Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Именно эта магическое излучение и привлекло сюда короля дерро Прибера, хотя его владения лежали достаточно далеко, чтобы прежде и вовсе не слышать об этом месте. То ли сработали слухи, то ли на редкость удачной оказалась разведка, но мутанты быстро оценили преимущества высокого фона фаэрзресс для выращивания новой, более могучей породы соплеменников. Сначала Прибер прислал экспедицию. Затем появился лагерь. Потом – поселение, на месте которого вырос нынешний Отнорок: не столько город, сколько военный и магический питомник, где молодая поросль набиралась ума и окончательно теряла сходство с людьми и дварфами-предками. Эти подробности Кельрак узнал давно, ещё в архивных папках ку'Хельвиарна. Тазаонар заставлял молодых помощников читать разведывательные сводки так, как другие дети учат буквы – методично, скрупулёзно, и с обязательной экзаменовкой после. Приберов Отнорок встретился ему в одной из таких папок. То было сухое донесение агента-дуэргара о «необычной активности дерро в области Провала у озера». Тогда Кельрак счёл его скучным. Только вот вылился для него этот скучный доклад в целый Саргх.

Сам по себе дерро-эксперимент не казался Кельраку угрозой исключительного масштаба. В обозримой истории Хар'Олот в целом и че'иль в частности переживали и не такие вызовы. Сумеют ли дерро вырастить сильную армию? Сумеют ли потом ею распорядиться? Что сделает такая селекция с их социумом и размножением через век, через два? Прецедентов хватало. Те же ороги, веками смешивавшие свою кровь с демонической, в итоге не усилились как народ, а распались на враждующие, всё менее управляемые кланы. Интересы демонов почти никогда не совпадают с интересами смертных рас. Поэтому Кельрак не видел здесь смертельной угрозы ни для илитиири, ни даже для коренных обитателей Подземья – кобольдов, дуэргаров и прочих. Просто он очень не любил дерро. Слишком часто именно они становились его подопытными в лабораториях и ритуальных залах архимага ку'Хельвиарн. Нет ничего более личного, чем память о существе, визжащем под твоим ножом – и ничего более раздражающего, чем понимание, что когда-то и сам был таким же инструментом в чужих руках. Дерро напоминали ему о том, о чём он предпочитал не думать.

Да и цель эта была не хуже прочих. Между дерро, логовом хаззак в дальних пещерах, кочующей ордой орогов, молодым королевством дуэргаров неподалёку и князьком дьяволов, пробившимся в Подземье, выбор в этих краях обычно сводился не к тому, будет ли новая беда, а к тому, какая именно беда вспыхнет следующей.

* * *

За дни его отсутствия дубли Кельрака не сидели без дела. Один держался рядом с Дилаэлем в ставке, второй и третий били по рунным узлам сторожевых башен, вскрывая их грубой магией там, где дерровские шаманы привычно полагались на камень и руны. Король Прибер всё же успел стянуть к Отнорку серьёзный гарнизон: баллисты на верхних карнизах, каменные големы у ворот, три десятка шаманов и плотные ряды тяжёлой пехоты. Дилаэль действовал привычно холодно – волнами драугров, клиньями саргтлин, под прикрытием мриггов. Дубли делали то, чего не смогли бы живые: возникали прямо на стенах, разрывали узлы управления, сбрасывали вниз расчёты и исчезали прежде, чем на них сходился общий огонь и гнев.

Решающим стал третий штурм. Северный бастион удерживал защиту дольше всех остальных крепостей, ведь именно там собрался целый сонм шаманов, которые могли более-менее успешно противостоять истощенным битвой с личем дублям. Тем не менее, один из дублей распластал над двором поле гравитационного давления, а второй пробил основание башни чёрным пламенем. Камень сел, будто у него внезапно вынули кости, и вся передняя линия крепости обрушилась на собственных защитников. Мригги выбили ворота, саргтлин вошли внутрь, и бой из осады превратился в добивание. Именно эту сломанную, оплавленную крепость и увидел Кельрак, когда «Вирм» вывел их к Отнорку.

Приберов Отнорок встретил их запахом серы и мертвечины. «Вирм» вынырнул из бокового тоннеля в гигантскую каверну – настолько огромную, что потолок терялся в темноте, а стены уходили вбок на целые лиги. Воздух здесь был другим – тяжёлым, перенасыщенным магией, пропитанным фаэрзресс до такой степени, что у Риты немедленно заныли старые ожоги, а Бинзир поморщился и отвёл взгляд от собственных рук, на которых проступили призрачные арканные линии – эхо плетений, которых он даже не сотворял. Внизу, на дне каверны, светилось озеро. Не водой – фаэрзресс. Густое, маслянистое, переливающееся всеми оттенками фиолетового и зелёного, оно заполняло естественную впадину на площади в несколько сотен шагов и испускало мерное, пульсирующее сияние, от которого кожа покрывалась мурашками, а арканная магия начинала сбоить еще на подходе. Красивое и смертельное – как всё в Хар'Олот. Вокруг озера – руины. Бывшая крепость дерро, бывшие шахты, бывшие фермы – всё разрушено, растоптано, сожжено. Работа дублей и Дилаэля оказалась ужасающе эффективной, демонстрируя результат мгногих дней методичного штурма. Среди обломков стояли ровные ряды драугров – неподвижные, ждущие, как шахматные фигуры на доске. Живые саргтлин держали периметр, патрулировали и занимали ключевые позиции. И посреди всего этого, на возвышении из обломков сторожевой башни, стоял Дилаэль ку'Барригим. Рядом с ним – дубль Кельрака. Чародей узнал себя сразу и поморщился.

Дубль выглядел стёршимся. Черты лица те же, но словно бы нарисованные на бумаге, которую долго мяли. Глаза – тусклые, с мутной поволокой, какой не бывает у живых. Движения – правильные, но замедленные, как у марионетки с изношенными нитями. Он выполнял свою задачу отлично, но израсходовал себя быстрее, чем ожидал сам чародей.

– Ку'ель'фаерук, – Дилаэль кивнул, когда Кельрак спустился с корабля. – Вы пришли вовремя.

Дилаэль коротко доложил, что внешние укрепления взяты, верхние и внешние ярусы зачищены. А потери составили чуть более тысячи восемьсот драугров, и одиннадцать живых невозвратных. Мригги естественно были целы. Потрясаяющий результат.

– Озеро?

– Дерро отошли из крепости и засели у берега. Всего около четырёх сотен с шаманами. Фаэрзресс сильно ломает аркану и рвёт управление над драуграми. Ваш дубль предложил решение. И мне оно сильно не нравится.

Кельрак посмотрел на дубля. Тот смотрел в ответ – пустыми, спокойными глазами. Глазами существа, знающего, что оно конечно, и принявшего это, как необсуждаемый факт.

В этом взгляде было слишком много Кельрака и слишком мало жизни. Не копия, не призрак, не слуга – а оторванный ломоть. Тот случай, когда цена решения проблемы стоит рядом с тобой и спокойно ждёт, пока ты разрешишь ей умереть.

– Какое?

– Войти в озеро, – произнёс дубль. – Перековать фон изнутри.

Преобразовать фаэрзресс в управляемую силу? Ударить изнутри – не по стенам, а по самому течению силы. Воспользоваться уже виденным резонансом грубой магии и излучения.

– Самоубийство, – возразил Дилаэль.

– Для меня с дублями это вполне допустимый риск…

* * *

Фаэрн очень не любил ставить только лишь на одну карту и потому заранее просчитал несколько вариантов выполнения Саргх – как и несколько способов уничтожить сам Отнорок. К сожалению, самый эффектный замысел, где дубли проходили через крепость валом, сметая всё на пути, разбился о начавшийся передел власти в че’иль: теперь за всех работали только двое под присмотром третьего. А двух даже сильных магистров для полноценной стремительной военной кампании было маловато. Орды мертвецов, возможно, и хватило бы, чтобы задавить маленькую армию дерро, но не хватило бы выносливости дублям: у их суррогатных источников тоже был предел. Да и армия оставалась армией. Зато озеро было иным делом. Не оружием, а инструментом, которому требовалось лишь придать правильное направление. Фаэрзресс такой концентрации – не яд и не простое излучение, а чистая, неоформленная сила, ждущая руки, которая придаст ей нужную огранку. Арканные маги боялись излучения, потому что оно рвало тонкие плетения, как ураган рвёт паутину. Но грубая магия – его магия – была совсем иной природы. Она не плела паутинок. Она давила, ломала, перековывала.

На подготовку ушел час.

Полукровка снял мантию, оставшись в лёгкой кольчуге. Проверил каждое звено – методично, как когда-то ворчливо учил Вузирач, палец за пальцем проходя по адамантиевой ткани. Достал кристалл-сердце – почти пустое после починки «Вирма», но ещё живое, ещё тёплое на ощупь. Достал кристалл, украденный в че’иль, книгу Полкотела – просто положил рядом, не открывая. Зачем – по наитию. Интуиция, не иначе. Та самая интуиция, которая когда-то подсказала ему не убивать Бинзира при первой встрече, и которой он с тех пор доверял иногда больше, чем логике. Синаэ подошла молча, села рядом. Камень под ней был тёплым – фаэрзресс грело породу, как горячий источник. Она сложила руки на коленях и смотрела на озеро, и её лицо в его свечении казалось вырезанным из лунного камня – белым, безупречным и каким-то нездешним.

– Только не вздумай просить меня пожелать тебе удачи.

– И не собирался.

– Хорошо. Тогда слушай: озеро совсем не мертво. Тут что-то большее. Оно оставляет очень странный след в грезах. Думает, но не как разум, а как течение мирового эфира. Его цель – сбежать вниз.

Он посмотрел на неё. В отблесках фаэрзресс её глаза казались не красными, а фиолетовыми – тёмными, глубокими, как само озеро внизу.

– Вниз – куда?

– Туда, где между мирами уже не осталось никаких преград. Один только просвет.

Дубль подошёл последним. Его шаги были почти беззвучны – не столько от умения двигаться тихо, сколько от того, что в нём осталось слишком мало настоящего. Он истончался, как свеча, горящая с обоих концов.

– Я пойду с тобой, – произнёс дубль. Голос был его собственным и всё же суше, как голос вышедшего из пустыни. – Во мне осталось на один удар.

Кельрак кивнул. Что-то сжалось в груди – глупо испытывать жалость к оторванной части самого себя, но он испытывал. Дубль был им: урезанным, упрощённым, обречённым, но всё же им. В нём жили его привычки, его воспоминания, его способ хмурить брови. И через несколько часов всё это исчезнет, растворится, вернётся фрагментами – как песок, пересыпающийся из одного сосуда в другой.

– Спасибо.

Дубль не ответил. Дубли не тратили слова на ненужное.

* * *

Потрёпанный ранее Кельрак, приняв сразу несколько эликсиров, чувствовал себя вполне нормально. Источник пульсировал ровно, мощно – восстановленный кристаллом-сердцем, усиленный близостью фаэрзресс, он работал так, как не работал с начала похода. В перенасыщенном магией воздухе Отнорка каждый вздох был как глоток чистого эфира, и грубая магия откликалась легко, послушно, с жадностью хищника, учуявшего кровь. Между тем наверху, у входа в Отнорок, продолжался бой. Дерро смогли перегруппироваться и подвести резервы. Дубли, маги илитири и шаманы дерро обменивались могучими ударами, разбрасываясь заклятиями пятого – седьмого рангов. Часть укреплений пылала на разные цвета, часть оплавилась или уже была занята нежитью. Но силы были неравны – из Отнорка по путям и на подъёмниках к атакующим дерро постоянно подходило подкрепление, и было очень актуальным вопросом, качнется ли чаша весов в обратную сторону.

Один из дублей бился отчаянно. Потеряв почти всех своих огромных скелетов и призвав несколько немёртвых магов-рабов, он активно применял младшую нечисть и успешно удерживал укрепления. Но он был один, и свита его всё же таяла быстрее, чем пополнялась. Дубль ярился, дерро гибли десятками и сотнями, но не отступали. Упрямство мутантов не следовало считать храбростью – оно было чем-то другим, более глубоким и менее человеческим. Дерро дрались так, как дерутся термиты, защищающие гнездо: без страха, без осмысления, подчиняясь инстинкту, вбитому в них поколениями селекции. Кельрак мог бы призвать оставшегося дубля и ударить всеми силами, вчетвером, но совершенно не видел в этом никакого смысла. Вся эта красочная битва с разрушениями и подъёмом нежити – была лишь отвлечением внимания, ведь он, как и говорил ранее, не ставил только лишь на одну карту.

Под покровом невидимости он спрыгнул с уступа и стремительно понёсся в глубины Отнорка, лавируя между лестницами, переходами и множеством подъёмников, по которым вверх перемещались сейчас остатки армии дерро. Их, кстати, оказалось значительно больше, чем рассчитывал черноволосый фаэрн. Видимо, планы Прибера где-то наложились на планы илитиири, и стечение обстоятельств привело сюда большие сил, чем следовало. Но для его идеи это не имело ровным счётом никакого значения, потому что существам определённого уровня совершенно безразличны мириады под собственными ногами. Полёт длился долго. Отнорок уходил на огромную глубину почти отвесной шахтой со множеством уступов, заужений и ответвлений. Циклопическая пещера, тянущаяся откуда-то с востока на северо-запад, заужалась и разбивалась на ярусы, опускаясь на глубину почти вертикальным провалом. Вездесущие сталактиты и сталагмиты были сплошь усеяны светящимися лишайниками, мхами и порослью грибов. Температура росла с каждым ярусом – камень был тёплым, местами горячим, и от стен шло ощутимое свечение, видимое только в магическом зрении.

Не всё здесь дерро успели обжить, ограничившись в основном заставами на собственных путях, но их планы явно выходили далеко за пределы тренировочного лагеря в отдалённом анклаве. Эльф летел стремительно, отмечая всё вокруг: экипировку мутантов, их сноровку, слаженность, лица и манеру держаться у командиров. Такие сведения порой стоили больше золота и магических драгоценностей. Дерро действительно сумели втайне загнать сюда целую армию – или, по крайней мере, сделали это так, что Кельрак остался не в курсе. А вот Совет, выбравший именно такой Саргх, мог знать куда больше, чем посчитал нужным сказать. Он отмечал детали: кузни на третьем ярусе, где ковали оружие из какого-то тёмного металла, казармы на пятом, забитые до отказа спящими телами, и алтарь на восьмом, обмазанный засохшей кровью, вокруг которого шаманы призывали духов земли. На одиннадцатом стояли големы – каменные, грубые, но массивные – и Кельрак задержался лишь на мгновение, оценивая их конструкцию. Примитивная работа, но в количестве опасная. Десятка два. Каждый – в два роста дерро.

На самом дне пещера расширялась, превращаясь в многокилометровое, очень глубокое озеро без берегов. То, что здесь по старой привычке называли водой, светилось неприятным светом: у обычных смертных от него быстро выгорали глаза, выпадали волосы, а вскоре приходила и смерть. Магическое излучение не щадило живое и искажало мёртвое, и относительно спокойно это реликтовое свечение переносили лишь бессмертные сущности из иных планов. И чародеи вроде полукровки.

Кельрак опустился прямо на неподвижную гладь, легко, одной лишь волей создавая достаточное поверхностное натяжение. Где-то десятком метров выше кипела жизнь: суетились солдаты и обслуга, с грохотом падали на помосты огромные бочки, черпавшие отравленную не-воду. Лестницы и пандусы вели к тёмной поверхности, и дерро сновали по ним туда и обратно, таская светящуюся смерть для неведомых целей, словно риввил на пожаре. Дубль встал рядом – бледный, почти прозрачный на фоне сияющей глади. Осколок Кельрака, как догорающая свеча, готовая потухнуть.

Серокожий запрокинул голову и запел – если это вообще можно было назвать песней. Звук шёл не только из горла: из груди, из костей, из самой грубой магии, распахнутой навстречу озеру. Гортанный рёв тянулся и тянулся, будто лёгкие стали бездонными, как кузнечные меха харглюк, и вскоре перекрыл все прочие звуки. Дерро падали, зажимали окровавленные уши, спотыкались на помостах и лестницах. Кельрак, не прерывая жуткого напева, хватал их разумом и выжимал – переламывая плоть, кости, сосуды, выдавливая кровь и желчь из искорёженных тел. Грубая магия и фаэрзресс сплелись, резонируя и усиливая друг друга, и в этом сплетении он ощутил то, о чём предупреждала Синаэ: течение. Озеро двигалось не физически, а где-то глубже, под самой сутью мира. И теперь оно откликнулось, двигалось вместе с ним, подчиняясь так легко, словно всегда ждало руки, способной задать направление течения. Озеро начало подниматься.

Глава 16

Глава 16. Не-вода

Хронология: тот же период. Рабские ярусы и озеро фаэрзресс.

Рабство стирает память не по дням, а слоями. Сначала уходят лица, затем даты, потом мелкие, почти постыдные привычки, после – слова, которыми когда-то называлась собственная жизнь, а в конце остаётся только то, что вспоминать больно настолько, что не даёт себя забыть вовсе. Аманса – так её звали когда-то, хотя само имя давно стало для неё чужим звуком – уже не помнила, когда впервые услышала песнь. Не помнила и того, сколько лет провела у нижнего подъёмника, считая – не из надежды что-либо изменить, а потому лишь, что в таких местах считают всё: порции каши, шаги надзирателей, удары хлыста, дни от болезни до смерти соседа и редкие часы, когда тебя не дергают за цепь. Собственные мысли были последним глотком свободы, где у разумного отнимали всё остальное.

Хозяева звали её зулкир – не именем, а кличков, как зовут скотину или редкую, но не особенно ценную зверюшку. Аманса была светлой эльфийкой: невысокой, костлявой, с волосами цвета прелой соломы, какими их сделала здешняя вода и пыль. И недавно ее перевели из шахт на озеро.

Озеро, возле которого работали рабы, убивало медленно и без всякой избирательности: фаэрзресс, разлитый в нём, травил всех, но рабы, как это водится, всегда стояли к яду ближе остальных. Они таскали бочки, скользили на мокром камне, теряли зубы, кашляли кровью, сходили с ума, и всё это считалось обычным ходом вещей, почти хозяйственным износом. Так, пожалуй, и бывает в местах, где чужая жизнь давно переведена в категорию расходных материалов.

Наверху уже шёл бой. Стены дрожали, с потолка сыпалась порода, по переходам тянулся рёв боевых рогов дерро, созывавших подкрепления, и это единственное обстоятельство делало день хоть сколько-нибудь отличным от прочих. Илитиири пришли, шептались в бараках, как шепчут имя бедствия: не зная, бежать или прятаться. Тёмные эльфы не освобождали рабов, они просто убивали прежних хозяев и становились новыми. Но даже такая перемена иногда выглядит новой надеждой, если прежняя жизнь и без того кажется хуже смерти.

Потом звук изменился. Аманса не сразу поняла, что слышит не бой. Это было… что-то очень низкое. Глубокое. Вибрация, идущая не от стен, а от самой воды. Озеро, которое было наполнено не совсем обычной водой, или вовсе не водой, загудело – басовитым, утробным, протяжным звуком, от которого заныли зубы и задрожал воздух. А потом пришла песнь. Не слова, а вибрация. Волна звука, ударившая не по ушам, а в затылок, в основание черепа, в ту часть мозга, которая отвечает за инстинкты. Бежать. Замереть. Бежать. Замереть. Двести рабов, стоявших в очереди, дёрнулись одновременно – как одно существо, как тело, пронзённое судорогой. Кто-то упал. Кто-то закричал. Бочки, черпавшие светящуюся не-воду, качнулись и обрушились, заливая помосты светящейся жидкостью. А затем Аманса увидела его.

Фигура стояла на поверхности озера – на воде, которая не была водой, на сияющей маслянистой глади, как стоят на льду, только лёд обычно не светится и не пульсирует. Темный эльф. Серокожий, высокий, без мантии – в лёгкой кольчуге, с чёрными волосами, которые шевелились сами, словно их трепал ветер, хотя ветра тут точно не было. Он стоял с запрокинутой головой, и песнь шла из него – не из горла, из всего тела, из рук, из груди, из зрачков, которые светились таким же фиолетово-зелёным светом, как и само озеро. Рядом с ним – второй. Такой же, но бледнее, тусклее, как отражение в мутном зеркале. Копия, двойник, тень. Песнь нарастала. Аманса зажала уши, но это не помогало – звук был внутри, он уже пробрался через кожу, через кость, через всё, чем она была, и теперь ковырялся в её мозгу, как любопытный ребёнок в коробке с игрушками. Она чувствовала, как ритм выключает что-то – не страх, нет, наоборот, страх остался – а волю. Желание двигаться. Желание быть.

Дерро кричали. Где-то на уступах, на островках посреди озера, шаманы швыряли в поющую фигуру всё, что могли – духов, проклятия, артефакты, огонь. Их магия увязала в сиянии, как мухи в смоле, гасла, рассыпалась, не долетая до фигуры и нескольких десятков шагов. Один шаман – старый, с бельмом на глазу и нижней челюстью, усаженной железными зубами – взвыл, сплёл руками нечто сложное, чёрно-зелёное, и швырнул. Огненный дух, выдравшийся из его ладоней, ринулся к фигуре, завывая – и растаял в полушаге, как снежинка на раскалённой плите. Шаман упал на колени и схватился за голову, из его ушей хлынула кровь. А потом дерро начали лопаться. Аманса видела – это были не слова, не метафора, а буквальное, физическое событие: солдат, стоявший на ближнем уступе, вдруг скрючился, захрипел, и его тело переломилось, как тряпичная кукла в руках жестокого великана. Кровь, желчь, что-то ещё – выдавилось из него, как переспелый персик, и плеснуло на камень. Следующий. Следующий. Третий. Четвёртый. Волна шла от центра озера к краям, и каждый, кого она касалась, оказывался выжатый, опустошённым, сломанным в каком-то людоедском смысле.

Рядом с Амансой рухнул надсмотрщик. Его толстое серое тело, секунду назад такое грозное и нерушимое, скрутило штопором, и из горла вырвался хрип – не крик, а бульканье, звук лопнувшего пузыря. Глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть отвисла, обнажив коричневые зубы. Он был мёртв прежде, чем тело успело коснуться камня. Рабы падали тоже – кто от ужаса, кто от волны – но Аманса заметила: их ломало куда реже. Песнь почему-то четко различала дерро и остальных.

Аманса побежала. Вверх, по лестнице, прочь от озера, прочь от песни, прочь от серокожего, который стоял на воде и пел миру колыбельную смерти из крови и кости. Ступени крошились под ногами – стены дрожали, помосты падали, лестницы складывались, как карточные домики. Она не оглядывалась. Она знала: если оглянется – увидит, как озеро поднимается.

* * *

Тарлгрим Кривозуб услышал песнь за три удара сердца до того, как умер первый дерро. Он стоял на четвёртом островке – плоском выступе базальта, торчавшем из маслянистой глади озера, как гнилой зуб из десны. Вокруг – ещё шесть островков, на каждом по двадцать-тридцать воинов и хотя бы один шаман. Между островками – фаэрзресс: густое, тягучее, переливающееся зелёным и фиолетовым, тёплое, как кровь из свежей раны. Озеро кормило их. Озеро защищало их. Озеро сводило с ума тех, кто не был рождён на его берегах. Тарлгрим был рождён здесь. Его мать утонула в озере, когда ему было три цикла – шаманы сказали, что излучение приняло её, что она стала частью дна. Он не верил. Он видел, как её тело всплыло через декаду – раздувшееся, светящееся изнутри, с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый туман. Шаманы забрали тело. Тарлгрим запомнил. Сейчас ему было сорок семь – старик по меркам дерро. Левый глаз не видел с рождения, и то была мутация, обычная для детей озера. Правая рука – на два пальца длиннее левой, с дополнительным суставом на мизинце. Тоже обычное дело. Шаманский дар – способность чувствовать течения фаэрзресс, как рыба чувствует потоки воды – достался ему от матери.

Или от озера. Иногда Тарлгрим думал, что тут нет никакой разницы. Он всем нутром чувствовал врагов наверху – их холодных мёртвых солдат, их живых, их командира с ледяным разумом, считающим потери, как торговец считает монеты. Островки держались: фаэрзресс выжигал чужую магию на подходе, а без магии мертвецы были просто мясом. Тарлгрим начинал верить, что они выстоят. Что озеро спасёт их, как спасало прежде – от дуэргарских набегов, от тварей из глубин, от всего. Потом прилетел корабль. Тарлгрим видел его в магическом зрении – уродливое деревянное корыто, облепленное заплатками грубой силы, как нищий – лохмотьями. Но сила, текущая по его рунам, была знакомой. Той же природы, что и озеро. Той же крови. И с корабля спустился тот, кого Тарлгрим сразу узнал – не лицо, не фигуру, а источник. Огромный, неровный, пульсирующий источник грубой магии, похожий на второе сердце озера. Страх пришёл неосознанно. Страх пришёл как вкус – медный, кислый, заполнивший рот, горло, лёгкие. Тарлгрим сглотнул, но вкус остался.

Чародей разговаривал со своим командиром. Потом сел на камень, и рядом с ним села женщина – странная, бледная, от которой тянуло чем-то таким древним, что Тарлгрим не мог подобрать слова. Потом подошёл второй чародей – нет, не второй, а словно тень первого, бледная копия, как отражение в мутной воде. Озеро забеспокоилось. Тарлгрим чувствовал, как течения под поверхностью ускоряются – не хаотично, а целенаправленно, будто что-то огромное поворачивалось во сне. А потом чародей вошёл в озеро. И начал петь.

Тарлгрим видел, как чародей вошёл в озеро, и тут же понял, что они умрут. Не догадался, а понял. Как шаман, как сын озера, как существо, рождённое в фаэрзресс и знающее его так, как рыба знает воду. Озеро приняло чародея сразу и куда сильнее, чем принимало дерро. Приняло, как принимает родственника, вернувшегося из долгого странствия. Вокруг него сейчас разливалась пульсация. Ритм, который Тарлгрим слышал всю жизнь – медленный, глубинный, вечный – он изменился. Ускорился. Подстроился под чужую частоту. Озеро настраивалось на чародея, как струна настраивается на камертон.

– Стрелять! – орал кто-то с третьего островка. – Стреляйте в него!

Арбалетные болты прошли сквозь чародея, не коснувшись. Нет – не сквозь. Фаэрзресс вокруг него стал таким плотным, что металл просто растворялся на подлёте, как соль в горячей воде. Шаманы призывали и направляли духов – огненных, ледяных, дымных – и духи завыли, закружились и врезались в озеро, утонув без следа. Фаэрзресс пожирал чужую магию и становился ярче с каждым ударом. Тарлгрим опустился на колени. Не от страха – от понимания неизбежного конца. Он чувствовал, что делает чародей. Тот не боролся с озером. Тот сливался с ним, становился его частью, его голосом, его волей. И воля эта была простой и абсолютной: уничтожить все вокруг. Молодой дерро рядом – безымянный мутант с тремя руками и одним глазом – вдруг замер. Его единственный глаз закатился, изо рта потекла пена. Тело выгнулось дугой, захрустели позвонки. Песнь чародея входила в мозги, как раскалённый прут, и выжигала всё: мысли, память, волю. Тарлгрим видел, как один за другим падали его соплеменники – не мёртвые, хуже. Пустые. А потом начали лопаться и тела.

Он попытался поставить щит – шаманский, исключительно их школа, школа Озера, сотканный из чистого фаэрзресс, без слов и жестов, силой мысли. Щит простоял секунду и развалился. Песнь оказалась куда сильнее. Песнь была той же природы, что и щит, – только масштабнее, глубже, фундаментальнее. Словно ручей пытался остановить реку. Последнее, что видел Тарлгрим Кривозуб – свет. Нестерпимый, фиолетово-зелёный, идущий отовсюду: снизу, сверху, изнутри собственного тела. Озеро поднималось.

* * *

Он вошёл в озеро. Фаэрзресс обнял его – не как вода, а как холодное пламя новорожденного эфира. Каждая клетка тела завибрировала, каждый нерв вспыхнул. Арканная магия, которой в нём было немного, погасла мгновенно, как свеча в урагане. Но грубая магия – его настоящая сила, та, что была родственна самому излучению – наоборот, взвыла, раскрылась, расцвела. Он чувствовал себя рыбой, выпущенной в океан после жизни в луже. Магическое зрение, которое он привык использовать осторожно, распахнулось само – как окно, сорванное ветром. И он увидел. Три слоя. Книга Полкотела – он вспомнил это сейчас, хотя не открывал её – описывала три состояния фаэрзресс, и вот они, все три, одновременно, переплетённые: Активный слой – тот, что светился на поверхности, пульсировал, обжигал, сводил с ума. Зелёно-фиолетовый туман, видимый обычным зрением. Самый слабый. Пена на гребне волны. Инертный слой – глубже, темнее, плотнее. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, как ртуть. Это было хранилище – сконцентрированная сила, накопленная за тысячелетия, спрессованная давлением силы и времени. Если активный слой был пеной, инертный был самим океаном.

И третий. Тёмный слой – на самом дне, в зазоре между фаэрзресс и дном, там, где кончалась физика и начиналось нечто иное, экстрапланарное. Этот слой не светился. Он поглощал свет. Он поглощал всё – магию, мысль, волю, время. Кельрак видел его краем зрения, как видят тень на периферии: стоит посмотреть прямо – исчезает. Что-то было на дне. Что-то, чего не было четыре цикла назад. Три удара и пауза. Оттуда. Из тёмного слоя. Ритм, от которого книга в сумке раскалилась так, что ткань начала дымиться. Кельрак заставил себя не смотреть. Не сейчас. Сейчас срочно нужно было наверх. Сейчас важен был только ритуал. Тёмный слой подождёт. Или не подождёт. Вокруг лишь светящийся туман. Дерро, укрепившиеся на островках в озере, кричали, стреляли, швыряли духов. Их магия вязла в излучении, как мухи в смоле. Кельрак шёл по поверхности озера – не по воде, по фаэрзресс, и оно держало его, как держит лёд, только тёплый и живой. Дубль шёл рядом, бледнея с каждым шагом. Кельрак остановился в центре озера. Закрыл глаза. Раскрыл источник – не на полную, а шире, чем когда-либо, шире, чем позволял себе, шире, чем считал возможным.

Раскрытие источника – это не метафора. Это метафизическое действие, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. Внутри каждого чародея есть узел – точка, где его личная сила соединяется с тканью мира. У арканных магов этот узел – маленький, контролируемый, как клапан на трубе. У Кельрака – рваная дыра, заросшая рубцами от сотни попыток научиться контролировать то, что контролю не поддавалось. Он рвал рубцы. Каждый – с болью, от которой темнело в глазах. Каждый – как открытие старой раны. Грубая магия хлынула из источника потоком – не ровным, а рваным, пульсирующим, похожим на артериальное кровотечение. Фаэрзресс вокруг него ответил мгновенно – активный слой закипел, инертный дрогнул, и даже тёмный слой на дне шевельнулся. Боль. Настоящая, телесная боль – не метафизическая. Кровь из носа – сразу, обильно, стекая по губам и подбородку на кольчугу. Кровь из ушей – тёплая, липкая. Капилляры в глазах лопнули, и мир окрасился в красное. Тело платило за то, что разум делал с силой – за объём, за масштаб, за дерзость. Дубль рядом – последний оплот устойчивости. Часть Кельрака, вынесенная наружу, принимавшая на себя отдачу, как громоотвод принимает молнию. Без дубля Кельрак сломался бы на третьей секунде.