Текст книги "Белая ворона"

Автор книги: Владимир Лазарис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

– Боже! – вырвалось у него. – Арабы!

И снова выстрелы. Потом все стихло. На пальбу арабов англичане не ответили ни единым выстрелом, и Агнон понял, что в Тальпиот евреев некому защитить.

Жители Тальпиот ждали помощи почти четыре часа, пока бойцы ХАГАНЫ их не эвакуировали.

В эвакуационной суматохе профессор Клаузнер увидел своего соседа Агнона. Тот лихорадочно что-то искал около дома.

– Что вы ищете? – спросил Клаузнер.

– Я потерял портфель с рукописями, – чуть не плача, ответил Агнон, и тут же кто-то крикнул:

– Какой-то портфель валяется. Может, арабы взрывчатку оставили?

– Нет, нет, – закричал Агнон, – это мой портфель, в нем мои рукописи, а не взрывчатка!

Когда Агнон сел в машину, прижимая к груди портфель, Клаузнер ему сказал:

– Ужас, что делается. Но, если бы жена не была больна, я ни за что не покинул бы свой дом.

х х х

В арабской деревне Бейт-Цафафа находились все члены секретариата компартии Палестины вместе с представителем Коминтерна.

Незадолго до начала погрома еврейские коммунисты с благословения Москвы составили листовку с призывом к арабским и еврейским пролетариям объединиться в борьбе с британским империализмом. Вокруг дома, где сидели до смерти перепуганные еврейские борцы с британским империализмом, бушевали те самые жаждавшие крови арабские пролетарии, которых евреи-коммунисты считали своими верными союзниками. Если бы не пришедшие на помощь бойцы ХАГАНЫ, арабы вырезали бы все руководство компартии Палестины.

А представитель Коминтерна провел экстренное совещание, на котором постановили, что «коммунисты согласны на эвакуацию в безопасный район».

Через несколько дней после того, как представитель Коминтерна покинул Палестину, опасаясь обвинений в разжигании погромных настроений, Коминтерн выступил с заявлением, в котором погром именовался восстанием арабов против британского и сионистского империализма, а компартию Палестины предлагалось срочно арабизировать.

К вечеру того же дня в Иерусалиме погибло восемь евреев и пять арабов. Раненых даже не считали.

За обедом в доме генерального прокурора Бентвича его сестра подвела итоги дня, который уже успели назвать «Черной пятницей»:

– И все из-за этой храмовой стены. Неужели кто-то верит, что она символизирует былую славу евреев? Противно смотреть, как они припадают к стене и целуют камни. Чем не идолопоклонство! Лучше бы эту стену снесли до основания. Странно, что так много людей готово умереть во имя мифов и так мало – жить во имя их развенчания.

x x x

Когда арабы нападали только на евреев, английские полицейские, резонно опасаясь за свою жизнь, не вмешивались, за исключением нового начальника полиции Хеврона Раймонда Кафараты. Боевой английский офицер, награжденный во время войны самим королем Бельгии за доблесть, проявленную им в сражениях на полях Фландрии, Кафарата после войны служил в полиции Ирландии, где участвовал в подавлении беспорядков, а до назначения в Хеврон служил в Яффо.

К началу погрома в Хевроне жили двадцать тысяч арабов и восемьсот евреев. Многие арабы, как и евреи, были хевронцами в нескольких поколениях, хорошо знали друг друга, и между ними давно установились и торговые связи, и добрососедские отношения. Они поздравляли друг друга с праздниками и уважительно относились к чужому Богу. Меньшая часть евреев жила в центре города, где было несколько синагог, а большая – на окраине, у дорог на Беэр-Шеву и на Иерусалим, где арабы построили дома и сдавали их евреям в аренду.

Денежные дела арабы нередко улаживали с помощью богатых евреев или директора местного отделения Англо-палестинского банка и главы еврейской общины Авраама Слонима; лекарства покупали в любое время суток в аптеке хромого Бен-Циона Гершона; вкусный хлеб – в булочной Ноаха Имермана, а прошения английским властям им писал учитель Цви Берензон.

В то пятничное утро Кафарата пребывал в отличном настроении. В Хевроне все было спокойно. Выйдя из дому, он надел пробковый шлем, провел безымянным пальцем по щеточке усов, сел на лошадь и поехал к старостам соседних деревень. Старосты угощали его кофе, рассказывали, что в этом году хороший урожай и хаваджа^[8] Каф может не беспокоиться. Кафарата и не беспокоился.

К тридцати двум годам он еще был холост и здесь, в Палестине, по уши влюбился в Пегги – туристку из Англии, с которой они познакомились в Яффо в офицерском клубе. Накануне Кафарата написал матери, что хочет жениться и надеется, после повышения по службе его переведут домой.

Размышляя о Пегги, о разговорах со старостами и об августовской жаре, Кафарата вернулся в свой участок. Его заместитель доложил, что в городе все тихо. На всякий случай Кафарата послал двух полицейских разнюхать, о чем говорят арабы. Никаких новостей полицейские не принесли.

В распоряжении Кафараты было восемнадцать конных полицейских и пятнадцать пеших. Все – арабы, и только один еврей – Ханох Бружинский.

К трем часам дня полиция Хеврона получила телефонограмму о беспорядках в Иерусалиме, и Кафарата выставил трех полицейских у въезда в Хеврон, чтобы конфисковать оружие у арабов, которые возвращались с пятничной молитвы на Храмовой горе. По городу прошел слух, что в Иерусалиме евреи убивают арабов. Шейх Талеб Марка, глава мусульмано-христианского комитета, разжигал страсти в толпе у автобусной станции, призывая убивать евреев, но замолчал, как только увидел приближающегося начальника полиции. Кафарата взял восемь конных полицейских и поехал патрулировать по городу. Он заезжал в еврейские кварталы и требовал, чтобы евреи заперлись в своих домах.

Арабы начали бить стекла в еврейских домах, а потом огромная толпа двинулась к ешиве, где в это время было всего два человека: старый служка спрятался в выгребной яме, а уроженец Польши двадцатичетырехлетний Шмуэль Розенхольц продолжал учить Тору. Первый же брошенный камень разбил окно и ранил Розенхольца в голову. Он выскочил на улицу и, увидев толпу арабов, попытался вернуться, но не успел. Несколько ножевых ударов – и он упал замертво. Толпа протопала по трупу в ешиву в поисках других жертв.

Кафарата вернулся в участок и обратился в Иерусалим с просьбой прислать подкрепление. Ему ответили, что людей нет. Он попытал счастья у знакомых начальников полиции Газы и Яффо, но и там ничего не вышло. Кафарата решил попытаться унять погромщиков собственными силами, но тут к нему пришли деревенские старосты, с которыми он виделся утром, и сказали, что в Иерусалиме евреи режут арабов и от муфтия приехали гонцы с требованием бить евреев, а если они откажутся, муфтий их строго накажет. Кафарата заверил их, что слухи – ложные, и уговорил вернуться домой. Сам он домой не пошел и остался ночевать в участке.

В ту ночь несколько десятков евреев собрались в большом доме Элиэзера Дана Слонима, племянника директора банка. Рано утром, едва началась традиционная молитва, за окном проехало по дороге на Иерусалим несколько машин, набитых вооруженными арабами. Заметив в окнах евреев, они провели указательным пальцем по горлу. Некоторое время спустя шейх Марка проходил мимо гостиницы Шнеурсона, и хозяин, будучи с ним в дружеских отношениях, пригласил его войти, угостил чаем и поинтересовался, не угрожает ли евреям беда. Шейх выпил чай, поблагодарил и заверил, что евреям не нужно беспокоиться.

А на улицах Хеврона появлялось все больше и больше арабов из соседних деревень. Все они были вооружены дубинками, ножами, клинками и саблями.

Среди евреев, собравшихся у Элиэзера Слонима, разгорелся жаркий спор: оставаться в доме или искать укрытия; надеяться на защиту начальника полиции Кафараты или на Бога. Одним из самых горячих спорщиков был молодой Иехуда-Лейб Гродзинский, который накануне приехал из Польши навестить родителей. Он настаивал на том, что, раз Кафарата не гарантирует евреям безопасности на улице, тем более он не сможет защитить их в доме. Решили направить к нему гонцов, но они вернулись с полдороги, чудом сумев спастись от разъяренной арабской толпы.

Сидя у телефона в участке, Кафарата тоже увидел, как автомашины с арабами проехали по дороге на Иерусалим. Он даже обрадовался тому, что много арабов уезжает из Хеврона. Но стоило ему выйти на улицу, как от его радости не осталось и следа: на улицах было полно арабов, которые забрасывали камнями еврейские дома. Кафарата собрал всех своих конных полицейских и попытался разогнать погромщиков. У него на глазах из одного дома выскочили двое молодых евреев, и Кафарата приказал своим людям оградить их от арабов. Не помогло: один из евреев получил сильнейший удар камнем по голове, второго пронзил брошенный в него клинок, и оба упали под копыта лошади Кафараты, а его самого скинули с лошади, но он остался невредим. Кафарата бросился назад в участок, дозвонился до Иерусалима, но услышал: «Людей нет». Он сел на лошадь, взял винтовку, запас патронов и поскакал в город.

У дома Слонима толпа арабов ломилась в дверь. Евреи забаррикадировали ее изнутри, но у нападавших были топоры, и дверь начала разлетаться в щепки. Осажденные разбежались по комнатам, а там их ожидал град камней, летевших с улицы под хохот и угрозы арабов.

В одной из комнат Гродзинский увидел свою мать. Она сидела на полу и кричала. Лицо у нее было в крови. Гродзинский огляделся по сторонам, увидел в углу тяжелый книжный шкаф, с трудом отодвинул его так, что за ним появилось свободное пространство, и спрятал туда сначала мать, потом еще одну девушку, потом молодого ешиботника, а потом залез сам. Задыхаясь в пыли, они сидели чуть ли не на голове друг у друга, а вокруг бушевала смерть.

Погромщики врывались в каждый дом и убивали всех подряд. Женщин насиловали, потом убивали, а если у них на руках были кольца, отрезали их вместе с пальцами. Кому-то сначала выкололи глаза, кому-то вспороли живот и размазали кровь по стенам.

Толпа погромщиков докатилась до больницы «Бейт-Хадасса» и стала ломиться в запертые двери с криками: «У нас – раненые! Помогите!» Еврейские врачи немедленно открыли двери, и арабы с радостными воплями ворвались внутрь, разгромив всю больницу.

В это время к «Бейт-Хадассе» подъехал Кафарата и приказал своим полицейским стрелять.

– В людей или в воздух? – спросил один из них.

– В людей, черт бы вас побрал! – заорал Кафарата и выстрелил первым.

Один из арабов упал. Раздался залп, но полицейские-арабы побоялись стрелять в своих. Кафарата убил еще двух погромщиков. Толпа начала разбегаться. Кафарата продолжал стрелять и топтать конем убегавших арабов.

Услышав дикий крик в одном из домов, Кафарата спешился и вбежал туда. Перед ним стоял огромного роста араб, который уже занес саблю над ребенком, но, увидев Кафарату, бросился на него. Сверкнуло лезвие, араб промахнулся, и, прежде чем он успел снова занести саблю, Кафарата выстрелил в упор прямо ему в лицо. В эту минуту Кафарата увидел в углу на кровати женщину, всю в крови, которой зажимал рот араб. Кафарата узнал в нем полицейского из Яффо. Тот был в гражданской одежде и держал в руке кривой кинжал.

– Хаваджа Каф, хаваджа Каф, не стреляй! – закричал он.

А женщина закричала:

– Убей его, убей!

Кафарата выстрелил в своего бывшего подчиненного и убил его наповал.

На улице Кафарату ждал еврейский полицейский Бружинский, фамилию которого он никогда не мог выговорить. Бружинский был без шлема, на руке у него была кровь.

– Вы ранены? – спросил Кафарата, кивнув на руку.

– Никак нет, сэр, – ответил Бружинский. – Испачкался. Хочу доложить, сэр, я убил двух арабов.

– А я – семь, – устало сказал Кафарата. – Итого девять. Где тут можно выпить воды?

Бружинский собрался было ответить, но тут с другого конца улицы раздались странные глухие удары. Они были слышны особенно ясно, потому что вокруг стояла гробовая тишина. В соседних домах лежали раненые евреи, которых еще не успели увезти в больницу. Они не звали на помощь, боясь, что погромщики вернутся. Некоторые притворились мертвыми. И среди этой тишины раздавалось все ближе и ближе «бум-бум-бум».

Кафарата и Бружинский разом обернулись. К ним приближался высокий, тощий человек, босой, в рваной белой рубахе, перепачканной кровью, и в грязных кальсонах. Он катил перед собой какой-то большой шар, ударял по нему то одной ногой, то другой и подпрыгивал с веселым кудахтаньем.

– Городской сумасшедший Меирке, – сказал Бружинский, опережая вопрос начальника. – Безвредное существо, сэр.

Увидев людей в форме, Меирке остановился метрах в двадцати, сел прямо на дорогу и обеими руками прижал к себе шар.

Полицейские подошли поближе. Меирке зарычал. Присмотревшись, Кафарата увидел у него в руках отрубленную голову старого еврея, на которой еще держалась черная бархатная ермолка. Меирке бережно снял ермолку, ласково погладил потертый бархат и надел ее на голову. Потом посмотрел на полицейских и с гордостью сказал:

– У Меирке есть ермолка.

х х х

Погром прекратился лишь к полудню.

Шестидесятивосьмилетнего раввина Меира Шмуэля Кастеля, семидесятилетнего раввина Цви Драбкина и еще пятерых евреев арабы оскопили, прежде чем убить. Пекаря Имермана сожгли живьем в пламени от его же примуса, дочь хромого аптекаря изнасиловали и убили, как и его самого. Ицхака Абушдида и гостившего в Хевроне учителя Дубникова из Тель-Авива задушили веревкой. Семидесятилетнего Ицхака Абу Хана привязали к двери и замучили до смерти. Двухлетнему Менахему Сегалю проломили голову. Из всей семьи Слонимов остался в живых только годовалый Шломо, которого спрятали арабские соседи.

Во дворе полицейского участка лежали трупы шестидесяти семи мужчин, женщин и детей. Их похоронили в братской могиле.

Во время погрома одни арабы убивали евреев, другие – спасали. Спасенные евреи написали письмо наместнику, в котором была такая строчка: «Если бы не арабские соседи, от еврейской общины Хеврона не осталось бы ни единой живой души».

Через два дня после погрома в Хевроне арабы решили атаковать Тель-Авив. Они собрались около мечети в центре Яффо и двинулись в соседний еврейский квартал, покинутый жителями еще утром. Там оказался только извозчик Барух Розин с двумя сыновьями, а арабов было тысячи две. Розина с сыновьями толпа арабов разорвала на куски.

К центру Яффо подоспели бойцы ХАГАНЫ, и туда же были стянуты силы еврейской полиции. Завязалась перестрелка, в которой были убиты шестеро арабов.

Бойцы ХАГАНЫ не дали арабам устроить в Тель-Авиве такую же резню, как в Хевроне, и арабы устроили ее в Цфате.

В Цфате жили десять тысяч арабов и три тысячи евреев. В распоряжении начальника местной полиции было всего два десятка полицейских. Подкрепления ему не прислали. Когда по всей стране резня уже подходила к концу, в Цфате погромщики ворвались в еврейский квартал, подожгли его и убили восемнадцать евреев. Только через полчаса полиции удалось остановить погром, стреляя в озверевшую толпу. Начальник полиции убил двух арабов.

Десяти дней погрома хватило, чтобы многие евреи изменили свое отношение к арабам.

Услышав от знакомого учителя, что тот всегда ненавидел арабов, Агнон сказал:

– Я их не ненавижу и не люблю. Единственное, чего я хочу – не видеть их. По-моему, если сейчас что и нужно сделать, так это построить большое гетто для полумиллиона евреев в Эрец-Исраэль, иначе всем нам, не дай Бог, конец.

x x x

В Хайфе волнения начались раньше, чем в Хевроне. Проповедники в мечетях призывали отомстить евреям, оскверняющим на Храмовой горе святые для мусульман места. А в Нижнем городе арабы раздавали заранее отпечатанные листовки, призывающие отомстить за кровь их братьев в Иерусалиме.

О том, что в городе неспокойно, Домет услышал от соседей. Они сказали: «Мусульмане что-то затевают, но мы не вмешиваемся». Домет заволновался. Соседи, неправильно поняв его волнение, сказали, что христианам ничего не грозит – будут бить только евреев.

Домета прошиб холодный пот.

Он подумал, что надо предупредить друзей, и зашел к Вейншалу. Того не было дома. Побежал к Хартинеру, но и у него было закрыто. Урбаха он застал в его клинике. Тот неторопливо заколачивал окна досками.

– Чтобы не выбили камнями, – объяснил он.

– А вы не хотите на время уехать из города? – спросил Домет.

– Дорогой Азиз, – Урбах отложил молоток, – я боевой офицер, и у меня есть оружие, которым я буду защищать мою семью. Если эти мерзавцы попытаются войти в мой дом, я их перестреляю как бешеных собак.

– А вам не страшно? – Домет не мог скрыть своего восхищения.

– Страшно, как всякому человеку. Но, если бы я сидел в подвале и ждал, пока меня убьют, мне было бы еще страшнее.

На исходе субботы несколько сотен арабов, скандируя «Смерть евреям!», прошли по Назаретской улице и отправились громить еврейский квартал на восточном склоне горы Кармель. Участники еврейской самообороны отбили нападение.

x x x

В воскресенье утром Домет зашел в аптеку Наджиба Нацера: у Гизеллы поднялась температура. Аптекарь, наслышанный о симпатиях господина учителя к евреям, дал лекарство и не без злорадства спросил:

– Вы уже знаете?

– О чем?

– У нас тоже начали бить евреев.

– За что?

– Как за что? За то, что они – евреи.

Домет застыл, как будто на него нашел столбняк.

Почти пятнадцать лет он старался не вспоминать армянскую резню.

«За то, что они – армяне… За то, что они – евреи…».

– Что с вами, господин Домет? – забеспокоился аптекарь. – Выпейте воды. Лекарство для дочки не забудьте.

«Ну и дела! – подумал Нацер, когда Домет ушел. – За евреев переживает, а не за арабов! Да так, что ему плохо стало».

Домет еле добрался до дому и застал там мать с младшими братьями. Перепуганная Адель собирала на стол.

– Мальчик мой, – обратилась мать к своему первенцу. Руки у нее дрожали. – Нам сказали, что мусульмане собираются бить евреев и что они на тебя тоже очень злы. Что ты будешь делать?

– Не знаю, – Домет обнял мать и погладил ее по голове. – Может, все как-нибудь обойдется.

Мать настаивала на том, чтобы он немедленно уехал за границу. Салим говорил, что сейчас небезопасно ходить по городу, а Азиз должен купить билет на пароход. Как же он пойдет его покупать? Амин уверял, что Азизу надо спрятаться.

– У нас в подвале надежнее всего, – сказал Салим.

Не понимавшая по-арабски, Адель спросила мужа, что случилось.

Все замолчали и посмотрели на Адель.

– Не волнуйся, – сказал Домет, – ничего страшного. В городе какие-то беспорядки.

– И нам грозит опасность? – голубые глаза потемнели от страха.

– Нет, нам ничего не грозит, но, наверно, благоразумнее мне день-два провести у мамы.

– А как же мы с Гизеллой?

– С вами побудет… – Домет повернулся к матери.

– Ты побудешь с ними?

– Я пришлю свою служанку, – сказала мать.

– Если меня кто-нибудь будет искать, скажи, что я уехал, – наказал Домет жене и быстро сунул в портфель рукописи и смену белья.

Домет просидел в подвале три дня, страдая от мысли, что он, известный европейский драматург, сидит в подвале, как беглый преступник. Или как последний трус? За что ему такое? За то, что он хотел людям добра – и арабам, и евреям? За это мусульмане хотят его убить? Звери. Варвары.

Рукописи не понадобились: он не мог написать ни строчки. Вспоминал отца, берлинский успех, письма доктора Вейцмана и слова Урбаха: «Если бы я сидел в подвале, мне было бы еще страшнее».

Мать приносила ему еду и рассказывала новости. В городе продолжалось избиение евреев.

Беспорядки в Хайфе дошли до пика, когда толпы арабов бросились штурмовать квартал Хадар ха-Кармель. Арабские полицейские присоединились к беснующейся толпе и открыли огонь по членам еврейской самообороны, которым не хватало оружия и людей. Арабы громили еврейские магазины в торговой части Нижнего города. Грабеж продолжался до самого вечера. Под руководством командования ХАГАНЫ евреи отбивались изо всех сил. Десяти бойцам выдали по пистолету с двадцатью пятью патронами и по две гранаты, посадили в старый автобус и приказали прорваться в арабскую часть Нижнего города и стрелять по арабам. Автобус на большой скорости мчался прямо на толпы арабов, и бойцы стреляли во все стороны.

Среди погромщиков прошел слух, что по городу разъезжают три бронемашины и евреи уже поубивали много арабов. У погромщиков сразу поутих боевой пыл.

Вечером в Хайфе был введен комендантский час.

На следующий день в хайфском порту пришвартовался английский эсминец. Отряд моряков в составе четырехсот человек высадился на берег и занял позиции в различных частях города. Только после этого погром прекратился. Арабы-христиане не принимали в нем участия.

Азиз Домет вышел из подвала.

х х х

Прибывшая из Лондона парламентская следственная комиссия пришла к заключению, что причиной беспорядков послужило «враждебное отношение арабов к евреям, вызванное тем, что арабы почувствовали несбыточность своих политических и национальных чаяний, а также опасение за свое экономическое будущее».

А министр по делам колоний, лорд Пэсфилд опубликовал Белую книгу. Она сводила на нет все надежды евреев на легальную репатриацию.

Хаим Вейцман, находившийся во время погромов в Лондоне, пришел домой к лорду Пэсфилду в надежде заручиться его поддержкой. Дома была только супруга министра, известная писательница Беатриса Веб, которая в ответ на просьбу Вейцмана помочь евреям сказала:

– Никак не могу понять, почему евреи поднимают такой шум из-за убийства сотни человек в Палестине. В Лондоне еженедельно погибает не меньше людей в автокатастрофах, и никто не обращает на это внимания.

По официальной статистике, во время погромов было убито сто тридцать три еврея и сто шестнадцать арабов.

Но официальная статистика не учла еще одну жертву: погибла мечта Азиза Домета о дружбе между евреями и арабами.

Часть вторая

1

Прогуливаясь по главной улице Немецкой колонии в Хайфе, Домет почти столкнулся с мужчиной в пенсне.

– Герр майор, это вы?

От изумления Домет не мог прийти в себя. Его бывший командир майор Гроба?

В твидовом костюме, в шляпе и в гетрах он мало походил на того начальника интендантского управления, но ошибиться Домет не мог, хотя с тех пор прошло больше десяти лет.

– Герр майор, это вы? – повторил Азиз. – Я – Домет. Ефрейтор Азиз Домет. Служил под вашим командованием. Помните такого?

Гроба настороженно огляделся по сторонам, потом осмотрел Домета с ног до головы и тихо сказал:

– Чего вы орете? Думаете, я глухой? Конечно, я вас узнал. Вы потолстели, Домет.

– А вы ни капельки не изменились, герр майор. Какими судьбами в Палестине?

Майор еще раз огляделся по сторонам и поманил Домета пальцем.

– Давайте пойдем в какое-нибудь тихое место.

– Здесь недалеко еврейский ресторан. Можно туда, – предложил Домет.

– А в арабский далеко? – спросил Гроба.

– Можно и в арабский, – согласился Домет. – Тоже по соседству.

Они выбрали столик в углу. Гроба начал с того, что приехал по делам:

– Живущие в Палестине немцы должны знать о положении в фатерлянде, а мы, само собой, должны знать, как живут немцы за границей. Ну, а вы чем занимаетесь?

– В данную минуту… Дело в том, что сначала я работал… В общем, если говорить честно, сижу без работы и испытываю материальные затруднения, что…

– Вы даже не представляете, Домет, как вовремя вы меня встретили, – перебил его Гроба.

Домет придвинул майору блюдечко с хумусом. Майор обмакнул в него кусок лепешки, взял в другую руку большую кружку пива и негромко произнес:

– За возрожденную Германию!

Смахнув пену с усов, Гроба презрительно бросил:

– А пиво-то дрянное! Английское!

Домет хвалил умение герра майора есть хумус без вилки, как многие «дикие» европейцы, а сам думал, когда же он объяснит, что имел в виду под «вовремя».

– Я знаю не только, как едят на Востоке, – Гроба знакомым жестом поднял указательный палец. – Да, с моим знанием Востока я сейчас незаменим. Наше Министерство иностранных дел назначило меня… догадайтесь, куда?

– В Иерусалим? – из вежливости спросил Домет, хотя не сомневался, что так оно и есть.

– В Багдад, – взмахнул куском лепешки Гроба.

– Послом? – уважительно спросил Домет.

– Если бы! Вице-консулом. Но работа интересная: я буду заниматься политическими вопросами в нашем консульстве. Так что мне нужен опытный секретарь и переводчик. По меньшей мере на год. Понимаете, куда я клоню?

– Так точно, герр майор, – радостно отчеканил Домет: в Багдаде он еще никогда не был.

– А раз понимаете, собирайте вещи. Я должен вернуться в Берлин для доклада, но в начале следующего месяца выезжаю в Багдад. Там и встретимся. По рукам?

Домет примчался домой, схватил Адель в охапку и начал целовать, чем крайне удивил ее.

– Что случилось, Азиз? С чего вдруг такие телячьи нежности? Ты нашел на улице кошелек с деньгами? – засыпала его вопросами Адель.

– Больше, чем кошелек с деньгами! Я нашел клад!

И Домет рассказал жене о встрече с майором Гробой и о его предложении. Адель пришла в восторг.

Было решено, что Азиз сначала поедет один, устроится на новом месте, будет присылать деньги, а потом, если все пойдет хорошо, вызовет Адель с Гизеллой.

Через две недели Домет уехал.

Если бы сказки «Тысяча и одна ночь» не были сказками, по небу на ковре-самолете Домет добрался бы до Багдада за полчаса. Но по земле на поезде нужно было из Хайфы доехать до городка Дера, там пересесть на поезд «Иерусалим-Дамаск», в Халебе сделать еще одну пересадку, доехать до иракского города Рас-эль-Аин, где кончаются железнодорожные пути, а оттуда еще два дня добираться до Багдада в грязном автобусе с выбитыми стеклами, да еще и пассажиров в нем как сельдей в бочке.

Одолженные у свекрови деньги Адель зашила мужу в подкладку пиджака, и он время от времени ощупывал, на месте ли они.

Домет чувствовал, что его жизнь начинается заново и пойдет совсем по другому пути.

Война, евреи, погромы – это все уже позади, а впереди… Дипломатическая карьера! Сама судьба послала Домету добрый знак: в день приезда в Багдад ему исполнилось сорок лет.

х х х

Немецкое консульство находилось на тихой тенистой улице, и весь штат, не считая майора Гробы, состоял из четырех человек: консула с лицом старого льва, его длинноногой секретарши-машинистки, болезненного вида бухгалтера и молодого делопроизводителя Зиги, стриженного под бокс, со срезанным подбородком и пустыми глазами.

Гроба представил Домета коллегам, рассказав им заранее о его славном боевом прошлом в рядах турецкой армии и о его преданности немецкому духу. Затем Гроба повел Домета на расположенную неподалеку служебную квартиру.

– В целях экономии будете жить вместе с Зиги, – сказал Гроба. – Устраивайтесь, обживайтесь. Завтра в консульстве выходной, так что на работу только послезавтра.

В темноватой четырехкомнатной квартире одну комнату занимал Зиги, во второй с окнами на заросший сад поселился Домет, третья была отведена под столовую, а четвертая – под гостиную.

Домет распаковал чемодан, принял душ, переоделся и пошел в город.

Багдад… Сказочный Багдад оказался задворками Ближнего Востока. Скученные мазанки, хибары со стенами из листов жести жмутся друг к другу, полуразвалившиеся остатки ворот могущественного Вавилона… Домет вспомнил своего «Валтасара». Неужто все это происходило здесь? А Тигр и правда широкая река.

Вдруг как из-под земли перед Дометом вырос пожилой человек и без тени заискивания сказал:

– Если господин хочет, я могу провести его по следам Багдадского вора. Это будет очень интересная экскурсия.

Домет посмотрел на него внимательно. Чисто выбритое лицо, умные глаза, пиджак явно с чужого плеча и рваные сандалии, но во всем облике чувствуется достоинство.

– Благодарю вас, – сказал Домет, – к сожалению, у меня другие планы.

Еле отвязавшись от целого роя голодных мальчишек, просивших милостыню, Домет пошел на базар. Знакомство с городом он всегда начинал с базара: базар – душа города. Там слышны его подлинные голоса, там чужестранец чувствует себя не таким чужим.

– Господин хочет хорошее место на «Семь повешенных»? – подошел к Домету разбитной юнец.

– Что еще за «повешенные»? – удивился Домет.

– Так у нас называют ежегодное состязание поэтов, – обрадовался юнец чужестранцу. – Они читают свои стихи, а потом семь лучших стихотворений развешивают по всему базару, и люди заучивают их наизусть.

– А людей у вас вешают? – спросил Домет.

Парень посмотрел на него с явным сожалением.

– Конечно, вешают. Но разве это может сравниться с состязанием поэтов?

Домет дал парню несколько мелких монет и получил какое-то подобие билетика на «Семь повешенных».

– Состязание состоится завтра, вон на той площади, в шесть вечера, – сказал юнец.

Когда Домет назавтра пришел в назначенный час на базарную площадь, все, а не только хорошие, места уже были заняты. Одни слушатели с комфортом устроились на балконах соседних домов, другие – на крышах, третьи – на могучих пальмах.

Оглянувшись по сторонам, Домет увидел двух полицейских. Он показал им удостоверение сотрудника немецкого консульства, вынул «билет на хорошее место» и для надежности дал каждому по монете. Полицейские рьяно заработали дубинками, расчищая дорогу почетному гостю, и через минуту Домет сидел на деревянной скамье в первом ряду около почтенных старцев-судей. Прямо на земле пристроились трое музыкантов со своими инструментами.

Первым вышел на возвышение черноволосый, рябой человек с глазами навыкате, поклонился судьям и под пронзительные звуки смычков громко начал читать:

За прегрешенья да простит меня Аллах,

Его величье славим мы в веках,

А под ногами только узкий мост:

От детской колыбели – на погост.

В толпе раздались одобрительные возгласы, судьи благосклонно закивали головами, и вышел второй поэт.

О, гурия, что скрыта под чадрой,

К тебе летит бессонных мыслей рой,

Коль на мою любовь ты не ответишь,

То в сей же миг покончу я с собой.

Поэты сменяли друг друга, неразделенную любовь сменяли битвы и пиры, громкий свист – одобрительные выкрики, а полицейские гонялись за мальчишками, которые с пальмы швыряли финиками в тех, кто, по их мнению, «никакой не поэт», и Домет не мог избавиться от ощущения, что он – герой пьесы, действие которой происходит на базаре.

Но вот по толпе прошел шепоток, в котором все отчетливее слышалось имя Хамид.

Небольшого роста, с курчавой бородой и с ястребиным носом, Хамид, запрокинув голову и прикрыв глаза, начал нараспев:

Я не боюсь клинка, и пули не боюсь,

И с недругом в бою я насмерть бьюсь,

Ни старость не страшна, ни дряхлость тела,

Лишь об одном я день-деньской молюсь:

Чтоб музыка моя не оскудела…

Смычки подхватили последнюю строчку и, рыдая, понесли ее к небесам, раскалывая наступившую тишину, которая через несколько мгновений взорвалась многоголосым «Ха-мид! Ха-мид! Хамид!».

Звезды висели над базарной площадью, как театральные софиты. Ветер с Тигра унес дневную духоту. В мире больше не было ни войны, ни горя, ни смерти – только стихи, музыка и любовь.