Текст книги "Белая ворона"

Автор книги: Владимир Лазарис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Дома Домет включил радио. Диктор сообщал о «колоссальной победе немецкой дипломатии». Домет переоделся и сел послушать, что еще скажут о подписании пакта между Берлином и Москвой, но передавали инсценировку романа доктора Геббельса «Михаль».

х х х

Первое сентября пришлось на пятницу. Домет побрился, оделся, позавтракал и пошел на работу. С шести утра разносчики газет орали: «Польша напала на Германию!», «Польша напала на Германию!», «Польша напала на Германию!», а из репродукторов доносился надтреснутый голос фюрера:

«Вы знаете, что я предпринимал бесконечные попытки решить мирным путем проблемы Австрии, Судетов, Богемии и Моравии. Я вел переговоры с польским правительством, но мои предложения были отвергнуты. Этой ночью солдаты польской регулярной армии обстреляли наших пограничников, и мы были вынуждены открыть ответный огонь».

На лицах людей – никакого воодушевления. В автобусах и в метро на удивление тихо. Мужчины хмурятся. Женщины испуганно молчат. В воздухе повисло непривычное равнодушие.

Напротив отеля «Адлон» рабочие снимали леса с нового здания промышленного концерна, и, когда мимо пробежали разносчики газет с экстренным выпуском, рабочие даже не обернулись. Может, люди ошарашены тем, что началась война? После Мюнхенской конференции они поверили фюреру, что войны не будет.

Многие еще помнили, как Германия встретила известие о войне 1914 года. Улицы были забиты ликующими толпами, солдат целовали, эабрасывали цветами, и все до хрипоты славили кайзера Вильгельма. А Домет от самого дома до дворца Леопольда не видел ни толпы, ни ликования, и никто не славил фюрера.

В воскресенье Англия объявила войну Германии.

Обычно в такой солнечный день, какой выдался сегодня, большинство берлинцев целыми семьями отправляются в лес или на озеро. А в это воскресенье, ошарашенные новостями, они стояли у репродукторов как немые, и дослушав сообщение до конца, расходились, не проронив ни слова. Нет, не потому, что каждое неосторожное слово или взгляд чреваты страшными последствиями, а потому, что никто и представить себе не мог, что фюрер ввяжется в войну.

Снова пронеслись по улицам разносчики газет, на сей раз – с бесплатным экстренным выпуском. На первой полосе – огромный заголовок «Фюрер отправляется на фронт».

Объявив войну Германии, Англия незамедлительно прервала с ней воздушные, морские и почтовые связи. Поэтому прервалась и связь с подмандатной Палестиной. Домет оказался отрезанным от дома. Единственным мостиком между ним и Палестиной оставался «Голос Иерусалима», который он слушал ежедневно.

В Министерстве пропаганды очередной новый лозунг недели гласил: «Евреи развязали войну».

21

«Трубку для Салима я купил, а он как в воду канул. Обещал же дать телеграмму. В Академии геополитики о нем ничего не знают. Правда. Салим собирался заехать к маме. Может, решил у нее задержаться? Нашел время! Теперь в Палестину даже письмо нельзя послать».

Каждый день Домет от первого до последнего слова прочитывал в утренних и в вечерних газетах раздел зарубежной хроники. Увы, о Ближнем Востоке – какие-то крохи. Оставался спасительный «Голос Иерусалима».

«…первые еврейские добровольцы записались в английскую армию…».

Только месяц спустя после начала войны Домет услышал по радио об интернировании в Палестине немецких граждан и понял, что Салим с его немецким паспортом интернирован.

«А мама… А Гизелла? Как они там? Меня в пятьдесят лет уже не призовут ни на какую войну, и на том спасибо».

Дома было тихо. Рукописи на столе и книги на полках защищали от внешнего мира, но, приходя домой, Домет первым делом включал приемник. В отличие от соседей ему не нужно было тайком ловить запретные станции: он их слушал на работе, а дома слушал то же, что и все граждане.

«Что там у нас сегодня?»

Выступление доктора Геббельса на конференции берлинского партийного актива: «Эту войну развязали евреи, и Англия с Францией пляшут под их дудку. Только евреи виноваты в гибели каждого немецкого солдата…»

«Это я уже слышал. Что еще? Ага…».

«Передаем инсценировку романа Ганса Хейнца Эверса о нашем народном герое Хорсте Весселе. В роли Хорста Весселя…».

«– Будь осторожен, Хорст, милый, береги себя.

– Не волнуйся за меня, дорогая Эва, со мной ничего не случится.

– Как же мне не волноваться! Они могут тебя убить.

– Меня они убить могут, но идею национал-социализма – никогда. Она будет жить вечно».

«А этот Эверс хорошо чует, о чем сегодня нужно писать».

Домет очень удивился бы, узнав, что народный герой Хорст Вессель был бандитом и сутенером, жил с проституткой в трущобах, и, пока она зарабатывала ему на жизнь, он зарабатывал себе репутацию героя: вместе со своей шайкой разгонял митинги рабочих, дрался с коммунистами. Во время одной из таких драк его убили. Никто о нем и не вспомнил бы, не будь у Геббельса такого нюха на нужные ему мифы.

«Да, этому Эверсу повезло! А все-таки мой „Трумпельдор“ лучше. Сам Зангвилл о нем хорошо отозвался».

Домет удивился бы еще больше, узнав, что Эверс когда-то написал порнографический роман «Вампир», который власти Третьего рейха включили в список книг, подлежащих сожжению. Но еще до разведения костров на площадях Эверс успел искупить грехи молодости, написав биографию Хорста Весселя в нужном властям ключе. Правда, среди грехов молодости Эверса значилось и восхищенное предисловие к книге «еврейского Диккенса» «Голос Иерусалима». Но, к его счастью, никто не вспомнил об этой книге 20-х годов, в которой покойный Зангвилл давно сказал: «Среди шума и грохота нашего века слабый голос Иерусалима остается для нас единственной музыкой».

Став министром пропаганды, Геббельс назначил Эверса председателем Союза немецких писателей за большие заслуги перед национал-социализмом.

На стене тихо тикали часы. Домет купил часы с маятником, похожие на те, что стояли в родительском доме: обставляя квартиру, он старался, чтобы она напоминала детство. В кабинете повесил фотографии предков, карту, где обвел Дар-эс-Салам, а теперь и захваченную Польшу.

«Что же фюрер будет делать дальше? Остановится на Польше, и на этом кончится война? На работе все говорят, что через месяц будет заключен мир».

Вскоре вслед за Польшей Домет обвел Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию и Францию.

«Может, теперь и Англия падет. Это же будет освобождение Палестины!»

На работе Домет поделился своим предположением с герром Цоллером.

– Вне всяких сомнений, – заверил его тот. – Если великая Франция развалилась как карточный домик за несколько недель, то англичане из Палестины удерут за несколько дней.

– И евреи вместе с ними? – спросил Домет.

– Ну, с евреями у нас будет особый разговор. Вы видели лозунг недели?

– Да. «Евреи – враги всех народов».

– Правильно. А с врагами у нас разговор короткий. Так что все будет в порядке. А теперь – за работу.

«Говорит радиостанция „Голос Иерусалима“. Передаем последние известия. В Тель-Авиве сборная Палестины по футболу обыграла сборную Ливана со счетом 5:1. Итальянские самолеты бомбили Хайфу. Пятьдесят убитых. Среди них есть женщины и дети».

Домет потерял сознание и с грохотом упал на пол. На шум прибежали сотрудники.

– Что с вами, герр Домет? Вам плохо? Выпейте воды.

– Развяжите ему галстук!

– Да отойдите, ему же нечем дышать!

Египтянин Али из соседнего отсека позвал начальника.

– Домет, вы меня слышите? Домет! Вызовите врача! Снимите с него наушники, – велел Цоллер.

– А что с ним?

– Обморок.

– Может, он что-то такое услышал по радио, от чего ему стало плохо?

– Что такого он мог услышать?

– Да что угодно. У меня тоже нервы совсем расшатались.

Домет пролежал в министерской больнице три недели с диагнозом «нервный шок».

По ночам во сне на него со страшным свистом неслась черная бомба. Когда Домет поправился, он рассказал врачу, что услышал по радио о бомбежке Хайфы, где живет его семья.

– А по радио называли чьи-нибудь фамилии? – спросил врач.

– Нет.

– Почему же вы решили, что среди погибших ваша семья?

– У меня вот сюда… – Домет показал на грудь, – так ударило, как будто бомба попала в наш дом и моя семья погибла.

– Хайфа – большой город?

– Да.

– То есть может быть, что бомбы упали далеко от того района, где живет ваша семья?

– Конечно.

– Тогда почему вы решили, что бомба упала как раз на ваш дом?

– Не знаю.

– Вы когда-нибудь были у психиатра?

– Очень давно, в пятнадцатом году, когда служил в турецкой армии.

– A-а, вы были на той войне?

– Да. Меня демобилизовали после нервного потрясения.

– Чем было вызвано потрясение? – поинтересовался врач.

Домет рассказал о зарезанных армянах.

– Значит, так, – сказал врач. – Мы вас внимательнейшим образом обследовали. Нервный шок у вас прошел, но волноваться вам противопоказано. Так что старайтесь не волноваться. И обязательно утром и вечером обтирайтесь холодной водой. А что это за сыпь у вас на руке? На прошлом обходе я ее не видел.

– Не знаю. Вчера высыпала. Но у меня это уже было после… после сильного волнения.

– Так вы не запускайте. Обратитесь к дерматологу.

– Я тогда обращался.

– И какой диагноз он поставил?

– Сказал, что это – небольшая экзема, и прописал мазь.

– Значит, у вас рецидив. Нужно пойти к тому же врачу.

После выписки из больницы Домет пошел к своему дерматологу.

– Опять? – удивился врач. – Мазь не помогла, или вы перестали мазать раньше времени?

– Мазь-то помогла. Но вы же сами сказали, что сыпь может быть вызвана разными причинами.

– А у вас опять что-то случилось?

– Да.

– Ну, что ж, выпишу вам ту же мазь. Будем надеяться, что все пройдет.

Но сыпь не проходила. Наоборот, становилась все хуже и хуже. Домет расчесывал руки до крови.

К дерматологу Домет пришел в перчатках.

– Не проходит? – еще больше удивился врач. – Снимите перчатки.

Домет снял перчатки, и лицо у врача стало пугающе серьезным.

– У вас экзема принимает хроническую форму. Здесь нужен другой специалист.

– Но как я его найду? А с такими руками я не могу даже выйти из дому, не то что прийти на работу. Помогите мне, доктор.

Врач посмотрел на Домета и помолчал.

– Есть один такой специалист.

– Направьте меня к нему. Пожалуйста!

– Я могу вас к нему направить, но должен предупредить, что он – еврей. Вы не побоитесь пойти к еврею?

Домета как громом ударило.

«А вдруг опять арестуют? Второй раз я в тюрьме не выдержу. Но и жить с такими руками нельзя».

– Вы должны что-то решить, – прервал его размышления врач. – Экзема может распространиться по всему телу.

– Дайте мне, пожалуйста, адрес, – глухо сказал Домет.

– Он был самым знаменитым дерматологом в Берлине. Скажете, что вы от меня, иначе он не откроет дверь.

Домет записал адрес: «Профессор Фляйшер, Хинтерросгартен, 24, кв. 8».

– Спасибо, доктор. Только прошу вас, никому не говорите, что я пошел…

– Не беспокойтесь, есть закон о врачебной тайне, и ваш случай под него подходит. А вы никому не говорите, что адрес вам дал я.

Домет добирался до окраины Берлина целый час, сменив из предосторожности три автобуса. Он озирался, боясь, что за ним следят. На четной стороне Хинтерросгартен не было ни одной живой души. Он вошел в дом под номером 24, поднялся на последний этаж и остановился перед дверью номер 8 с потускневшей медной табличкой «Профессор, доктор Мозес Фляйшер».

Домет вздрогнул. Тель-Авив. Лина. «Профессор, доктор М. Фляйшер».

«Глупости. Мало ли профессоров с такой фамилией».

Домет нажал на кнопку звонка.

Послышались шаркающие шаги, и старческий голос спросил:

– Кто там?

– Я от доктора Хольцена.

Ключ повернулся в верхнем замке, потом – в нижнем, и в проеме, перечеркнутом цепочкой, появилось лицо с перепуганными глазами:

– Вам кого?

– Мне нужен профессор Фляйшер. Я от доктора Хольцена.

– Вы один?

– Да.

Дверь захлопнулась, звякнула цепочка, и дверь снова открылась.

– Прошу вас, проходите.

Старый профессор жил один в маленькой двухкомнатной квартире. Шторы на окнах задернуты. В углах – паутина.

Профессор тяжело опустился на диван, из которого выпирали пружины, и показал Домету на стул. Домет сел, не снимая перчаток.

Профессор Фляйшер походил на карикатуру из «Штюрмер»: крючковатый нос, кустистые брови, выпученные глаза за толстыми стеклами очков и смешной лягушачий рот. Закутан в теплую женскую шаль, на голове – профессорская черная шелковая шапочка.

– На что жалуетесь? – спросил профессор.

Домет снял перчатки.

Профессор придвинул поближе настольную лампу и внимательно осмотрел руки пациента.

– Мда… Это – одна из разновидностей экземы, которая не поддается лечению обычными средствами. Но я лечу особым методом. Я не смог его запатентовать, хотя он давал хорошие результаты. Если вы не боитесь лечиться у еврея…

– Ну, что вы, профессор!

– Ладно, ладно. Это я так, по привычке. За первый визит я беру двадцать марок, за весь курс лечения – семьдесят.

Домет еле-еле достал из внутреннего кармана портмоне, вынул двадцать марок и положил на стол.

– Так вас послал Хольцен? Если бы не он, я давно умер бы с голоду. Раздевайтесь, я вас осмотрю.

Домет снял рубашку и хотел снять брюки.

– Нет, только до пояса, – сказал профессор и внимательно осмотрел его.

– Так, так, одевайтесь. Вы очень вовремя пришли. Я пропишу вам примочки и мазь. Примочки – три раза в день, после них желательно ванны с ромашкой, и мазь тоже три раза в день. Пьете?

– Редко.

– Никакого алкоголя. Ничего острого. Придете ко мне через две недели.

– В котором часу?

– Когда вам удобно. Это раньше ко мне на прием нужно было записываться, до того, как я решил, что евреи должны жить на своей земле, и переехал в Палестину.

«Господи, это он!»

Домет почувствовал запах Лининых волос, и у него сжалось сердце.

– А где вы там жили? – все-таки спросил он.

– В Тель-Авиве. А вы что, бывали в Палестине?

– Я прожил там почти всю жизнь. Сначала – в Иерусалиме, потом – в Хайфе. Бывал и в Тель-Авиве.

– До чего тесен мир! Так вот, приехал я с женой в Тель-Авив, думал, что у меня отбоя не будет от больных. Но у евреев было плохо с кожными заболеваниями. То есть у них-то было хорошо – плохо было у меня. Пациентов не было. Пришлось даже сдать комнату одной русской. Очень приличная женщина – правда, от мужчин не было отбоя.

Домет смотрел на профессора Фляйшера как зачарованный. Он забыл об экземе. Это по его квартире они с Линой пробирались той ночью, это его голос они слышали за стеной. И вот перед ним сидит ожившая медная табличка.

– Да, туго пришлось нам в Палестине. Жена даже пошла мыть полы. И мы вернулись в Германию. Меня еще помнили, и практика была большая. Я пользовал больных из высших кругов. Когда моя жена умерла и меня хотели выкинуть из моей квартиры, один из них, который теперь стал… – профессор Фляйшер запнулся, – ну, словом, очень важным человеком, приказал не трогать старого Фляйшера, и с тех пор обо мне забыли. А я все-таки перебрался сюда, но и здесь на улицу не выхожу.

– Кто же покупает вам продукты? Кто готовит?

– Есть одна добрая душа, фрау Циммерман, жена дворника. Когда-то я вылечил ее мужа от похожей экземы, и она этого не забыла. Чего не могу сказать о моих коллегах и бывших учениках. Поэтому я так ценю доктора Хольцена и в благодарность время от времени пишу для него научные статьи, которые он подписывает своей фамилией, но треть гонорара передает мне. Очень порядочный человек. Вы простите, но я так редко вижусь с людьми, что рад поговорить. Я не спросил вашей фамилии…

– Профессор, не я вас должен простить, а вы меня, но я предпочел бы не называться. Так будет спокойнее и вам, и мне.

Волшебные примочки и мазь профессора Фляйшера дали поразительный результат. Руки стали чистыми как у младенца. Домет рассматривал их и никак не мог нарадоваться. Он купил торт и поехал к профессору Фляйшеру. Звонил, звонил – никто не ответил. Он спустился во двор и увидел дворника.

– Герр Циммерман? – спросил Домет.

– Да. А вы кто такой? – опасливо спросил дворник.

– Мне нужен профессор Фляйшер. Мы с ним договорились.

– Вы разве ничего не знаете? – дворник осмотрелся по сторонам.

– Нет. А что случилось?

– Его забрали в гестапо, – дворник перешел на шепот. – Уходите скорее.

Домет протянул дворнику торт.

– Передайте, пожалуйста, вашей жене и забудьте, что я сюда приходил.

22

В министерстве Домета встретили улыбками, дружескими похлопываниями по плечу, а герр Цоллер подробно расспросил, как он себя чувствует, сказал, что Домет хорошо проявил себя как «слухач» и теперь его переводят на программы. Обо всем остальном надо будет договориться с заведующим программами, герром Шмидтом.

Рыжий герр Шмидт сказал, что наслышан о способностях герра Домета.

– Будете делать ежедневную десятиминутную программу для палестинских арабов. Придумайте название. Напишите пробный вариант, и я с ним ознакомлюсь. Пишите в разговорной манере. Доступным языком. Главная мысль: арабы должны очистить Палестину от англичан и евреев. В этом, как и во всем остальном, Германия – союзник арабов.

Домет назвал свою программу «Разговор по душам», решив начать ее обращением «Братья и сестры».

Герр Шмидт остался доволен названием. Он сказал, что программа пойдет в прямой трансляции, и посоветовал Домету представлять себе тех, к кому он обращается. Пусть это будут не абстрактные братья и сестры, а хорошо знакомые Домету люди, которые могут услышать на коротких волнах его голос.

В крошечной студии Домет сел к микрофону. Немец-звукооператор, не понимающий по-арабски, показал ему, где включается микрофон, сделал пробу голоса и сказал, что начинать Домет должен по его знаку.

Домет решил представить себе Салима, когда будет произносить «Братья и сестры!». Но Салим вряд ли его услышит. А вдруг…

Звукооператор махнул рукой. У Помета сжалось сердце, и от волнения чуть сел голос.

«Братья и сестры! Я – такой же араб, как и вы… Пусть англичане и евреи не думают, что мы так просто отдадим им нашу землю. Они нас не знают. За нашу землю мы готовы на все…».

Было уже очень поздно, когда Домет вышел из дворца Леопольда и собрался поехать домой. Теплые сумерки. Сейчас бы в самый раз выпить вина.

«Осенние листья лежат у ног бронзового императора, как Европа у ног Германии». Домет улыбнулся удачному сравнению. «Вот как распорядилась судьба: двадцать два года назад Германия лежала у ног Европы, а теперь Европа у наших ног».

Домету расхотелось ехать домой. Он решил пойти в кино. Посмотрел на афишу. «Бисмарк».

В зале было почти пусто: несколько женщин, молодой человек, в задних рядах – две парочки. Перед началом фильма – военная кинохроника. Как только на экране появились бомбардировщики «Люфтваффе» и засвистели бомбы, Домет выскочил на улицу. Там он прислонился к стене кинотеатра, распустил узел галстука и сделал глубокий вдох.

Вдруг небо раскололось. Завыла сирена. Лучи сотен скрытых прожекторов опутали сеткой плотные облака, за которыми ровно гудели тяжелые бомбардировщики английских ВВС, а внизу ухали зенитки, опоясывавшие Берлин двойным кольцом.

Проходили минуты, часы, а огненный шквал не прекращался.

Домет сполз по стене на землю, обхватил голову руками и зажал уши.

«Боже милостивый, спаси и сохрани!»

С неба, как хлопья снега, посыпались тысячи белых листков.

«Что такое? Почему так тихо? Как звенит в ушах». Домет помотал головой, чтобы избавиться от этого противного звона. «Сколько я тут просидел? Домой! Скорей домой!»

Он оперся о землю, встал и заметил какую-то бумажку, на которой что-то написано большими буквами. Хотел прочесть, но было темно, и он сунул ее в карман.

Где-то промчалась машина, закричала женщина. Пошатываясь, Домет поплелся ловить такси. Через квартал он увидел разрушенный дом. Вокруг молча стоят люди. Кто – в пижаме, кто – в халате. Запах гари. Санитары с носилками быстро идут к карете «Скорой помощи». За ними бежит перепуганный мужчина и все время повторяет: «Я только что вернулся из пивной. Я ей сказал, что буду поздно. Я только что вернулся из пивной».

– Она его уже не отругает, – сказал Домету парень в майке, протягивая ему сигареты. – Хотите?

– Спасибо, не курю.

– Прямое попадание, – сказал парень. – Проклятые англичане.

Домет простоял у разрушенного дома не меньше часа, пока ему удалось остановить такси. Он сел на заднее сиденье и назвал адрес.

– Вот сволочи! – сказал таксист. – Ну ничего, мы им покажем! От их Лондона камня на камне не останется.

– Да, – согласился Домет, – рейхсмаршал Геринг так и сказал. А куда подевались все такси? Я тут час проторчал.

Таксист удивленно посмотрел на него в зеркальце.

– Кто же сейчас будет на улицу высовываться? Того и гляди, снова начнут бомбить. Моя старуха никак не хотела меня отпускать, но деньги-то нужны.

По пустынным улицам Домет доехал до дому минут за десять. Поднимаясь по лестнице, он полез за ключами, нащупал подобранную на улице бумажку, вынул ее, вошел в прихожую и зажег свет.

Листовка!

«Граждане Германии! Начатая Гитлером война не кончится, пока жив Гитлер».

«Да это пострашнее бомбы!»

Домет разорвал бумажку на мелкие кусочки, сжег их, постелил кровать, лег и уснул – как в яму провалился.

x x x

На работе только и разговоров, что о бомбежке. Первый налет англичан на Германию – и прямо на столицу! Никто не скрывал своего потрясения. «Ясно, что бомбежка может повториться в любую минуту…»… «А в Министерстве пропаганды нет бомбоубежища!»… «Так никому же в голову не приходило, что оно может понадобиться. Геринг заверял, что „ни одна бомба не упадет на Берлин“»… «Человеческие потери невелики? Ах, материальный ущерб – тоже? Но моральный! Англичане бомбят столицу рейха! В это нельзя поверить!»

Когда Домет вошел в студию, его колотило от возмущения. Подлость англичан нельзя выразить словами.

«Братья и сестры! Англичане совершили чудовищное преступление. Вчера они сбросили бомбы на беззащитных немецких женщин и детей. Дай им волю – они и палестинских арабов сотрут с лица земли…».

После передачи Домет поднялся в кинозал на просмотр нового документального фильма «Вечный жид», сел рядом с Вельбахом, и тот ему сказал, что фильм снимали в Варшавском гетто, под которое в городе отвели целый квартал.

Типично еврейские лица… загаженные мухами каморки… географическая карта Европы… Голос диктора за кадром: «Евреи расползлись по всей Европе, как тараканы…»

«Опять тараканы».

Снова еврейские лица, на сей раз – бандиты, сутенеры, проститутки… «Язык международных преступников – это смесь древнееврейского языка с идишем…». «Между европейскими евреями и палестинскими нет никакой разницы…». Евреи с черными коробочками на лбу молятся у Стены плача… «Эти узурпаторы и спекулянты проложили себе путь в Землю обетованную и ограбили местных жителей…». Опять географическая карта, покрытая паутиной, которой оплели весь мир еврейские пауки… «Из каждых ста финансистов шестьдесят – евреи…». «Средняя сумма сбережений немцев – восемьсот десять марок, евреев – десять тысяч марок…». «Еврей Эйнштейн занимался своей псевдонаукой, чтобы скрыть ненависть к Германии…».

– Сейчас будет хорошая сценка, – шепнул Вельбах.

Корова с выпученными от страха глазами жутко мычит. Рядом – перемазанный кровью бородатый еврей поигрывает длинным ножом и проверяет, острый ли он, на своем ногте… резкий удар по горлу коровы – и она захлебнулась в крови, а еврей улыбается и снова заносит нож… Евреи собрались над тушей зарезанной коровы. Пошел следующий сюжет. Заседание рейхстага… На трибуне – фюрер: «Уничтожим всю еврейскую расу в Европе!»

Овации в зале. Домет аплодировал вместе со всеми и увидел свои руки. Волшебное средство профессора Фляйшера! Но в своих «Разговорах по душам» Домет не упоминал евреев, подобных профессору Фляйшеру. Его не покидал вопрос: «Кто меня слушает?»

Служба радиоперехвата ХАГАНЫ регулярно слушала Домета, и на этих материалах построил свою статью в газете «Махар» Авигдор Амеири:

«Двадцать лет назад среди нас был поэт-араб, уроженец Хайфы, писавший по-немецки. Был он большим другом еврейского народа. Его вклад в пропаганду сионистского движения в Эрец-Исраэль трудно переоценить. И вдруг как снег на голову по нацистскому радио передают цикл лекций на превосходном арабском языке, автор которых ратует за то, чтобы изгнать евреев из Палестины. Наши слушатели ушам своим не поверили, когда узнали, что автор этих передач не кто иной, как Азиз Домет».

23

Иерусалимскому муфтию было уже под пятьдесят. Спасаясь от англичан, он бежал в Ливан, оттуда – в Ирак, где приложил руку к пронацистскому государственному перевороту и к еврейскому погрому в Багдаде, затем в Иран, где укрылся в японском посольстве, выдав себя за «религиозного вождя, преследуемого за веру», из Ирана бежал в Турцию, потом в Болгарию, оттуда в Италию и наконец обосновался в Берлине по приглашению правительства Третьего рейха.

В Берлине муфтия приняли с королевскими почестями, поселили в роскошной вилле и создали под его руководством «Арабское бюро», которое при щедром финансировании немцев должно было завоевать Германии поддержку со стороны миллионов мусульман Советского Союза, Балкан и Ближнего Востока. Муфтий возлагал большие надежды на радиопропаганду, на шпионаж, на создание мусульманских военных подразделений в оккупированных странах и арабских легионов под немецким контролем.

Спустя три недели после прибытия муфтия в Берлин ему устроили аудиенцию у фюрера. С самого начала чуть было не разразился скандал: немец-переводчик муфтия осторожно заметил фюреру, что на Востоке правила вежливости требуют предложить гостю кофе. Гитлер рассвирепел, заорал, что он не пьет кофе, вскочил с места, выбежал из кабинета и хлопнул дверью, но через несколько минут вернулся с офицером СС, который нес два стакана лимонада.

Муфтий заверил Гитлера, что любит лимонад, и перешел к тому, что весь арабский мир боготворит фюрера великого германского рейха. Арабы, торжественно заявил муфтий, не могут не быть искренними друзьями и верными союзниками Германии, потому что у них с Германией общий враг – евреи и англичане. Собеседники проявили полное взаимопонимание в этом вопросе, и Гитлер начал рассказывать гостю о «еврейской проблеме, которую необходимо решить поэтапно, но чем быстрее, тем лучше».

Муфтий внимательно слушал перевод и не задавал вопросов: решимость в глазах фюрера красноречивее слов говорила о том, что еврейская проблема в Европе скоро будет решена.

Тут-то муфтий и выразил свое пожелание:

– Хотелось бы надеяться, что, когда доблестная армия фюрера захватит Ближний Восток, фюрер поможет арабам решить еврейскую проблему в Палестине и в других арабских государствах так же, как он решает ее в Европе.

– Разумеется. Моя борьба с евреями направлена и против еврейского Национального очага в Палестине, – быстро проговорил Гитлер. – Ясно, что притязания евреев на Палестину безосновательны: достижения в Палестине стали возможны благодаря арабам, а не евреям.

Муфтий не отрывал глаз от Гитлера: перед ним сидит человек, которому по плечу сделать то, чего не удалось сделать ему, Великому муфтию.

– А как фюрер великого немецкого рейха смотрит на то, чтобы опубликовать декларацию о поддержке Германией требований арабов получить независимость и уничтожить еврейский Национальный очаг? – спросил муфтий. – Такая декларация помогла бы нам поднять весь арабский мир на войну против евреев, что в свою очередь помогло бы великой Германии добиться ее священной цели – очистить от евреев весь мир.

– Я вам отвечу, но пока мой ответ следует хранить в строжайшем секрете, – сказал Гитлер. – Суть моего ответа сводится к тому, что освобождение арабов под вашим руководством настанет не раньше, чем мы достигнем Кавказа. Тогда и придет самое время опубликовать предлагаемую вами декларацию.

– А если сделать ее секретной? – спросил муфтий.

– Документ, известный нескольким лицам, не может оставаться секретным, – сухо заметил Гитлер. – Но вы можете положиться на мое слово: оно надежнее любых деклараций.

Аудиенция продолжалась полтора часа. Муфтий был приятно удивлен тем, что фюрер знает о нем все, включая побег и скитания.

На Гитлера же муфтий произвел сильное впечатление своей сдержанностью, за которой угадывалась твердая воля.

Когда муфтий ушел, Гитлер вызвал стенографистку и начал диктовать:

«Во всем, что касается политики, Великий муфтий реалист, а не мечтатель. Он – хитрая лиса. Чтобы выиграть время на обдумывание своих ответов, он не раз просил перевести ему мои слова и на французский, и на арабский. Он тщательно взвешивает каждое слово. Его мудрость можно сравнить разве что с мудростью японцев. Его светлые волосы и голубые глаза наводят на мысль, что у него в роду были арийцы».

Кончив диктовать, Гитлер отослал стенографистку и вызвал министра иностранных дел Риббентропа.

– Муфтий со своими арабами нам нужен. Составьте для него такое письмо за вашей подписью, которое заверит его в нашей поддержке. Но об уничтожении евреев во всем мире писать не надо, ограничьтесь Палестиной. Вы меня поняли?

– Так точно, мой фюрер, – ответил Риббентроп.

В тот же вечер берлинское радио сообщило в сводке новостей, что «фюрер принял Великого муфтия из Иерусалима, одного из самых влиятельных людей в арабском мире. Муфтий подвергался преследованиям англичан, которые установили за его голову награду в размере двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов. С большими трудами муфтию удалось бежать в Германию».

Через два дня муфтий получил письмо на бланке Министерства иностранных дел за подписью Риббентропа: «Германия готова оказать необходимую поддержку угнетенным арабским странам в их справедливой борьбе против британского владычества, равно как и за уничтожение еврейского Национального очага в Палестине, а также за право Палестины стать независимым государством».

У муфтия были бы все основания для радости, если бы не последний абзац: «В соответствии с достигнутой договоренностью содержание данного письма должно храниться в строжайшей тайне».

Не обошел муфтия своим вниманием и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Он написал арабскому вождю ободряющее письмо в годовщину Декларации Бальфура.

«Национал-социалистское движение великой Германии с самого начала начертало на своих знаменах призыв к борьбе против господства мирового еврейства. Поэтому мы с особой симпатией следим за борьбой свободолюбивых арабов против господства евреев в Палестине».

Гиммлер не ограничился письмом и пригласил муфтия в главное управление СС, где на специальном приеме представил ему руководителей отделов.

– Начальник еврейского отдела, обер-штурмбанфюрер Эйхман, – сказал Гиммлер, показав на одного из офицеров. – Координатор по еврейскому вопросу. Насколько я знаю, этот вопрос интересует Великого муфтия.

– Очень интересует, – сказал муфтий, внимательно разглядывая неприметного обер-штурмбанфюрера. – Я хотел бы поговорить с герром Эйхманом отдельно.