Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

Глава 9

Глава 9. Голоса в темноте

Хронология: параллельно основной линии. Дни 2–4 похода. Рабские ярусы Отнорка и удар по пограничной крепости.

Имя – последняя роскошь прошлой жизни, которую отнимает рабство. Сначала у человека забирают свободу, затем привычки, затем право на собственный образ жизни, сна и повседневности, а после приходит черёд имени, потому что назвать себя – значит хотя бы в малом остаться собой. Она не помнила своего имени уже так давно, что сама мысль о нём казалась почти непривычной. Слишком многое было унесено тьмой, голодом, кровью и тем унизительным, тягучим однообразием рабской жизни, которое не просто калечит, а выедает из памяти самое хрупкое и самое ценное.

Когда-то, вероятно, имя у неё всё же было. В другой жизни – той, что теперь виделась не прошлым даже, а чужим, периодически вспоминаемым сном – было солнце, и все зелёное, живое, настоящее. Лучи, дробящиеся на тысячи бликов сквозь кроны деревьев. Были родные слова, запах листвы после дождя, мягкая земля под босыми ногами. Здесь не осталось почти ничего, кроме обрывков воспоминаний. Даже кличка, которой её наградили дерро, была не именем, а отсроченным приговором: зулкир, «тварь, которая ещё не сдохла». И надо признать, для мутантов это оказалось на редкость точным определением.

Она была дартиир, светлой эльфийкой, хотя от прежней светлости в ней сохранилось немногое. Кожа, некогда золотистая, стала цвета старого пергамента, пряди, которые ещё не вырвали, висели грязными сосульками, а глаза, когда-то, кажется, зелёные, выцвели до мутной болотной блеклости. Крепость дерро – или, вернее, то, что они с привычной самоуверенностью называли крепостью – была огромной древней каверной, вырубленной чьими-то нечеловеческими руками задолго до нынешних хозяев. Стены её покрывала чёрная слизь грибов-паразитов, пахнущая кислым железом и сладковатой гнилью. В первые годы плена от этой вони её выворачивало, теперь же она могла есть всё, что не убивало немедленно. К рабству, если уж говорить честно, привыкают не потому, что оно становится легче, а потому, что тело удивительно небрезгливо в средствах собственного выживания.

Рабов держали на нижнем ярусе, в длинных штольнях с низкими потолками, приковав за щиколотки к общей цепи. Людей было больше всего, затем шли дуэргары, потом гоблины, а она, единственная эльфийка, числилась не работницей даже, а диковиной, предметом жестокого и очень практичного интереса. В шахты её не отправляли. Шаманы дерро полагали, что кровь дартиир усиливает магию. Раз в несколько дней её уводили в ритуальную каверну, собирали кровь в каменные чаши, бормотали над ней свои косноязычные заклинания, а потом возвращали обратно, выдавали миску грибной каши и оставляли до следующего раза. Она давно перестала сопротивляться – не от смирения, а от ясного понимания, что иногда выживание заключается в непротивлении и терпении. А ошибались они лишь в одном, магии в ее крови почти не осталось. Дартиир были плохо приспособлены к жизни в Подземье.

Дни в плену почти не различались между собой. Каждый был зерцалом предыдущего. Пробуждение от холода. Перезвон цепей – конвоиры проходили вдоль штольни, пинками поднимая тех, кто не поднялся сам. Миска каши – грибная, всегда грибная, с привкусом слизи и чего-то едкого, от чего немели дёсны. Работа – для неё это означало не шахту, а верхний ярус: поднос воды шаманам, уборка ритуальных залов, иногда – перетаскивание тюков с чем-то тяжёлым и мёртвым, от чего пахло фекалиями, тленом и запекшейся кровью. Потом – снова штольня, снова цепь, снова темнота. И сон без сновидений, если получится. Чаще не получалось.

Другие рабы говорили мало. Люди – те, что ещё сохранили рассудок – иногда перешёптывались по ночам, делясь слухами о побеге, о каком-то тоннеле, ведущем к поверхности. Она слушала их и молчала. Когда-то она тоже пыталась сбежать. Трижды. Первый раз – в первый год плена, когда ещё помнила своё имя и верила, что лес ждёт её за бесконечной толщей камня. Второй – через много лет, когда конвоир задремал на посту и цепь оказалась закреплена слабее обычного. Третий… третьего раза она не помнила отчётливо, только боль и темноту, долгую темноту, и чьи-то руки, державшие её, пока она кричала. После третьего раза она перестала пытаться. Не потому, что надежда умерла, а потому, что надежда стала каким-то чужим, непонятным словом на языке, которого она больше не помнила. Но сегодня было иначе. Сегодня, когда шаманы увели её обратно в штольню и приковали к цепи, и тяжёлые шаги стихли за поворотом, и темнота сомкнулась привычным кольцом – она услышала голос. Не снаружи. Внутри. Он пришёл тихо, как прилив – сначала лёгкое давление в затылке, потом покалывание за глазами, потом… слова. Не слова, нет. Образы. Ощущения.

Что-то настойчивое и холодное, как вода горного ручья, вливающаяся в пересохшее русло. Оно не говорило – оно спрашивало, но не словами, а прикосновениями к самой ткани её сознания, щупая, пробуя, оценивая. Что ты? Она вздрогнула. Вокруг спали рабы – храп людей, бормотание гоблинов, тяжёлое дыхание дуэргаров. Никто не шевелился. Никто ничего не слышал. Что ты? – повторился вопрос, и на этот раз она ощутила его яснее: любопытство, холодное и бесстрастное, как взгляд учёного на подопытное существо. Без злобы, без жалости. Чистый интерес. Она попыталась ответить – не словами, а мысленно, как отвечают на прикосновение – отдёрнуться, закрыться, стать невидимой. Когда-то она умела ставить ментальный щит – все дартиир учились этому с детства, ибо мир был полон тварей, охотящихся на разум. Но щит давно рассыпался, съеденный годами плена, болью и отчаянием, и её попытка закрыться была похожа на попытку остановить речной поток узкой ладонью с тонкими пальцами. «Не бойся», – не сказал, а словно вложил в неё голос, и в этих не-словах было столько равнодушия к её страху, что стало ещё страшнее.

– Ты – маленькая. Ты – неинтересная. Но ты – слышишь. Это… редкость.

А потом голос ушёл. Просто ушёл, как будто его и не было, оставив после себя только головную боль и привкус чего-то чужого в мыслях – солёного, минерального, похожего на вкус подземной воды, которую набирали из колодцев крепости. Она лежала в темноте, прижав ладони к вискам, и пыталась дышать. Пыталась понять, что произошло. Пыталась вспомнить, было ли подобное раньше – и не вспомнила, но… Что-то было. Не голос, но ощущение присутствия, далёкого и тяжёлого, как грозовая туча за горизонтом. Оно появилось недавно – несколько дней назад? Декаду? Год? И росло, как растёт гриб-паразит, незаметно и неостановимо. Что-то пришло в крепость. Что-то, чего боялись даже шаманы.

Она знала это, потому что видела. Не тогда – раньше, когда её вели через верхний ярус к ритуальной каверне. Обычно конвоиры тащили её по одному и тому же маршруту – третья штольня, подъём, поворот налево, длинный коридор с факелами. Но в тот раз, несколько дней назад, третья штольня была перекрыта – обвал или ремонт, она не разобрала, и конвоиры повели её через четвёртую, через секцию, которую она раньше не видела. Там была дверь. Большая, металлическая, не похожая на грубую работу дерро. Гладкая, без ручек и петель, с единственным украшением – выпуклым символом в центре, похожим на глаз с четырьмя зрачками, расположенными крестом. Дверь была закрыта, и перед ней стояли два дерро-охранника, крупные, молчаливые и с пустыми глазами. Те самые глаза, которые она потом видела у трёх других дерро в блестящих хитонах, приходивших к шаманам и разговаривавших с ними так, как хозяин разговаривает со скотом. Шаманы, которых не боялся никто в крепости, перед этими тремя сжимались, мельчали и становились тише, очень осторожно выбирая слова. За этой дверью что-то было. Она не видела, что, но чувствовала – даже сквозь толстый металл, даже её истощённым, почти мёртвым внутренним чувством.

Холод. Ментальный, а не природный. Холод разума, настолько огромного, что рядом с ним её собственное сознание казалось искрой рядом с ледником. Конвоиры протащили её мимо двери за считанные секунды, грубо дёрнув цепь, но этих секунд хватило, чтобы холод вошёл в неё и остался. С тех пор она слышала. Сначала – просто давление на разум. Потом – шёпоты. И вот теперь – голос.

Трое в блестящих хитонах появились в крепости примерно тогда же, когда началось давление в голове. Она не могла назвать точной даты – в подземелье время измерялось не днями, а событиями, и разных событий в рабской жизни было немного. Но связь ощущалась. До их прихода крепость жила обычной для дерро жизнью: грязной, жестокой, хаотичной, но – понятной. Шаманы правили, воины подчинялись, рабы работали. Добытая руда уходила куда-то дальше к королю Приберу. После их прихода что-то сдвинулось. Она стала замечать странные мелочи. Конвоиры стали молчаливее. Побои – реже, но, когда случались, били сильнее, с какой-то скупой точностью, словно дозированно, без привычной злобы. Рабов стали водить к ритуальным залам чаще, и не только её – людей тоже, хотя раньше шаманы интересовались лишь эльфийской кровью. Потом – исчезновения. Трое мужчин из дальнего конца штольни, крепких, ещё не сломленных. Их увели однажды утром и не вернули. Цепи остались пустыми. Когда она спросила – взглядом, а не словами, потому что ей казалось, что она давно разучилась говорить – старый дуэргар, прикованный напротив, только покачал головой и прижал палец к губам. Потом забрали двух гоблинов. Потом – ещё троих людей. И каждый раз это были конвоиры с пустыми глазами. Каждый раз – молча. Каждый раз цепи оставались незанятыми, и в штольне становилось чуть просторнее и намного страшнее.

* * *

Утро – если в подземелье вообще можно говорить об утре – в этот раз ознаменовалось криком. Она проснулась от грохота – конвоиры бежали по штольне, звеня оружием и крича на своём гортанном, лающем языке. Рабы вжались в стены, привычно ожидая побоев, но конвоирам было не до них. Они пробежали мимо, не остановившись, и в их криках она разобрала одно слово, повторяемое снова и снова, с нарастающей паникой. Дроу. Идут дроу. Цепь дёрнулась – кто-то из людей, прикованных ближе к выходу из штольни, попытался встать, и его тут же сбил с ног пробегающий мимо дерро. Человек упал, хрипя, и затих. Остальные замерли. В темноте, в спёртом воздухе, насыщенном запахом грибной слизи, нечистот и немытых тел, висела тишина – та особенная тишина, которая наступает, когда все вокруг одновременно задерживают дыхание. Она тоже затаила дыхание. И в этой тишине вновь почувствовала его – далёкого, холодного, спокойного. Голос не вернулся, но его присутствие было здесь, неподвижное и внимательное, как у паука в центре паутины, наблюдающего за мелькающими мушками. Оно не боялось дроу. Оно их ждало.

* * *

Народы Подземья, если смотреть сверху – а сверху на них почти никогда не смотрят, – должны были бы казаться родственниками по несчастью. Одна для всех тьма, один камень, одни водяные жилы, грибные поля, страх перед обвалами и хищниками, вечная возня за проходы и рудные жилы. Но сходные условия не всегда рождают сходные нравы. Скорее оказалось наоборот. Чем теснее мир, тем яростнее разумные пестуют в себе отличия от соседей и ищут инаковость, за которую потом было бы удобно ненавидеть и воевать. Расовые черты ли тому виной, боги, древние обиды или просто тот самый условный полёт бабочки – не суть. Чуждости хватало с избытком. Дерро, в отличие от илитиири, были существами хаотичными, короткоживущими и чрезвычайно плодовитыми: насилие, рабство, смертельные разборки по поводу и без повода у них служили не отклонением от порядка, а самим извращенным способом организации сообщества. Растущая численность мутантов не успевала уравновешиваться даже высокой смертностью в недрах Хар'Олот, и потому соседям приходилось периодически смотреть на них не как на досадную помеху, а как на медленно расползающуюся заразу. Те же ороги, пожалуй, были бедой покрупнее, но дерро находились ближе и жили почти повсеместно – а близкая беда всегда кажется важнее далёкой, но более крупной.

Илитиири относились к ним примерно так же, как люди-риввил относятся к крысам в зернохранилище: не с ненавистью даже, а с хозяйской брезгливостью. С этой точки зрения уничтожение поселения для Лодиас выглядело не актом геноцида, а санитарной мерой – чудовищная логика, если смотреть с поверхности, и совершенно будничная, если родиться в Хар'Олот. Атакующая армия не собиралась объявлять войну, высылать предупредительные грамоты или искать красивый повод. Нужно было не дать дерро собраться, не дать укрепиться, не дать превратить хаотичную массу в настоящую силу. Тем более, исторически илитиири считали единственными по-настоящему достойными противниками дартиир. Прочие народы Подземья попадали в категорию неприятных обстоятельств, помех и расходного материала. Потому любые самые грязные приёмы ведения войны против дерро считались допустимыми. Если результат оказывался достигнут, значит все было сделано правильно.

Пока основные силы, ведомые разведчиками, приближались обходными и длинными путями, Кельрак успел нанести несколько диверсионных ударов по духу и устройству королевства Прибера, разрушая заставы и обрушивая тоннели снабжения. Второй важной целью похода, заслуживающей внимания, стала пограничная крепость, которую дерро возводили на пересечении нескольких подземных караванных троп.

В расширение высохшего русла подземной реки дерро согнали силы, сопоставимые по численности со всем корпусом илитиири, приданным для нападения. Бледные в видимом спектре и ярко полыхающие в тепловом – костры, как звёзды усеивали всё выглаженное за эоны водным потоком каменистое дно. Тут и там скальное основание было укрыто наносами и целыми барханами чёрного песка, насыщающего фон эманациями фаэрзресс. Дерро неплохо видели в темноте, особенно в подобных местах, имея странную мутацию, дополняющую обычное их темновидение способностью видеть и излучение фаэрзресс, потому не затрудняли себя лишний раз освещением. Лишь растущий покорёженный зуб крепости, замыкающей сходящиеся в пещере пути, был объят магическим свечением хаотичной магии этого народа. Помимо тысяч солдат, пространство вокруг усеивали ещё более многочисленные ауры строителей-дерро и их рабов, иных, занятых непонятными делами мутантов – настоящий городок. Чувствовалось, что король Прибер направил значительные силы для скорейшей изоляции данного пути и укрепления обороны против любой возможной агрессии. Поступил обоснованно, но несколько запоздал – армия илитиири пришла раньше, чем была достроена и должным образом зачарована крепость…

* * *

Кельрак прикрыл глаза и углубил магическое зрение – привычка, которую выработал за долгие годы в лаборатории Тазаонара, усилилась после возни с фаэрзресс. Каверна перед ним расцвела сложным невидимым спектром. Лей-линия, к которой присосался питающий нод дерро, тянулась тусклой жёлто-зелёной полосой через толщу скалы, щедро ветвясь у поверхности. Вокруг неё – знакомые зеленоватые прожилки фаэрзресс, те самые межпланарные истончения, о которых говорил Тазаонар. Здесь их было больше, чем в окрестностях че'иль Тагник'зур'с – густая сеть тончайших щелей, сквозь которые сочилось что-то, явно не принадлежащее этому миру. Рунные якоря крепости горели мутно-оранжевым, неровно, как угли, которые периодически забывали раздуть. Грубая работа, но со знанием принципа дуэргарской магии. Дерро расставили руны в узлах фаэрзресс, используя естественное излучение как усилитель. Любопытно. Те же руны, что он видел в горлышке, но иная конфигурация – не линейная, а концентрическая, повторяющая геометрию каверны и следующая принципам распределения эфира вокруг узла. Кто-то учил их. Или что-то.

Книга Полкотела, привычно прижатая ремнём к рёбрам, коротко толкнулась в чехле – не тревогой, а чем-то иным. Словно посылая запрос, обращённый не к нему. Как камертон, ищущий отклик – и на долю мгновения Кельраку почудилось, что отклик был. Не из крепости и не по лей-линиям. Откуда-то глубже из недр Хар’Олот, с направления, куда вёл Приберов Отнорок. Что-то далёкое, холодное, чужое – как эхо вздоха, долетевшее через толщу камня. Он моргнул, возвращая себе привычное зрение. Показалось? Наверное, показалось.

Подземье было не пещерой под миром, а целым ворохом миров, скомканных под общей каменной крышкой. Здесь рядом жили классическая эльфийская магия плетений, рунная упрямая и консервативная магия дуэргаров, шаманские договоры с духами орков, гоетия орогов, псионическая ворожба хаззак, пространственные искусства тех, кто предпочитал не оставлять после себя имён, и ещё дюжины способов сделать невозможное – если, конечно, удастся пережить результат собственных чар. Магия же дерро выросла из стихийно-рунного искусства дуэргаров, но была перемешана с шаманством, гоэтией и хаотическими эманациями так грубо, будто ребёнок месил глину с порохом в попытке добыть огонт. На первый взгляд всё это и правда напоминало дикое волшебство древности. Но только на первый. Сходство между ними было примерно, как между молнией в небе и искрой от плохо заточенного ножа.

И всё же без короткого пояснения здесь не обойтись. Маг, чародей и колдун могут почти одинаково эффективно сжечь врага огнём, и обожжённому, надо признать, от источника сил особой разницы не будет. Разница начинается раньше результата – в самом истоке применяемых силы. Не в школе, не в жесте, не в том, какие слова выкрикивает или шепчет заклинатель и насколько торжественно при этом морщит лоб. В том, откуда приходит энергия и кому она принадлежит в тот миг, когда становится заклинанием.

У всякого чарующего есть дар – врождённый, добытый, усиленный, вымоленный или украденный. Происхождение конечно многое меняет, но не сам факт возможности творить магию. Дар позволяет касаться тонких энергий, впитывать их, накапливать, иногда даже создавать. Почти всякая живая тварь носит в себе искру творения, но у большинства эта искра годится разве что согреть собственную душу перед смертью. У эльфов она сильнее, у некоторых людских народов – капризнее, у северных кочевников риввил порой почти незаметна, а в магократиях людей, напротив, её взращивают поколениями. Формально любой может стать творцом чар. Практически – мир полон существ, которым лучше не давать в руки даже свечу, а не то, что пламя истинной магии.

Колдун берёт силу взаймы. У бога, демона, духа, обитателя нави, у любого достаточно могучего существа, которому не жалко крохи собственной искры – или которое слишком хорошо знает цену таких крох, и охотно раздает их под процент и обязательства. Душа, служба, клятва, дело, кровь и жизнь потомков: плата бывает разной, но бесплатных даров такого рода в мироздании не существует. Колдуну дают источник силы и, нередко, готовые формы чар. Остаётся научиться не захлёбываться в чужой щедрости. Маг же – существо дисциплинированное. Он работает с магией системно: собственным ядром, запасами в тонком теле, внешними источниками, узлами силы, лей-линиями, чужими накопителями. И конечно, огромным багажом знаний и наработанными умениями. Когда запас сил иссякает, маг становится почти обычным разумным – умным, раздражённым и очень уязвимым. Потому маги и тянутся к источникам силы так же естественно, как риввил к воде. Потому и магов больше всего проживает в тех местах, где плотность эфирного поля или иных источников силы выше. Правда прогресс в развитии еще в далекой древности позволил сильнейшим магическим традициям создавать источники магии там, где им надобно. Так, например, появились кристаллы мифалей.

Фаэрны илитиири, при всей своей гордости, оставались магами именно такого рода: сильнее большинства человеческих, лучше обучены, но всё же также зависящие от ядра, запруд тонкого тела и внешних источников. Они могли обходиться собственными запасами там, где большинство магов риввил уже валились бы без чувств, но и их сила имела предел и дно. Растратив запас, маг не становился беспомощным, конечно – ум, опыт и артефакты никуда не девались – однако львиная доля опасности уходила вместе с последней каплей сил. Потому, как ранее и было сказано, вокруг узлов силы вырастали школы, башни и города, а маги тянулись к ним так же естественно, как живые тянутся к воде.

Чародей рождается и живет несколько иначе, с изначально переполненной чашей волшебных сил. Там, где маг годами наращивает мощь и учится беречь каждую каплю, чародей пытается не захлебнуться тем, что дано сразу. Магия для него не чудо и не инструмент, а часть самого себя – как кровь, дыхание, или дурной характер. Источник Кельрака, к несчастью окружающих и к его собственному сомнительному счастью, производил не просто сильную энергию, а грубую магию: первичную, убийственную для живого, преломляющуюся потом во всё остальное. Что-то такое, чтобы было нормальным на заре зараждения миров, но сейчас скорее удел преданий, чем обыденность. Как свет звезды несёт тепло, видимый блеск, невидимое излучение и смерть для того, кто подошёл слишком близко, так и его сила несла в себе множество возможных будущих форм. Учёные маги считали её проявлением первичного Хаоса творения. Кельрак предпочитал не спорить с учёными, когда у тех имелось удобное название для того, что иначе приходилось бы долго и скучно объяснять окружающим. Просто удобный термин.

* * *

Так вот, если возвращаться к недостроенной крепости и дерро, за которыми сейчас украдкой наблюдал чародей, то их магия была сходна лишь в названии. Чародей повелевал хаотичной, не способной существовать нормально в нави энергией для создания чар. Дерро-гибриды с помощью рун и стихии пытались обуздать силы фаэрзресс, подчинить его своей воле. Они построили свою крепость в зоне умеренно насыщенного нода, узла подземных магических рек, где их рунная магия и слабое стихийное волшебство были бы максимально эффективны. Маги илитиири считали, что дерро ходят по тонкой веточке над бездной, заигрывая с излучением Хар’Олот. Их попытки привнести стихийный хаос и контролировать его своими суррогатными рунами, чтобы он выполнял полезную работу, конечно, были не всегда безуспешны, но чрезвычайно опасны.

Чем всё сказанное было важно для эльфа? Он был изрядно изворотливым и по-своему гениальным творцом, легко находя узкую скважину в непреодолимом барьере. Так и здесь, изученные ранее история магических искусств, приёмы их применения и особенности рас Хар'Олот позволили ему использовать свои силы для диверсии с максимальным эффектом. Он был конечно очень сильным чародеем, одарённым, но не архимагом отнюдь – и победить такую армаду в одиночку вряд ли бы смог. Его боевые чары могли бы, конечно, поразить несколько сотен, а может быть и тысячу дерро, но далеко не всех. Потому он поступил иначе, согласно одному из своих заранее продуманных планов. Полукровка замысловатым жестом отдал приказ расположившемуся неподалёку командиру воинов-разведчиков, после чего отряд затаившихся илитиири, двигаясь слаженно, как единый организм, отступил обратно вглубь пещер. Чародея интересовала небольшая полукруглая пещера, отмеченная ранее – совсем рядом с её куполом в толще скал проходила одна из подземных магических линий.

Илитиири, полукругом расположившиеся вдоль одной из стен со скрытым любопытством наблюдали, как полукровка-фаэрн принялся творить свою странную магию. Черноволосый эльф сначала некоторое время простоял в центре пещеры, периодически поворачиваясь и будто бы наблюдая видимые ему одному процессы через смеженные веки. И лишь когда отыскал что-то нужное, началось видимое лишь для магического зрения действо. Тонкие длинные пальцы раскинутых в стороны рук выпустили десятки разноцветных нитей энергии, они мгновенно вонзились в разные точки пещеры, переплетая пространство настоящей паутиной. Но то было лишь самое начало, мгновением спустя нити начали двоиться, троиться, множиться, жить своей жизнью, скручиваясь коконами, паутинными кружевами, собираться в спирали – пока в этом хаосе не стало невозможным вообще что-либо разобрать. Потом эльф как-то хитро выкрутил руки, трудно уловимым движением собирая витающие в воздухе нити. Повинуясь жестам, узоры комкались, сворачивались, пока в руках чародея не осталось два пульсирующих разноцветных пучка, с тянущимися вовне единичными толстыми нитями энергии. В завершение он свёл ладони, словно вылепляя что-то, и бросил получившийся комок чар-образов и нитей фаерз'ундус себе под ноги.

Джаббук-саргтлин Илмаун, рождённый шебали, вряд ли хорошо разбирался в теории магии, умеючи пользуясь лишь отточенными приёмами десятка простых воздействий и парой заклинаний, но даже он своим куцым даром ощущал мощь произведённого чародеем. В одно мгновение комок сложного заклинания расплылся безобразной кляксой, почти достигнув сапог слегка напуганных воинов, чтобы секундой спустя превратиться в многомерную магическую печать – сотни линий и знаков, выплавленные в камне, лишь дополняли видимую сложнейшую и постоянно находящуюся в движении конструкцию. Огромная помпа энергии, как присосавшийся вампир принялась опустошать проходившую рядом линию, вливая в конструкцию всё больше и больше энергии. Кельрак был очень доволен собой. То, что не смогли бы оценить в полной мере замершие воины, было не просто заклинанием – то являлось вершиной совмещения нескольких разных подходов к магии, доступных чародею. Настоящий комплексный магический конструкт, состоящий из чар, плетений-фаерз'ундус, рун, печатей и геометрической магии.

В ожидании, пока конструкт накопит достаточно энергии, Кельрак позволил себе мгновение – всего одно – для мысли, не связанной с магией. Он вспомнил книгу Полкотела, лежавшую во внутреннем кармане мантии. Трактат о пространственной магии, написанный на языке, старшем, чем любая из эльфийских рас. Половину он ещё не прочёл. Если то, что он уже понял из прочитанного, было верно, то границы между планами – не стены, а мембраны, и при достаточном давлении они прогибаются. Интересно, подумал он отстранённо, знает ли Куавитра об этом? Знает ли Тазаонар? И – третья мысль, холодная и деловитая – есть ли связь между той книгой и тем, что Синаэ видела в своём пророчестве? Мысль оборвалась – конструкт вышел на расчётную мощность, и отвлекаться стало невозможно.

Согласно задуманному, полукровка хотел минимизировать роль приданого корпуса. Испытание должно было быть пройдено так, чтобы ни один из Круга не смел сомневаться в его праве. Сложный ритуал, самое верное название для происходящего, подходил к концу. Из уст чародея полилась странная и непонятная для воинов-илитиири речь, слишком мелодичная, похожая на песню. Даже если бы они владели речью дартиир, как можно было бы подумать, то вряд ли смогли бы понять хоть что-то кроме отдельных слов – то была речь не эльфийская, а куда более древняя.

– Миталь'Олот, – наконец произнёс подготовившийся чародей, и от этих Имён, не названий ныне, мир чуть вздрогнул. – Белбау унс'аа йорн.

Илмаун был опытным воином, и чутьё опасности выручало его не раз ранее, но не сейчас. Когда чародей произнёс последние свои слова, илитиири понял, что оглох. Он попытался было бежать из пещеры, но вспышка магических энергий поглотила всё вокруг, ослепив и дезориентировав всю его пятёрку. Пришёл в себя он от чувства опустошённости – куцые магические резервы, как и физические силы улетучились без следа, сам он привалился к обломку скалы и тяжело дышал. В фокусе чародейского действия творилось трудновообразимое и совершенно неописуемое, будто бы в границах магического ритуала бушевал первородный хаос. Так продолжалось достаточно долго, Илмаун, как и его воины успели перевести силы и даже отступить в каменный коридор. Лишь сам командир украдкой наблюдал за кипящей магией.

Когда чуть успокоилось буйство энергии и полукровка вновь смог осознавать окружающее, от созданной конструкции не осталось почти ничего – лишь несколько толстенных жгутов тьмы и противоборствующие им потоки света замысловатыми кольцами окружали чародея, а пол усеивали отдельные, полыхающие грубой магией руны. Он сначала растерялся, оглядываясь – не такого результата ожидал. Стены и потолок потекли, будто восковая свеча, пятёрка воинов-саргтлин в прожжённых одеждах пряталась у одного из входов, чуть живые. Но уже миг спустя чародей поймал то слабо уловимое нечто, зудящее на границе восприятия – его ядро, пылающее во всю свою мощь силой грубой магии, сейчас было стиснуто сложным переплетением-вязью непонятных знаков, мгновенно пропадающих из памяти.

И знаки эти жили, питаемые борьбой льющихся в них с нескольких сторон потоков Света и Тьмы. Изначальные силы не могли одолеть друг друга – да, похоже, и не нуждались в победе: хрупкий баланс подобного противостояния был бы понятен даже ученику. Зато итог их борьбы чародей ощутил сразу же, стоило только задуматься о разработанных ранее чарах – сложные образы, удержать которые разом ранее в уме он не мог, с лёгкостью уместились ныне в его мыслях, так и прося наполнить их силой. Ворох замыслов тут же закружился в голове, ум стал как отточенный нож отсекать глупое и бесперспективное, вычленять важное и возможное. В памяти раскинулись сразу сотни страниц прочитанных ранее фэрз'ол. Именно сейчас он в полной мере осознал – если это могущество именно то, чего он может достигнуть – он обязательно получит своё, заплатив почти любую цену.

Но это потом. Сейчас же он мог лишь использовать кратковременный эффект себе на пользу, ведь находясь в фокусе ритуала, ему становились подвластны более могучие чары. Покинуть пещеру он не мог – ритуал бы сразу развеялся, лишая заёмных сил. Да и силы эти не будут принадлежать ему вечно. Одни лишь чары способно выдержать сформированное ритуалом изменение ядра, не более. Следовало спешить.

– Пятеро дерро, срочно, – бросил коротко полукровка. И прекрасно обученные, не привыкшие задавать ненужные вопросы во время войны воины растворились во тьме переходов, оставив лишь одного на страже.

Сам же чародей не тратил времени попусту, сотворяя самые сложные чары в своей жизни, которые и мысленно представить ранее не смог бы. В иллюзорной, воображаемой сфере его ладоней сейчас плелись энергии, доступные только старшим магистрам и архимагам. Чистое чародейство сейчас, без уловок. Идею он уволок из фэрз'ол древних прародителей, из редкого тома тёмной, не солнечной магии. Заклинание было невообразимо сложным, занимало несколько сотен заколдованных страниц, и ранее Кельрак с трудом мог представить себе величину ума фаэрна, потребную для его воплощения. Сейчас же длинные описания, многостраничные формулы и сложносоставные графики казались несомненно сложными, но не более, а обманный ритуал на короткое время сделал его лучше, чем он обыкновенно был. Более не отвлекаясь, чародей перенёс своё внимание и фокус чар на удерживаемых пленников. Оставался последний шаг, и он его совершил – отпустив тяжкий груз могучих чар на волю. Срабатывание подобной магии не может не затрагивать явный и неявный миры – слишком большая мощь в них кроется. Так и сейчас, спущенные с курка силы всколыхнули волной всё вокруг – Илмаун мог бы поклясться в том, что видел частую рябь и то, как волновалось лезвие его сабли.