такой подарок, столько хлеба. Но другого выхода не было. Голой на улице не появишься. – А мне их больше негде взять.

Тетя Вера поспешно выбежала из-за прилавка и, дав команду помощнице поработать одной с полчаса, схватила за руку Свету и потащила за собой.

– Я рядом живу. У меня внуки часто бывают. Поищем что-нибудь из подходящего.

Света пыталась отнекиваться, но тетя Вера не слушала и, чуть ли, ни силой, приволокла в дом. Видно, внуки были мальчишки, старше и крупней. Все оказалось великовато, но, собрав несколько рубашек, колготок и туфель, тетя Вера сверху в пакетик положила несколько иголок, две катушки ниток и ножницы. Потом схватила маленькую кастрюльку и выложила со сковородки всю жаренную на сале картошку.

– Вот, возьми, милая, кастрюлю потом вернешь, а из одежек, что подрежешь, что подошьешь, все почти новое.

Света держала пакет, хотела поблагодарить, но не выдержала, и слезы ручьем побежали из глаз. Она выбежала из дома, а тетя Вера еще долго держалась за сердце и пила корвалол.

32

– Так, стоять, куда, зачем и с чем? – Лена, жена Николая Юрьева, остановили Шабанова, молодого, недавно женатого лейтенанта, и зорко окинула взглядом все выпуклости на теле, с цель обнаружения под ней бутылки или иной емкости со спиртом.

Николай умудрялся напиться к ночи даже при самым пристальным присмотром жены. Не спасал никакой досмотр вещей и укромных мест в доме. Стоило ей только на минутку отвернуться, он уже занюхивал рукавом не весть откуда появившиеся пару глотков спирта. А этого добра в его лаборатории по проверки и ремонту радиоэлектронного оборудования вертолетов было предостаточно. Но на работе в рабочее время с потреблением возникали сложности. Не в запрете дело, а в собственной внешности. Стоило только опрокинуть внутрь стаканчик, как щеки сразу покрывались красными пятнами, а кончик носа приобретал сильный фиолетовый оттенок, извещая всю округу о его, Николая, злоупотребление.

Поскольку данное явление руководством было изучено, то Юрьев из последних сил дожидался конца смены, чтобы затем перед самым закрытием дверей спешно влить в организм полстакана неразбавленного спирта, и до покраснения успеть выйти за территорию части. Жена, к другому цвету, лица и носа просто не привыкшая, встречала мужа без особых эксцессов, но дальнейшее потребление стремилась предотвратить.

Так уж случилось, что сразу после родов она увеличилась в объеме вдвое, тем самым в полтора раза превысила весовую категорию мужа, и его возражения или хитрости с алкоголем пресекала легким взмахом руки с улетом Николая под кровать. Поэтому, дабы избежать ненужного избиения, но не прекращать потребления, ему приходилось идти на обман и всякие ухищрения, в чем способствовали его товарищи.

Влад по вечерам любил пару часов посидеть за столиком на лавочке во дворе в компании женщин, поскольку в хороший теплый вечер мужики чаще, если не на рыбалке, то в холостяцких квартирах проводили досуг за стаканчиком. А женский коллектив, в основном молодой и высокообразованный, не нашедший применения своему образованию в городке. Редкие женщины с дипломами работали официантками, посудомойками в офицерской столовой или в пограничном отряде.

Им нравился Влад своей трезвостью, общительностью, юмором и серьезным отношением к жизни. Предпринимались попытки сосватать даже на самих себя. Ради этого они даже соглашались покинуть своих пьяных мужей. Говорилось в шутку, но с серьезной интонацией в голосе.

– Девочки, это этап прошедший, и нет никакой надобности, окунаться в этот хлам еще раз, – не соглашался Влад. – Вы уж как-нибудь эту проблему разрешите без меня.

Когда Лена пропустила Шабанова в сторону своей квартиры к мужу, явно скучающему в одиночестве с телевизором, Влад, как бы случайно заметил, что окна ее кухни выглядывают во внутренний дворик за их домом, откуда как раз и пришел гость. Лена минуты две переваривала информацию, затем с криком: