Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 24 страниц)

Глава 20

Глава 20. Улитаррид

Хронология: день 18 похода. Второй день бегства.

Они все же попали в засаду на рассвете второго дня бегства, но прежде были первый день и первая ночь – настолько тяжёлые, что позже, вспоминая их, Кельрак уже не мог провести между ними внятной границы. Всё слилось в одну непрерывную полосу усталости, боли и коротких привалов, наполненных решимостью дойти. Так, если смыть с него героический лак, и выглядит настоящее отступление. Это только на бумаге может быть красивый манёвр или военная фигура из трактатов. В жизни же это вязкая драка со временем, собственным непослушным телом и теми, кто ни при каких обстоятельствах не намерен оставить тебя в покое.

Колонна растянулась на четверть лиги. В живых оставалось сто семьдесят девять разумных – на семнадцать меньше, чем в тот час, когда они бросили «Вирм». Отряд, к сожалению, продолжал таять. Девять умерли от ран ещё до первой стоянки, ещё восьмерых пришлось оставить в боковых нишах с водой, лекарствами и слишком слабой надеждой, что их все же не найдут. Дилаэль пересчитывал людей каждые два часа, потому что число это упрямо продолжало уменьшаться вопреки всем его усилиям. Кто-то умирал от ран, кто-то от истощения, кто-то просто ложился у стены и уже не вставал. Отступление без возможности нести всех раненых очень быстро учит жестокосердечности выбора между спасением и смертью, а ещё быстрее – честности в разговоре с самим собой. Кельрак видел это, понимал и всё равно ненавидел все происходящее. Ненавидел не потому, что надеялся избежать ситуации, а потому что слишком хорошо знал цену каждого своего решения.

Рита шла среди Чертей с лицом мага, выжегшего резерв до дна и даже еще чуть больше. Каждые сто шагов она спотыкалась, и молчаливый, как грубо отлитый идол, Гвоздь подхватывал её под локоть прежде, чем она успевала упасть. На таких мелочах, случайных лишь на первый взгляд, и держались остатки командного духа – не столько на приказах, сколько на упрямстве нескольких, все еще уверенно стоящих на ногах.

Маята шла позади Чертей, там, где заканчивался хоть какой-то порядок и начинался хвост отряда – раненые, те, кого несли на носилках, и те, кто шёл сам, хотя и не должен бы. Она не оглядывалась, но Кельрак знал – она всё слышит. Каждый стон, каждый шорох за спиной. Капитанша берегла и свои, и даже иногда чужих. Дилаэль замыкал строй с тремя мриггами и десятком самых опытных и свежих саргтлин арьергарда. Это были лучшие – те, кого криомант отобрал лично, кто не дрогнет и не побежит ни от какой беды, даже если из темноты позади вынырнут тысячи пустоглазых. Дилаэль не спал уже почти трое суток, и его лицо стало именно таким, какое было под каменной погребальной маской героев: пергаментом, натянутым на кости, с двумя серебристыми глазами, ровными и холодными, как драгоценные сапфиры. Кельрак шёл в середине. Рядом – Синаэ. Бинзир – по правую руку, чуть поотстав, погружённый в себя, и губы его беззвучно шевелились – то ли плёл какие-то арканы, то ли молился. Дуга топал в двух шагах позади, и его присутствие ощущалось даже спиной: тяжёлое, надёжное, непоколебимое, как скала, которая не знает, что бушующее море пытается разрушить ее уже несколько тысячелетий.

Синаэ шла рядом с ним, и её лицо было серым. Не бледным – серым, как камень вокруг. Фаерз'ун'арр работал непрерывно последние двое суток, выжимая из неё всё, что было, и кое-что сверх того, что возможно. Она никогда не жаловалась, но Кельрак видел, как время от времени она замирала на полушаге, прижимая пальцы к виску.

– Ты дойдёшь? – тихо спросил он.

– Сейчас – да. А потом мне неизвестно, – ответила она.

И в её голосе была та непреклонность, которую он знал с детства и которую невозможно было сломать ни просьбами, ни приказами, ни грубой магией.

– Что ты видишь?

Она не ответила сразу. Шла, глядя под ноги – на мокрый камень, на блики ссун-света, на свои собственные ноги, которые переставляла одну за другой механически, как автомат.

– Развилки, – выговорила она наконец. – Тысячи тысяч. Как дерево мироздания. Каждый шаг – ветка, но большинство обрываются в самом начале. Некоторые – бесконечно длинные.

– И мы идём по длинной?

– Мы идём по единственной, которая не обрывается в ближайший час.

Кельрак промолчал. Посох в его руке пульсировал – сущность лича внутри черепа ворочалась, тревожная и беспокойная. Шёпот стал постоянным фоном – не слова, но ощущение. Холод, голод, и под ними, как течение под льдом – страх. Лич, даже мёртвый и подчинённый, боялся того, что шло за ними. Это пугало сильнее всего. Существо, пережившее века, повелевавшее смертью, заточённое в клетку и освобождённое только затем, чтобы стать инструментом – это существо трепетало перед необычной мощью могучего хаззак. И его трепет передавался Кельраку через посох, как гул через натянутую струну.

Посох боялся. Это было смешно, нелепо и очень убедительно, потому что мёртвая сущность в черепе, привязанная к адамантину, боялась того, что шло за ними по пятам. Кельрак почти пожалел, что не может спросить лича прямо. Почти – потому что ответ ему, скорее всего, не понравился бы.

* * *

Привал они устроили в пещере с узким входом – достаточно узким, чтобы его можно было перекрыть одним воином. Дуга сел у входа, положив топор на колени. Не столько охранял, сколько просто сел. Все знали: пока Дуга сидит в проходе, никто не просочится мимо. Он сидел так, будто это место было создано именно под него: максимально удобно так, чтобы ноги упёрты, спина к камню, топор поперёк колен. В голове Дуги, как иногда думал Кельрак, было удивительно мало лишних дверей, и потому страху там негде было разгуляться. Тогда это казалось просто закаленным характером. Позже он поймёт, что дело было не только в характере. Кельрак раскрыл магическое зрение и осмотрел окрестности. Потоки фаэрзресс текли ровно, без завихрений – обычная подземная радиация, фоновая, привычная. Но далеко, на пределе восприятия, в направлении, откуда они пришли, зрение упиралось в стену. Не каменную, а ментальную. Область, в которой эфир был… плотнее. Тяжелее. Словно что-то огромное сидело в нём, как паук в паутине, и само своим присутствием деформировало ткань реальности.

– Лига, – обратился он к Дилаэлю. – Может, полторы. Он не торопится, но уверенно идет за нами.

– Загоняет, – ответил криомант, не отрываясь от карты. Карта дерро, переведённая Ритой, была расстелена на камне, и Дилаэль водил пальцем по тоннелям, оценивая расстояния. – Классика облавы. Медленное давление с одного направления, засада – впереди.

– Засада?

– Он посылал рабов вперёд ещё до нашего ухода из Отнорка. Я видел следы. Десятки босых ног, идущих строем. Рабы, а не солдаты. Он расставляет их, как фигуры на доске.

Кельрак посмотрел на карту. Впереди – цепь естественных каверн, высоких, просторных, соединённых узкими перешейками. Хорошее место для обороны. Плохое – для бегства. Ещё дальше – развилка: три тоннеля, один из которых вёл к верхним переходам, к свободе, к пространству, где корабль мог бы свободно лететь. Если бы у них был корабль, конечно.

– Есть другой путь?

– Длинный прямой тоннель. Вот, – палец Дилаэля прочертил линию по карте. – Четыре лиги без поворотов. В прямом тоннеле от роя нам точно не спрятаться.

– Значит, каверны, – сказал Кельрак.

Криомант был на пределе. Все были на пределе. Но Дилаэль, в отличие от остальных, не позволял себе показать слабость – и оттого расходовал свои силы ещё быстрее. Бинзир подсел к ним, бесшумный, как тень.

– Я могу поставить иллюзорный заслон, – предложил он. – Ложная стена.

– Два часа работы, – продолжил Бинзир. – И продержится от силы минут сорок, если улитаррид будет смотреть только глазами, а не тем, чем он смотрит на самом деле.

– Против ментального сканирования?

Бинзир помедлил. Потом покачал головой.

– Нет. Иллюзия обманывает глаза и другие чувства, иногда – эфирное зрение. Но не разум, который просто… знает, где мы. Он чувствует нас каждого.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько разумов он держит? Рабов?

Бинзир посмотрел на неё с тем выражением, которое у иллюзиониста появлялось, когда ему задавали правильный вопрос.

– Много. Сотни. Может, тысячи. Каждый раб – не только пара рук. Это проводник его воли. Через каждого он тянет своё внимание еще дальше. Чем их больше, тем дальше он видит. Тем сильнее давит своей силой.

– Мы убивали рабов в Отнорке, – отрезала Маята. – Девяносто три за двадцать минут. Ему это не навредило?

– Нет, – ответил за Бинзира Кельрак. – Он просто проверял нас.

Камешек в воду. Потерять сотню рабов для старшего разума – как потерять сотню пальцев, когда у тебя десять тысяч рук. Маята кивнула в знак согласия. Она умела принимать безнадёжные ситуации с наёмничьей наработанной трезвостью, которой Кельрак порой немного завидовал. Страх просто перемещался в отдельную комнату сознания, а в главной комнате Маята раскладывала оружие, считала болты, зелья и прикидывала, как расставить бойцов.

– Тогда не обороняемся, – решила Маята. – Надо прорываться и как можно быстрее, не пытаясь ввязаться в затяжной бой.

– А раненые?

Маята посмотрела на него. В полумраке каверны, в бледном свете ссун-камней, её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ничего, кроме опыта.

– Раненые идут, пока могут. Тех, кого можно тащить – тащим. Но те, кто совсем не может…

– Тащим всех, – отрезал Кельрак. – Мы и так бросили слишком многих.

Она не спорила. Просто кивнула и ушла к своим, проверять снаряжение и делать то, что делают командиры, когда все движется совсем не по плану, а значит нужно готовиться еще больше. Синаэ молча сидела у стены, обняв колени. Мёртвый ли'риюс лежал рядом – маленький кристалл-зеркало, потускневшее, инертное, бесполезное вне поля связи. Она держала его, как держат талисман: не ради пользы, а ради памяти. Кельрак опустился рядом. Он не стал ничего говорить. Просто сидел, и их плечи соприкасались – через ткань плащей, через слои магической защиты, через всё то, что отделяло одного илитиири от другого.

– Он не отпустит, – произнесла Синаэ, не поднимая головы.

– Знаю.

– Он ждал в глубине очень долго. Фаэрзресс держал его, как в клетке, как лёд держит воду. И мы опрометчиво разбили лёд.

– Я разбил.

– Ты сделал то, что должен был. Не льсти злу лишней придуманной причинностью. Оно всё равно нашло бы трещину рано или поздно через дерро. Ты же не думаешь, что их активность в Отнорке была просто так? Он давно взял их под контроль.

– Согласен, что он бы проснулся и без нас. Междоусобица, разрушение Обители – слишком много магии, слишком много крови. Хаззак чувствуют боль, как акулы чувствуют кровь. Они прекрасно умеют пить чужие эмоции… Ты видишь наш выход?

Ответила она только после очень долгой паузы:

– Вижу дверь, но что за ней – покрыто мраком.

Кельрак повернулся к ней слишком резко.

– Тогда, когда мы будем у двери, будь начеку.

Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

– Если будет это «будем». Иногда дверь открывается только тогда, когда выбирать правильную дорогу уже поздно. И тогда в неё просто входят, даже если она ведет совсем не туда, куда тебе нужно.

Кельрак осторожно подложил ей под голову свёрнутый плащ, на что она лишь благодарно кивнула. Встал. Посмотрел на посох – череп лича глядел пустыми глазницами в темноту, и зелёный огонь внутри пульсировал быстрее обычного. Дверь. Она видит дверь.

* * *

Они двигались ещё шесть часов. Тоннели становились шире, потолок поднимался, воздух – если его можно было назвать воздухом – стал суше и холоднее. Фаэрзресс здесь был слабее и разреженнее, и арканные плетения фаэрн постепенно стабилизировались, обретая чёткость и надежность. Рита подняла голову, вдохнула глубже и впервые за двое суток сплела полноценный диагностический аркан – тонкий, серебристый, расходящийся паутиной в стороны.

– Впереди – крупная пещера, – доложила она Дилаэлю. – Десять, может двенадцать проходов.

– Звезда, – определил Дилаэль, сверившись с картой. – Каверна Звезды.

Узловая точка. Дальше – развилка. Они вошли в очередную каверну – широкую, с низким потолком и десятком проходов, разбегающихся в стороны, как лучи звезды. Дилаэль выслал разведку – четверых саргтлин и одного мригга, самого быстрого. Они ушли в боковые тоннели, проверяя каждый проход. Но посланная вперед разведка не вернулась. Это было первым плохим знаком. Кельрак подождал пять минут, потом еще десять. Мригг, отправленный с разведкой, тоже замолчал – ни магического сигнала, ни даже остаточного следа в эфире. Словно бы он просто перестал существовать. Не был уничтожен – исчез так, как гаснет без воздуха свеча, совсем не оставляя дыма.

– Отзывай остальных. – Голос Дилаэля был ровным, но Кельрак услышал в нём то, чего раньше не слышал никогда: нотку, которую можно было бы назвать тревогой, если бы криомант позволял себе такую роскошь.

– Они не отвечают.

Вторым плохим знаком стала тишина. Не обычная привычная подземная тишина, а нечто более глубокое, более полное. Словно кто-то вырезал из мира все звуки разом – капель, шорох камня, дыхание, биение сердец. Тишина – плотная, давящая и живая. Она навалилась на отряд, как крышка на гроб, и под ней – Кельрак почувствовал это всей кожей – что-то дышало. Что-то огромное, терпеливое, голодное. Посох задрожал. Сущность лича внутри черепа взвыла – не беззвучно, как обычно, а на грани слышимости, тонким, скулящим звуком, как скулит собака перед грозой. Зелёный огонь в глазницах заметался, и Кельраку пришлось сжать посох обеими руками, вдавливая волю в адамантин, чтобы удержать контроль на сущностью мертвеца.

– Все – в центр каверны, – приказал он. – Круговая оборона. Поднять щиты всем, кто может.

Дилаэль уже отдавал команды – уверенно, чётко, без единого лишнего слова. Саргтлин, даже раненые, привычно перестраивались: короткие копья и мечи наружу, щиты сомкнуты, в два ряда. Фаэрн рассредоточились между рядами, поднимая руки, начиная плетения. Бинзир исчез – растворился в тенях, и только Кельрак прекрасно видел его магическим зрением: бледный контур, притаившийся у стены, и готовый ударить в спину тому, кто подойдет первым. Маята привела Чертей в боевой порядок молча, одними жестами. Арбалеты заряжены. Мечи обнажены. Дуга встал в первый ряд, и на его лице было выражение, которое Кельрак видел только перед боем: спокойная, почти радостная сосредоточенность. Дуга совсем не умел бояться. Или умел, но бояться и рубить он мог одновременно, что, в конечном счёте, сводилось к одному и тому же. Синаэ стояла позади Кельрака. Её глаза были широко открыты, налитые ультрамарином, сияющие, и она смотрела не на тоннели, не на тени – она смотрела внутрь самой себя, туда, где текли вероятности, и её лицо было лицом эльфа, который видит, как все ветви дерева, кроме одной, ломаются.

– Он здесь, – прошептала она.

Третьим внезапным знаком стала боль. Она ударила одновременно по всем – сто семьдесят девять разумов, от Кельрака до последнего саргтлин, скрючились от ментального удара, который прошёл сквозь стены, потолок, пол, сквозь само пространство. Не столько точечный, сколько объёмный, заливающий каверну, как заливает вода трюм тонущего корабля. Кельрак устоял – его грубая магия, усиленная посохом, создала вокруг разума подобие щита, грубого, но надежного. Не плетение, а стена из спрессованной реальности, и ментальная атака разбилась о неё, как волны о мол. Больно, но терпимо. Посох принял на себя часть нагрузки, алмазы вспыхнули, сущность лича завизжала – но артефакт выдержал. Дилаэль устоял на чистой воле и привычке к самоконтролю. Кельрак видел, как криомант стиснул зубы, как побелели костяшки на рукояти меча, как на миг – на один-единственный миг – его каменное лицо исказилось от боли. А потом вернулось к обычному выражению. Дилаэль просто не позволил себе упасть. Как не позволял этого ни разу в жизни. Бинзир спрятался в иллюзии, обернувшейся внутрь, экранирующие сознание. Он выстроил вокруг своего разума лабиринт ложных отражений, и ментальная волна заблудилась в нём, как заблудился бы любой, кто попытался бы найти настоящего Бинзира в зале из тысячи зеркал.

Маята – непонятно как, но просто устояла, упрямая, как камень. Никакой магии, никакой техники. Что-то в её голове – может быть врождённая особенность – просто не пропустило удар полностью. Она покачнулась, сжала зубы так, что они хрустнули, и осталась на ногах, сжимая арбалет побелевшими пальцами. Остальные – нет. Саргтлин падали – не мёртвые, но оглушённые, скрюченные, с кровью из носов и ушей. Строй рухнул – копья лязгнули о камень, щиты разъехались. Фаэрн пытались ставить щиты – арканные, рунные, некромантические – но ментальная волна проходила сквозь магию, как нож через масло. Псионика не была магией. Она была чем-то совсем другим – более древним, более прямолинейным, бьющим не по вязи плетения, а в саму суть сознания разумных. Черти – те, что выжили в городе, в тоннелях, в крушении «Вирма» – хватались за головы и падали на колени. Гвоздь упал ничком. Рита беззвучно открыла рот и осела, как тряпичная кукла. Дуга стоял. Просто стоял, с топором в руке, и смотрел в темноту прохода напротив. Его лицо было красным от натуги, на висках вздулись жилы, но он стоял. Что-то в его голове – может быть, та самая жизненная простота, которую все принимали за глупость, оказалась малопроницаемой для ментальной атаки.

Стена. Толстая, грубая, несокрушимая. Именно таким почувствовал его разум Кельрак, когда из прохода выплыл улитаррид. Не тот молодой разведчик, которого Кельрак раздавил у Горящей Пасти, а старший хаззак. Мозг – втрое больше человеческого туловища, прожилки пульсируют лиловым светом, щупальца толстые, как корабельные канаты. Он не столько парил, сколько восседал на платформе из сплетённых тел – живых и мёртвых, одинаково послушных одной воле. За ним из боковых проходов выползали ещё рабы – десятки, сотни, с пустыми глазами, с оружием мертвецов в руках. Дуэргары с молотами. Дерро с кривыми ножами. Люди, которых Кельрак видел в Отнорке: горняки, ремесленники, рабыни с клеймами. Все с одинаковым отсутствием выражения лица и глаз. И бехолдеры. Четыре. Порабощённые, изменённые монстры. Их кожа посерела, а стебельковые глаза двигались не хаотично, а синхронно, в едином ритме. Антимагические конусы пересеклись, и плетения фаэрн погасли, как свечи на ветру. Голос улитаррида проник напрямую в голову, холодный и бездонный:

– Ты уничтожил моего младшего. Это было досадно, но поучительно. Теперь я знаю вкус твоей силы.

– И какой же?

– Разрушение. Чистое, прямое, безграничное. Ты хорошо умеешь ломать, но созидание тебе чуждо.

Дилаэль заорал команду – первый раз за всю кампанию Кельрак услышал его голос на крике. Он кричал не от паники, а от острой необходимости перекрыть ментальный гул, который давил на уши, как давление воды на глубине.

– Строй! Первая линия – копья! Вторая – мечи! Маги – свободный огонь!

Уцелевшие саргтлин, те, кто смог подняться, выстроили стену. Неровную, с дырами, но стену. Мригги ударили – кристаллические лучи прошили передние ряды рабов, и тела падали, но за ними шли другие, переступая через упавших, и совсем не замедляя шагов. Дуга шагнул вперёд и начал работать топором – молча, размеренно, неостановимо. Каждый удар – тело на полу. Каждый шаг – место для следующего удара. Он двигался как механизм: замах, удар, шаг. Замах, удар, шаг. Вокруг него рабы падали, как трава под серпом, и пол стал скользким от крови, но Дуга стоял на нём, как стоит утёс в прибое. Маята стреляла из арбалета – короткие, точные выстрелы, и почти каждый в голову. Не в грудь, не в ноги – именно в голову. Рабов можно было надежно вывести из строя только так: отключив мозг, через который улитаррид ими управлял. Выстрел – перезарядка – выстрел. Она считала оставшиеся болты, и их было слишком мало для такой оравы. Кельрак ударил чарами по бехолдерам. Посох направил грубую магию точнее, чем когда-либо ранее – четыре луча, четыре удара, четыре лопнувших шара. Антимагические конусы от монстров тут же погасли. Арканная магия вернулась к фаэрн волной. И они, почувствовав это, вскинули руки, и каверну затопило огнём, льдом, молниями. Рабы горели, замерзали, рассыпались, но за ними шли ещё. В этот момент улитаррид вновь показал свою силу.

Ментальный удар, но уже не волна как прежде, а копьё, направленное лично в Кельрака, в самую сердцевину его сознания. Не тупое давление, а точечный прокол, рассчитанный с хирургической точностью. Посох принял часть атаки, сущность лича завопила и захлебнулась, алмазы пострадали, но выдержали. Первый алмаз пошёл паутиной трещин. Второй помутнел. Третий смог удержать мощь псионики, и этого было оказалось достаточно. По крайней мере пока. Кельрак покачнулся, устоял и тут же ответил грубой магией, сжимая пространство вокруг мозга улитаррида, как сжал бы молодой и сочный плод с поверхности. Тот же приём, но уже совершенно другая сила, и все та же безжалостная простота. Он попытался схлопнуть пространство вокруг улитаррида, раздавить всё, что внутри. Но не сработало. Старший оказался более чем готов. Психический щит – плотный, многослойный, сотканный из сотни чужих разумов – принял удар и перенаправил вокруг. Гравитационная волна ушла в стены, обрушив часть потолка.

Обломки рухнули на рабов, погребая десятки, или даже больше, но остальные даже не замедлились, лишь перешагнули, переползли и двинулись дальше. «Ломать», – повторил голос. – «Только ломать. Я же – строю». И в этих словах была правда, которую Кельрак услышал, будто бы приговор нат эшафоте. Улитаррид не ломал – он плёл свою паутину контроля. Его сила была не в мощи одиночного удара, а в сети, в сплетении, в том, как он соединял тысячи разумов в единое целое и использовал их как инструмент, как оружие, как щит, и как источник собственного могущества. Грубая магия ломала тела рабов, но сеть затягивалась, восстанавливалась, перестраивалась. Почти бессмысленная борьба, будто бы ты бьёшь кулаком воду, а вода расступается и смыкается снова. Бой продолжался. Минуты тянулись, как часы. Саргтлин дрались с отчаянием обречённых – их было меньше, но они были живыми, а рабы – почти уже нет, и это давало преимущество в ближнем бою: живой боец думает, адаптируется, импровизирует. Раб – выполняет команды, и между командами порой была задержка, ничтожная, но достаточная для хорошего мечника, чтобы найти щель. Дилаэль рубил молча, криоманскими чарами замораживая рабов целыми группами – они застывали ледяными статуями и рассыпались от ударов.

Бинзир ударил из тени – иллюзорные клинки, которые практически нельзя было парировать, потому что ты их просто не видишь, пока они не рассекут твое горло. Мригги, последние два, работали как живая артиллерия, методично выжигая целые коридоры в рядах нападающих. Но рабов было слишком много. И за каждым погибшим стоял улитаррид, который наблюдал. Изучал. Учился. Потери отряда только росли. Двадцать саргтлин было потеряно за первые минуты, ещё десять следом. Потом почти одновременно упали четверо из тех, кто держал проход рядом с Маятой: Белый, Клюв и двое саргтлин, чьих имён она не знала. Рабы с арбалетами били из-за спин первых рядов и били очень точно, потому что стреляли уже не они сами – стрелял улитаррид, которые словно дирижировал то ли оркестром, то ли спектаклем битвы.

– Отступление! – заорал Дилаэль. – Проход два, отступление! Арьергард – держать!

И тогда Синаэ шагнула вперёд. Кельрак не успел остановить её – не успел даже крикнуть. Она прошла мимо него, маленькая, серая от усталости, с мёртвым ли'риюсом в одной руке и его синим жезлом в другой, и встала между чародеем и улитарридом. Между молотом и наковальней. Между двумя силами, каждая из которых могла раздавить её, как будто бы мотылька на ладони. Её глаза были открыты, но она не видела каверну и поле битвы – она видела что-то совсем другое. Что-то, что заставило её лицо исказиться, а потом – разгладиться. Стать спокойным и полностью безмятежным, как поверхность подземного озера, где никогда отродясь не было ветра, а вода застывает зеркалом, в котором отражается всё – и ничего.

– Нет, – прошептал Кельрак.

Он шагнул к ней, протянул руку – схватить, оттащить или заслонить. Но Синаэ повернула голову, и её взгляд остановил его точнее любой стены. В этом взгляде было знание. Абсолютное, окончательное. Она видела, что будет – все ветви, все развилки – и выбрала эту. Именно эту. Синаэ раскрыла свой дар – не осторожно, не по капле, а целиком, весь, разом, как открывают шлюзы плотины. Фаерз'ун'арр хлынул наружу, и мир вокруг неё замерцал – не магией, а вероятностями, тысячами возможных будущих событий, наложенных друг на друга, как слои стекла. Каверна наполнилась светом – не ссун-светом, не арканным свечением, а чем-то другим, прозрачным, переливающимся, от чего у всех, кто был рядом, заболели глаза. Свет будущего, выплеснувшийся в настоящее. Улитаррид дрогнул – впервые, возможно и вовсе впервые в собственной жизни. Его ментальное давление столкнулось с чем-то, чего он не мог понять, не мог подчинить, не мог сожрать. Пророческий дар не был разумом. Не был и обычной магией. Это было потоком реального и нереального, рекой, которая течёт из будущего в настоящее, и остановить реку не мог даже древний пожиратель мозгов. Рабы вокруг замерли – ментальный контроль дрогнул, и на мгновение тысячи тел стали просто телами: бессмысленными, неподвижными, как марионетки с обрезанными нитями. И это мгновение длилось почти вечность.

Синаэ повернулась к Кельраку. Её глаза – ультрамариновые, сияющие, нечеловечески яркие – смотрели сквозь него, мимо него, в то будущее, которое она выбрала из тысяч возможных. В её лице не было страха, а только лишь ясность. Та ясность, которая приходит, когда выбор сделан и все остальные пути уже точно погасли.

– Книга, – выдохнула она. – Сейчас.

И упала. Ментальный удар улитаррида – направленный не в неё, а в предсказание, в саму реку пророчества – прошёл через её дар и ударил в мозг. Не грубо, но точно, как точно бьёт палач, вонзая спицу в голову через глаз. Улитаррид не хотел убить – он хотел понять, и в попытке понять – сломал. Синаэ рухнула, как подрубленное дерево, и не встала. Глаза закрылись. Дыхание едва заметно вздымало. Почти что смерть, самый ее порог. Глубокая, ментальная кома, из которой нельзя вынырнуть, как из глубокой пучины. Кельрак успел подхватить её на руки, на колени, прижав к себе. Мир замер. Не столько вокруг, сколько внутри него. Звуки боя, крики, лязг, грохот рушащегося камня – всё стало далёким, приглушённым, словно он погрузился в воду, а мир остался на поверхности. Ли'риюс, выпавший из её пальцев, покатился по камню. Жезл звякнул о пол. Посох упал рядом. Мир вокруг ревел – рабы, саргтлин, мригги, Дуга с топором, Дилаэль с мечом, Маята с арбалетом – все дрались, все умирали, всё горело и рушилось.

Кельрак держал Синаэ и смотрел на её лицо – серое, неподвижное, с закрытыми глазами, из-под которых больше уже не просвечивал ультрамарин. Она дышала едва-едва. Едва-едва. Как дышит ребёнок, заснувший так глубоко, что мир перестал для него существовать. Книга. Последнее слово. Единственное, что имело значение для нее в последние мгновения.

Он все понял. Кельрак опустил Синаэ на камень. Осторожно. Бережно. Подложил под её голову свой плащ – тот самый, второй раз за эти дни. Поднял посох. Достал из кармана книгу Полкотела – маленькую, уменьшенную, тёплую, вибрирующую, живую. Книга откликнулась, словно только этого и ждала. Она ждала с того дня, когда полурослик вручил её чародею в своей мастерской, не зная, что вручает ключ от двери, через которую пройдут полторы сотни душ. Он вернул книге нормальный размер. Раскрыл – не наугад, а точно, на странице, которую никогда не читал, но которая раскрылась сама, как раскрывается дверь перед тем, кто имеет нужный ключ. Страница была тёплой на ощупь, и буквы на ней светились не магическим, а внутренним светом, как светятся угли в потухшем костре. Шифр исчез. Не расшифровался, не стал понятным, а исчез, как будто его никогда и не было, как будто страницы просто ждали этого момента, этого читателя, этого отчаяния. Кельрак увидел формулу – не глазами, а всем телом, каждой клеткой, каждой частицей грубой магии, пульсирующей в его крови. Формула была простая. Проста, как падение наземь. Проста, как смерть.

Посох загудел. Сущность лича, заточённая в черепе, перестала кричать и начала… помогать. Не потому что хотела. Потому что формула требовала стабилизации, и сущность, при всём своём ужасе, была единственным якорем, способным удержать ритуал от немедленного коллапса. Первый алмаз лопнул. Остались два. Потом – один. Книга Полкотела. Посох из черепа лича. Заёмная сила. Три инструмента, найденные в разное время и для разных целей, вдруг сложились в один узор. Синаэ видела все это заранее, еще до того, как они покинули че’иль. Теперь видел и он. Не отдельные эпизоды кампании, а единственную конструкцию, ради которой их пути и сходились всё это время. Посох – стабильность. Книга – знание. Заёмная сила – цена. Кельрак встал, и мир вокруг словно задержал дыхание. Рабы замедлились. Дуга опустил топор. Дилаэль обернулся. Маята перестала стрелять. Улитаррид тоже замер. Его ментальное давление ослабло не потому, что он устал, а потому, что почувствовал: чародей делает нечто непредвиденное.

– Что ты делаешь? – спросил голос. Впервые не холодный, не ментальный, а по-настоящему заинтересованный и живой.

Но интерес почти сразу сменился чем-то иным. Улитаррид понял, что Кельрак не ломает ментальную сеть, не бьёт в его мощнейший псионический щит и даже не пытается продавить его силой. Он делает нечто куда более страшное…

– Остановите его! Он открывает, – впервые за века в чужом голосе прозвучал не холодный интерес, а самый настоящий страх. Кельрак не ответил. Он начал читать.