Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Завтра начнётся Саргх. Его Саргх. То, к чему он шёл – шёл от самого дна, от безродного полукровки без Дома, от мальчишки, которого подобрала в развалинах маленькая серебристоволосая девчонка с пугающим даром видеть то, чего видеть не следует. И если он справится, если сумеет разорить Приберов Отнорок и вернуться с победой – никто, ни один илхарн, ни один магистр, ни даже Круг Девяти не посмеют отказать ему в посохе. А если нет… Что ж, тогда не будет и «если нет», потому что в Подземье проигравших не хоронят. Их просто забывают.

Поддавшись какому-то порыву, мелькнувшей неожиданно в голове мысли, он высвободил источник почти полностью – в этом достаточно защищённом зале мог себе это позволить – и начал было сплетать пространственные чары переноса, но вдруг остановился. Незаконченное сплетение расплылось безобразным пятном дикой магии по прилегающим слоям эфира, корёжа и так бурлящие потоки энергии тренировочного зала. На миг всё замерло, затем фигура чародея пошла рябью, будто от брошенного в воду камня, и втянулась сама в себя, в какую-то микроскопическую точку, прихватив и часть лавки.

Зал опустел.

Глава 5

Глава 5. Шанаал

Хронология: день -2. Вечер. Шанаал.

В это же время, совершенно в другой части города, на Северном склоне, в маленьком отгороженном высоким ажурно-паутинным забором дворике уютного эль'инссригг, ресторанчика Шанаал, прямо в одном из проходов между экспозицией из разноцветных подземных кораллов, на высоте нескольких локтей пространство также всколыхнулось, вытолкнув за мгновение из какой-то трудноуловимой точки черноволосого чародея. Кельрак ловко приземлился на ноги, довольно усмехнулся, повторно поправив заклинанием чуть смявшуюся мантию, и разрушил чарами распыления нечаянно прихваченный кусок лавки. Шанаалом ресторанчик был прозван за огромную чашу причудливого фонтана, из которого била черная маслянистая кровь земли.

Сад дворика встретил его влажным, чуть пряным воздухом – тут, на Северном склоне, ощущалось дыхание верхних пещер, откуда по расщелинам сочилась вода, оседая на стенах тончайшей росой. Кораллы – не морские, а подземные, выращенные столетиями в тёплых водоносных пластах, – светились мягким розовато-лиловым светом, придавая дворику вид экзотического сада. Их ветви, причудливо переплетённые с паутинной лозой, образовывали живые арки, сквозь которые мерцали огоньки крохотных ссун-камней, вправленных в узлы паутины. По стене слева от входа полз мох-люминофор, образуя зеленоватое пятно, похожее на карту неведомого побережья. Чародей невольно задержался на мгновение, вдыхая запах – сырой камень, тёплый грибной мускус и что-то неуловимо цветочное, словно здесь, глубоко под землёй, кто-то заставил цвести само подземье.

С легкой улыбкой на губах он неторопливо преодолел сад. Место считалось престижным, не всякому цринтри было бы по карману столоваться здесь, да не всякого и обслуживать бы стали. Содержала, именно содержала, заведение наследница дома Хельвиарн, единственная дочь патриарха, прекрасная Синаэ. Известная художница и мастерица, она умело использовала свой слабенький дар преобразования, найдя свой собственный успешный путь к славе и известности. В че'иль традиционно царствовал патриархат, амбициозным илитиири тяжело было добиться чего-то большего, чем стать женой и матерью в одном из Домов… Но возможно, что она и доказывала постоянно. Даже у черноволосого чародея в доме стояла парочка выполненных ею статуэток подземных драконов, и, что было их маленькой тайной, древесный мотив спальни тоже был делом ее рук.

Ресторанчик был камерным, всего на четыре отдельных, оформленных каждый в своем стиле маленьких зала и один общий, традиционный. Так как хозяйка была личностью неординарной, то и место под эль'инссригг было выбрано не простое – старая, давно заброшенная и выкупленная за бесценок дуергарская кузня, где в главном зале, как и положено серым дварфам, стояла огромная рунированная домна, способная давать чудовищный жар. Конечно, почти все внутри было переделано, и мало ли кто мог бы в массивном, заросшим паутинной лозой двухэтажном здании без окон заподозрить как кузню, так и престижное место общения. Именно такова, кстати, была его основная роль – больше клуб, чем ресторан, более мастерская, чем галерея. Впрочем, и галерея тоже – черноволосый в очередной раз с восхищением отметил поразительную живость сотворенных магессой скульптур, словно замерших во мгновении. И если бы он точно не знал и не видел гипнотический процесс творчества, он бы заподозрил, что вот этот, например, стоящий подле чаши фонтана черный эльфийский лучник, из лесных собратьев, если судить по форме ушей и общей конституции, был вполне себе живым, и ему просто-напросто не повезло быть обращенным в камень. Но нет, он лично был свидетелем того, как тек и замирал в ее руках обсидиан, черное стекло и даже металлы.

Остальные скульптуры, расставленные вдоль стен и в нишах, бывших когда-то горнами, рассказывали истории, которые Синаэ никогда не поясняла вслух. Вот дуергар-каменотёс, согнувшийся над наковальней, – на лице выражение не труда, а молитвы. Вот пара танцующих илитиири, чьи руки переплетались так, что было невозможно определить, любовь это или борьба. А вот – и чародей всякий раз замедлял шаг возле неё – фигурка без лица, женская, с непропорционально длинными руками, тянущимися к чему-то невидимому. Синаэ называла её просто «Ждущая». Когда Кельрак однажды спросил, кого она ждёт, магесса ответила: «Того, кого ещё нет», – и больше к этому не возвращалась.

Миновав дворик, а ведь это не заняло хоть сколько-то большого времени, буквально три десятка шагов, он с удивлением взглянул на уже ожидающую его на ступенях внутреннего крылечка хозяйку. Она была особенно прекрасна, даже в обществе изначально изящных и красивых эльфов. И вроде бы все было как и у всех обеспеченных благородных-цринтри, способных потратиться на доводку и так близкой к совершенству фигуры, но… Она была ниже на голову, чем массивный по меркам илитиири чародей, среброкожая, хрупкая, с тонкими руками и узкими плечами, длинной изящной шейкой, обычно не украшенной ничем, кроме шнурка с пуговицей, копной растрепанных в кажущемся беспорядке белоснежных волос, глубокими как подземное море ультрамариновыми глазами, пухлыми, четко очерченными губами и тонким носиком, каждый вдох которого заставлял трепетать не только крылья его, но и сердца мужчин, а также высокой грудью, тончайшей талией, подчеркнутой перетянувшей простое фиолетовое платье до пят шелковой лентой. Ее узенькие стопы и длинные пальчики, ее взгляд и журчащий голосок – все нравилось чародею в этой илитиири, заставляя замирать на середине шага и ловить каждый вдох, заставляя самого себя дышать – настолько она была прекрасна… Дьявольски прекрасна, как считал сам черноволосый, не в силах уловить то, что заставляет его так восхищаться ей. Прекрасная, как и ее творения, она, почему-то, между тем, не вызывала в его груди какого-то пламенного чувства, так воспеваемого светлыми собратьями, не вызывала нестерпимой необходимости быть постоянно рядом – он воспринимал ее внешность, как вершину мастерства художника, но побоялся бы взять ее в руки, даже предложи она ему это сама. Они были очень хорошими и давними друзьями, столько, сколько он помнил себя. Наверное, именно это и не позволяло им стать ближе иным способом.

Иногда, в минуты особенной ясности, он задумывался: не потому ли их связь так крепка, что в ней нет той голодной потребности, которая губит любовников? Они были подобны двум деревьям, чьи корни переплелись под землёй – не видно снаружи, но попробуй вырви одно, и второе наклонится. Она была единственной, кому он доверял молчание – а это, среди илитиири, было куда интимнее любого прикосновения.

– Вендуи, Кельрак, – поприветствовала и весело рассмеялась она, когда чародей, задумавшись, чуть не споткнулся о первую же ступеньку. Для ловкого эльфа, для илитиири, это действительно было показателем исключительной неуклюжести. – Ты неисправим! Я знаю, почему Высший запрещает тебе чаровать в полную силу в городе! Ты единственный, уверена, способен ненароком, сотворяя стакан с водой, разрушить мифаль!

Наблюдая за ее неподдельным весельем, чародей совершенно не чувствовал обиды – подобные шутки между ними были совершенной нормой, они любили подтрунивать, отмечая собственные недостатки, поэтому он не растерялся:

– Да нет, Синаэ, не в том дело, нет, – он задумчиво возвел очи, пощелкал пальцами, словно подбирая причину, и с явной иронией в голосе закончил, – Все проще… Он всерьез опасается, что у меня получится что-то дельное, и я рискну чем-то большим, чем стакан воды! И вот уже тогда!…

Заливисто захохотав, что для аристократии тёмных эльфов считалось неприличным, он как ни в чём не бывало быстро миновал хозяйку, походя отвесив ей легкий щелчок по носу, и тут же скрылся в дверях за ее спиной. Сзади раздался ошеломленный и возмущенный вопль, дверь вновь распахнулась, уже от пинка и внутрь ворвалась уже не милая художница, но фурия, размахивая выхваченным непонятно откуда синим жезлом. Хорошо, что зал был пуст, и никто из Лодиас, за исключением верного слуги дома Хельвиарн, старого уже илитиири-наставника Спираксла, который, как и обычно, исполнял роль официанта и сидел на высоком стульчике в углу у печи-домны, не видел, как, дурачась, эльфийская магесса носилась по залу, догоняя черноволосого чародея и пуская в него из посоха короткие молнии. От которых последний, впрочем, вопреки всем естественным наукам, умудрялся уклоняться… Точнее, отклонял их. Такое вот ребячество, не скажешь по-другому, но это было и понятно – будучи примерными ровесниками, они только-только приблизились к рубежу пятого круга, оставаясь по меркам илитиири обычными подростками. Да, талантливыми, да одаренными, но все же еще не умудренными, недостаточно взрослыми. Они еще не достигли того возраста, когда серьезность станет не напускной, а веселье потребует усилий. Эльфийская молодёжь была не менее озорной, чем человеческая.

Спираксл, невозмутимый, как гранитный столб, даже не поднял глаз от полируемого кубка. Он служил дому Хельвиарн дольше, чем Синаэ жила на свете, и подобные сцены были для него привычнее рассвета. Впрочем, когда одна из молний всё же отрикошетила от защитного плетения чародея и расколола глиняный горшок с засахаренными корнями, старый илитиири позволил себе негромкое «Ц», которое и было единственной его реакцией за весь вечер.

Впрочем, угомонились они быстро, когда черноволосый подловил красавицу-илитиири на маневре вокруг опрокинутого стула и выхватил у неё жезл, тут же закинутый метким броском на массивную люстру-кольцо, в центре которой висело облако пламени. На этом он получил пинок в колено, потом подзатыльник и, вернув хозяйке ее артефакт, созданный, кстати, им лично в подарок, был проведен в любимую им верхнюю комнату, имитирующую лунную ночь в густом лесу. Он пытался как-то добиться от хозяйки правды, как она умудрилась создать подобный антураж, словно живые деревья, сложнейшую иллюзию звездного неба где-то высоко-высоко и огромный молочно-белый диск луны, но она лишь отмалчивалась, ссылаясь на связи Дома.

Тут был ровно один столик, в центре, возле иллюзорного же пруда, с вечно замершей на его поверхности, чуть дрожащей лунной дорожкой, всего два стула. Обычно здесь устраивала свидания состоятельная молодежь, падкая на экзотику. Но чародей любил данный зал не за это, он даже и сам не понимал чем, но искусственная поляна задевала что-то внутри него. Какие-то струны… Лунные, как шутила Синаэ, прекрасно знавшая внутренние чаяния Кельрака.

Луна здесь не была обычной иллюзией. Кельрак, при всём своём магическом чутье, не мог определить, какой именно школой она создана – ни плетений преобразования, ни знакомых арканных сигнатур иллюзий. Свет от неё падал настоящий, холодный и мягкий, и отбрасывал тени, чего иллюзия делать не должна. Деревья – если это были деревья, а не нечто иное, – пахли древесной корой и свежей листвой, запахами, которых ни один илитиири не мог знать по опыту, только по книгам. И всё же они пахли. Иногда Кельраку казалось, что комната не имитирует поверхность – а вспоминает её. Словно само Подземье тоскует по небу, которого никогда не видело, и эта тоска просачивается сквозь камень в нужных местах, если найдётся кто-то достаточно чуткий, чтобы дать ей форму.

Он, как обычно, расслабленно сидел на невесомом колченогом стуле с изогнутой спинкой, чуть повернувшись к луне и балансируя на всего одной из четырех ножек. Думал о своем, наблюдая, как Синаэ сама, лично сервирует стол, и слушал ее неторопливый монолог. Он не был в гостях уже с декаду, и ей явно хотелось поделиться накопившимся – многое из того, что она говорила, нельзя было бы доверить никому. Вообще никому, но именно это и подчеркивало их дружбу – тайн между ними не водилось отродясь. Кроме разве тайн Дома.

– Ты даже и не представляешь, аббил, – всплескивала она руками на ходу, не прекращая выкладывать в ведомом ей одном порядке сладости из муравьиной смолы и меда подземных пчел, а также разливая цветочную мелассу. – Отец вновь завел разговор о моем обучении! Он всё так же надеется сделать из меня боевого мага! Лучше бы он надоедал мне наследниками, Ссуссун побери!…

Кельрак промолчал, но отметил привычную интонацию. Тазаонар ку'Хельвиарн был из тех отцов, чья любовь выражается в контроле. Архимаг и выдающийся преобразователь, способный в одиночку перестроить квартал, он искренне не понимал, как его единственная дочь может тратить дар на скульптуры, когда мир вокруг так щедр на поводы для войны. То, что Синаэ обладала ещё и другим, куда более редким и опасным даром, который они оба тщательно скрывали от Круга, делало эту отцовскую слепоту одновременно благословением и проклятием.

– … вот она приходит ко мне, представляешь, сама! Мол, хочу выкупить у тебя роте… Ну, того риввила-повара, который у меня варит медовые сладости. Я тебе говорила, между прочим! Ты меня не слушаешь, эй!… – возмущалась она, если ей вдруг казалось, что он ушёл слишком глубоко в свои мысли, тормошила его, кидалась колючими искрами.

– Да прекрасно я помню твоего раба, отстань… Высокий такой, кудрявый, худой, нет среднего пальца левой руки, глаза карие, сам бледный, косолапит на левую ногу – был перелом… И прекрати уже! Ты мне мантию прожжешь! – отмахивался чародей, обладающий действительно прекрасной памятью и, кстати, всегда внимательно слушавший подругу, пусть и краем уха. Она и сама порой не понимала, какие важные сведения с политической точки зрения могла разболтать и какие неожиданные ответы на незаданные вопросы мог получить чародей, тщательно анализирующий услышанное. Возможно, этот симбиоз был осознанным и обдуманным с обеих сторон, он получал сведения из общества аристократии, в котором все же был парией, она с изумлением часто выслушивала результаты его размышлений, раскрывающие ей глаза на неочевидные мотивы действий разных интересных персон – выгода была взаимная, но вряд ли они всерьез задумывались об этом, считая подобное просто приятным взаимным времяпрепровождением.

Так, например, сегодня чародей узнал, что ее дом, Хельвиарн, собирается вложиться в разработку шахт под Великим Хребтом, где Подземье граничило с одноименным вышележащим царством Самоцветных дварфов, и что под это дело собирается нанять артель дуэргарских каменотесов, пару рунных мастеров и сотню наёмников из че'иль Ссерен, что там же, в Верхнем подземье, под предгорьями. Что Бинзир, оказывается, всерьез разругался с ку'Барригимами из-за одной из дочерей, с которой у него, ни много ни мало, чародей аж поперхнулся вином, была любовь. Вот так, видишь каждый день мага-иллюзиониста, а узнаешь его тайные переживания от мастерицы-скульптора. Также он получил подтверждения собственным подозрениям касательно нового ученика магистра Эрел'мур'сса, о котором, конечно, спросил. Он оказался гостем из того самого Ссерена, сыном принца города, отправленным обучаться в обмен на ряд серьезных услуг. Кстати, услуги были нужны как раз Хельвиарнам, так как ку'Еверрае, хозяева Ссерена очень неохотно позволяли вести дела другим илитиири в своем регионе. Получалось, что посредством магистра, которому дом Синаэ в оплату подарил какой-то мощный артефакт хаззак, они получили выход на рынок другого региона.

Кельрак машинально выстраивал информацию в привычную схему: интересы, ресурсы, уязвимости. Хельвиарны расширяются на север – это расходы и риск, но и страховка: если в городе станет неспокойно, у них будет куда отвести людей. Бинзир влюблён в ку'Барригим – значит, Дилаэль в курсе, а значит, иллюзионист на коротком поводке, хочет он того или нет. Дилнар из Ссерена – заложник, каким бы вежливым словом это ни прикрывали. Каждая мелочь ложилась в мозаику, и мозаика эта, если смотреть чуть прищурившись, всё отчётливее складывалась в картину города, который готовится к чему-то – и каждый Дом готовится по-своему.

Было и ещё кое-что. Между делом, ковыряя ложечкой муравьиную смолу, Синаэ обронила, что дом Деваэрн – седьмой из Девяти – за последний круг утроил закупки провианта длительного хранения. Что два младших Дома, державшие сторону Деваэрнов в Совете, перевели часть семей в загородные поместья. Что отец велел ей на всякий случай держать походную сумку собранной. Она говорила это тем же ровным тоном, каким рассказывала о рабе-поваре, и не придавала словам особого веса. Но Кельрак отметил. Провиант, эвакуация, перегруппировка – всё это укладывалось в ту самую картину, что мелькнула утром на базаре, когда он заметил усиленные патрули. Дома перестраивались. Вопрос был лишь – под что.

Он вспомнил слова Полкотела – полурослик тоже упоминал, что несколько Домов скупают ингредиенты для пространственных привязок. Теперь – провиант, эвакуация. Кто-то готовился к осаде, а кто-то – к бегству. И то и другое означало одно: те, кто имел доступ к Кругу, знали нечто, чего не знал он. А может, знали и больше – ведь Куавитра ку'Зауат, архимаг проявления, тот, кого за глаза звали Драконом, уже давно вёл себя так, словно примерял чужую корону. Кельрак не раз ловил его взгляд на заседаниях – холодный, оценивающий, как у хищника, выбирающего момент для прыжка. Вопрос был не «будет ли», а «когда».

Так, за разговором, были опустошены многочисленные тарелки и блюда, жаркое из водных червей, грибной суп, сладости, коралловая соломка и икра слепой рыбы. Чародей уже было собирался прощаться, сытый и довольный, планируя продолжить выполнять намеченные на сегодня дела и, наконец, заняться подготовкой к завтрашнему походу, когда Синаэ озадачила его неожиданным вопросом:

– Возьми меня с собой, абби'Кель, – она не стала дожидаться логичных вопросов и, со всей серьезностью, показывая важность просьбы, пояснила, – я устала в четырех стенах отцовской заботы, мне нужно развеяться, отдохнуть от интриг Лодиас. Отец дал добро, с тобой.

Кельрак не стал спрашивать очевидное, вроде глупых вопросов – откуда и как – один из членов Совета, ее отец, Тазаонар ку'Хельвиарн, могущественный преобразователь, сотворивший многое в городе и окружающих его пещерах, от домов, до башен. И он был, кстати, одним из его доброжелателей, во многом потворствуя другу единственной дочери, в которой не чаял души. Это в свою очередь очень мешало самой Синаэ, которая часто шутила о том, что не может найти себе любовника просто потому, что над ней постоянной тенью довлеет могущество отца и неудержимая чародейская ярость друга, с какой-то патологической внимательностью изучавших любого потенциального кавалера. Опека, кстати, и правда была…

Он, застигнутый вопросом уже на ногах, присел обратно, задумался, вновь поглядывая на луну. Явно высказанное ее отцом доверие, оно было лестно, но настораживало. Всё же что-то тут было не так – война не обещала быть легкой. Нутром чуя подвох, он не торопился соглашаться, чувствуя настороженное и молчаливое ожидание Синаэ рядом. С одной стороны, одна из видных фигур из сильного дома, способная выступить неопровержимым свидетелем его деяний, с другой стороны – обуза, нуждающаяся в опеке. Но… Все не то, ответ был проще, просто он в очередной раз упустил простейшее объяснение.

Тазаонар не отпустил бы дочь на войну ради «развеяться». Он был безумным отцом, но не безумцем. Если архимаг, второй по влиянию в Круге, добровольно отправляет единственную наследницу с полукровкой без Дома в Саргх – значит, он считает, что в городе ей грозит нечто худшее. А это означало, что Тазаонар знает о надвигающемся перевороте и готовится. Не к победе – к выживанию.

– Фаерз'ун'арр – это беда, а не подруга, Синаэ, – он тяжело, демонстративно вздохнул, кивая на повисший вопрос. – Я уверен, ты слишком разумная, чтобы просить отца о подобном позволении просто так. Опять видение?

– Куа'л, Кель, – коротко ответила она, не поясняя. Он знал, что требовать от пророчицы толкования – дело дурное. Она и сама не всегда могла объяснить мотивы, поддаваясь наитию. Ее редкий и тщательно скрываемый ото всех дар был силен и необуздан, как и его чародейский. Именно дар, в свое время, потянул ее, совсем еще малютку, бежать из че'иль… Именно она посоветовала ему изучать и классическую арканную магию, не полагаясь только на чародейство, о чем он уже не раз благодарил ее.

На мгновение её ультрамариновые глаза потемнели, зрачки расширились, словно впуская что-то изнутри наружу, – и Кельрак ощутил знакомый холодок, тот самый, который сопровождал прикосновение фаерз'ун'арр. Длилось это не дольше удара сердца. Синаэ моргнула, и глаза стали прежними, но что-то в линии её рта изменилось – едва заметно, как трещина в фарфоре, которую видишь только под определённым углом.

– И ещё, – добавила она вдруг уже чужим, рассеянным голосом, будто продолжала не мысль, а отголосок. – Когда внизу встретишь мёртвую птицу, не режь тех, кто выйдет из ее костей. Возьми серого капитана и тех, кто всё ещё держится строем. Они понадобятся тебе дважды: сперва проведут тебя живым через тьму, потом помогут вынести цветок из огня.

Синаэ моргнула, поморщилась и досадливо тронула висок, будто услышала слишком громкий звук. Кельрак ничего не ответил, но фразу запомнил именно из-за её нелепой точности: слишком ясные обрывки всегда обходились Синаэ дороже обычных, и он давно научился не отмахиваться от тех, после которых она так бледнела.

Кельрак слишком хорошо знал цену таких провалов. После особенно ясных касаний фаерз'ун'арр Синаэ бывало теряла голос, не различала лиц и по полдня приходила в себя. Именно поэтому он годами вбивал в неё одно и то же правило – никогда не распахивать дар полностью. Полное раскрытие не убивало сразу, но могло однажды просто не вернуть разум на место.

– Хорошо, Синаэ, будь по-твоему. Будь готова завтра… – С этим он и отбыл, вновь воспользовавшись необычными пространственными чарами и, опять же вновь, прихватив часть мебели, только теперь уже стула.

Магесса, которая ранее сегодня уже предвидела появление друга, но не ожидавшая именно такого его стремительного ухода, удивленно уставилась на завалившийся без части сиденья и двух ножек стул. Потом недовольно покосилась на зарябившую иллюзию и почему-то расплывшуюся неприятной мутью луну.

– Твой дар растет, абби'Кель, – она потрогала неровный, липкий, словно каменное дерево стула расплавилось, срез на сиденье. Затем её взгляд остекленел на мгновение – так бывало, когда фаерз'ун'арр вновь касался её без спросу, – и она бросила в пустоту странное: – Кипит котел, да… Не обожгись.

Когда рябь в воздухе улеглась, и лунная комната вновь наполнилась тишиной, Синаэ ещё долго стояла, сжимая в руке обломок стула. Лунная дорожка на иллюзорном пруду дрожала, словно и ей передалось возмущение эфира от грубого заклинания Кельрака. Магесса подняла взгляд к луне – и в её глазах, если бы кто-то мог в этот момент заглянуть в них, мелькнуло нечто, чего она никогда не показывала другу. Не страх. Не печаль. Знание. Тяжёлое, нежеланное, неотвратимое – как камень, который уже сорвался со склона и набирает скорость.

Она видела огонь. Видела падающие сталактиты и трещины в мифале. Видела чёрного дракона, свернувшегося в пустоте, и тень, которая была не тенью, а дверью. И видела его – Кельрака – стоящего на пороге, о котором он пока даже не подозревал. Видение было обрывочным, как всегда, – осколки зеркала, в каждом из которых отражалось разное будущее, – но одно было неизменным во всех отражениях: город, который они оба называли домом, горел.

– Иди, абби'Кель, – прошептала она тихо, обращаясь к пустой комнате и к луне, которая светила, как ни в чём не бывало. – Иди, куда должен. Я буду рядом.

Спираксл внизу неслышно убирал со стола, и единственным звуком в Шанаале был глухой стук глиняных чашек да тихое бульканье чёрной крови земли в чаше фонтана.