Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

* * *

Чуть позже он осознал и побочный эффект. Шёпот. Тихий, едва слышный, на грани восприятия – голос сущности лича, заключённой в череп. Ощущения немертвого. Холод. Голод. Смерть. Мимолётные образы разложения, тлена, пустоты и вечного покоя. Они приходили волнами – слабыми, ненавязчивыми, но постоянными, как шум дождя за окном. И в этом шуме, если вслушаться, можно было различить… ритм. Не хаотичный, не столько случайный, сколько организованный, как биение сердца, как дыхание спящего. Сущность не просто бормотала во сне. Она пыталась найти язык с пленившим ее чародеем. Между волнами следовали промежутки тишины. В этих промежутках Кельрак ловил обрывки чего-то другого: не образы, а ощущения. Прикосновение к материалам – камень, металл, кость. Запах горящего дерева. Звук капающей воды. Вкус поцелуя. Фрагменты памяти лича как личной, так и ремесленной. Сущность помнила, как создавать. Руки, которых у неё больше не было, помнили хватку кисти и резца. Глаза, которых не осталось, помнили свет Миталь и тепло костра.

Кельрак понимал, что это значит. Созданный артефакт оказался не просто каким-то предметом. Посох стал сосудом, в котором заперт остаток разума могучего существа. Слабый, раздавленный, подчинённый, но всё ещё – разум. И этот разум будет учиться так же, как и он сам. Будет пробовать. Будет искать щели в своей темнице, как вода ищет путь в породе – терпеливо, непрерывно, бесконечно. Потому что у мёртвых нет ничего, кроме времени.

– Он уже говорит с тобой, – не спросила, а констатировала Синаэ. – Пока бессмыслицей, но точно говорит.

Кельрак кивнул.

Он посмотрел на неё. В её глазах точно не было страха, только совершеннейшее бессилие и предупреждение. Она знала и видела. Может быть, видела больше, чем он хотел бы знать.

– Знаю, – сказал он наконец. – Но контроль – тоже оружие, а у нас сейчас слишком мало сил, чтобы бросать даже такое опасное оружие в пыль.

Она была права, и он это понимал. Недели без нормального отдыха, ритуал уничтожения озера и поселения дерро, бои, переходы, потеря друзей – всё это имело конкретную цену, и долг копился. Однажды его придёт взыскивать кредитор. Но посох был нужен не просто для личного могущества, без него будет очень сложно. Без него дальнейший путь обещал стать значительно сложнее.

– Тебе надо прилечь.

– Тебе тоже.

– Я не вытаскивала из черепа лича сущность и не засовывала ее в палку.

– Это не палка…

– Шесть часов сна.

– Четыре.

– Пять.

Она кивнула. Пять часов.

Маята подошла, когда Синаэ тоже ушла отдыхать. Встала в дверях, скрестив руки, ее типичный жест который Кельрак уже научился читать. Она просто хотела что-то сказать, но не была уверена, что имеет на это право.

– Говори, – разрешил он, не поднимая глаз от посоха.

– Ты только что сделал посох из лича в кузне мёртвых дерро. И хочешь, чтобы я сделала вид, будто бы это обычный день?

– Нет. Хочу, чтобы ты сделала вид, будто понимаешь слово «необходимо».

– Академические маги, – Маята говорила медленно, подбирая слова, – пишут, что такие артефакты со временем съедают владельца изнутри.

Восприятие и эмоции – всё то, что делает человека человеком, а мага – уязвимым.

– Академические маги пишут в тепле своих башен и с полными животами, набитыми деликатесами. – И следом закончил уже несколько грубее. – Что-то ещё?

Маята помолчала, потом всё же добавила:

– Тут будто бы пахнет. Не по-настоящему пахнет, а магически. Как свежий труп в тёплой комнате, забытый на пару недель.

– Привыкнешь. Или будешь держаться подальше.

– Не хочу привыкать. Но я тебя услышала.

Она развернулась и ушла. Кельрак слышал, как она шепнула что-то Дуге в коридоре. Дуга хмыкнул. Звук был тёплый, успокаивающий – звук существа, которое повидало достаточно, чтобы не пугаться черепов, даже светящихся и магических.

Он положил посох рядом, не выпуская его из руки, потому что отпускать было… неприятно, и закрыл глаза. Шёпот продолжался. Тихий, настойчивый, как шум крови в ушах или тихий плеск волн подземной реки. Он уснул с этим шёпотом и ему снились высокие арки, и свет через витражное окно, и чья-то рука, протянутая из золотого тумана. Это были не его сны.

* * *

Ночью, если в Хар’Олот вообще можно было говорить о ночи, Кельрак проверил посох на фаэрзресс. Ответ посоха оказался не таким, которого он ожидал. Магическое зрение, усиленное стабилизатором, снова разложило фаэрзресс на три пласта – как тогда, у озера. Активный – яркий, зелёный, текущий по жилам породы. Инертный – бледный, почти невидимый фон, пропитывающий воздух. И тёмный – тот самый, что он заметил впервые на дне озера. Плотный, медленный, тяжёлый, как кровь земли в воде. И он двигался вполне направленно. Вниз. Глубже. К чему-то там. Посох реагировал на тёмный слой иначе, чем на остальные. Сущность лича внутри черепа замирала. Как зверь, почуявший хищника крупнее. Книга Полкотела, лежавшая в сумке, была ледяной на ощупь. Не тёплой, не горячей, а ледяной теперь. Впервые за всё время, что Кельрак её носил. Он вспомнил финал ритуала над озером. Тёмное пятно на дне, которое видела Синаэ. Ритм, который замолчал, когда озеро схлопнулось. Замолчал – но не исчез. Просто стал тише. Сейчас он снова был вполне ощутим. Три удара и пауза. Три удара и пауза. Откуда-то снизу, из глубин, куда даже дерро не спускались. Не фаэрзресс. Не лич. Не магия вообще. Псионика.

Посох отвечал не как магический артефакт, а как недовольный собеседник, вынужденный уступить под напором аргументов. Череп лича так и не подчинился окончательно, он запоминал каждое принуждение и копил в себе недовольство. В этом, пожалуй, и была его главная ценность: инструмент, который ненавидит хозяина, куда предсказуемее того, который притворяется верным.

Кельрак убрал магическое зрение и сел на камень, положив посох на колени. Череп лича смотрел в потолок. Зелёный огонь пульсировал – три вспышки и пауза. Совпадение? Или сущность лича уже слышала то, что слышал Кельрак? Шёпот нарастал и стихал, нарастал и стихал – как прилив, как дыхание спящего, как ритм… три удара и пауза. Кельрак крепче сжал посох. Совпадение. Хотелось бы надеяться, но нет.

А вечером пришла весть. Ли'риюс Дилаэля, чудом поймавший сигнал через толщу породы, передал обрывок – коалиция Куавитры отправила ударную группу на юг, к переходам. Они гнали отступающий отряд Дилаэля, который был оставлен у че’иль ранее. Силы коалиции точно искали Кельрака. Кто-то из магов, присутствовавших при последнем рейде на Обитель, опознал его грубую магию – и доложил выше.

– Сколько?

– Не меньше пары сотен саргтлин. Два мага магистерского класса. Идут по пятам, не давай оторваться.

– Когда будут здесь?

– Через три-четыре дня.

Дилаэль разложил карту на каменном столе – не дерро, а другую, составленную его разведчиками ранее и дополненную за время Саргх. Точную, подробную, с обозначениями гарнизонов, ловушек, обвалов и переходов.

– Северный выход закрыт обвалом после всплеска силы из озера. Восточный – ведёт к шахтам, оттуда можно выйти в нижние переходы, но путь по ним займёт восемь-десять суток. Западный… – Дилаэль замолчал.

– Западный?

– Причалы на подземной реке. Туда переместили «Вирм». Но есть еще одна новая проблема. Разведчики наткнулись на целую систему ярусов, о которых мы ранее не знали.

– И там похоже кто-то есть, – добавил Дилаэль, глядя Кельраку в глаза. – Не дерро и не их рабы.

Воцарилась напряженная тишина. Рита перестала скрипеть пером. Гвоздь замер с кружкой на полпути ко рту. Маята, сидевшая за Дугой, подалась вперёд.

– Вот черт, – произнесла она наконец. – Надеюсь, что обойдется.

* * *

Кельрак повертел посох в руке. Череп лича смотрел пустыми глазницами в потолок, и зелёный огонь внутри пульсировал ровно, как метроном.

– Значит, три дня на сборы и отход, – сказал Кельрак.

– Или вниз, через Отнорок, к неизвестным переходам. Я думаю, что оттуда корабль выведет нас к Срединному морю.

Дуга, чистивший топор в углу, поднял голову.

– Наконец-то план, который можно озвучить одним предложением, – одобрил Дуга.

Синаэ же молчала. Она сидела в том же углу, на том же ящике, и смотрела в пустоту, – нет, не в пустоту. В будущее. В то, что видела только она. Кельрак знал этот взгляд. Он означал, что пророчица знает больше, чем говорит, и что то, что она знает, ей не нравится. Но она не сказала «нет». Не сказала «не ходите туда». Не сказала «я вижу смерть впереди». Она просто молчала, и в её молчании было что-то тяжёлое, невесёлое, как согласие человека, который знает, что другого пути точно нет. Кельрак обвёл взглядом их лагерь. Маята с её колючей иронией. Дуга с его топором и простыми решениями. Дилаэль с его синими, ледяными глазами и бесстрастным лицом. Рита у двери – бледная, настороженная, но всё же держащая себя в руках. Синаэ в углу – пророчица, подруга, свидетель. И посох в его руке – уродливый, тяжёлый, шепчущий.

– Три дня, – повторил он. – Собираемся и уходим.

Шёпот в черепе дрогнул – на мгновение, на долю секунды, Кельраку показалось, что он услышал не бормотание, а слово. Не на иллитиурне, не на общеэльфийском, не на языке без имени из книги Полкотела. Не на Глубинной речи. А на языке хаззак. Он сжал посох крепче. Череп замолчал. Пока замолчал.

Глава 18

Глава 18. Тишина Отнорка

Хронология: дни 14–16 похода. Нижние ярусы Отнорка.

Дилаэль ку'Барригим совсем не боялся. Или, во всяком случае, давно научился своим страхом управлять. Когда-то, вероятно, страху он все же поддавался, но позже вычеркнул его из походного списка так же спокойно, как вычёркивают красивую, но отягчающую вещь. Страх мешал думать, а думать Дилаэль привык и на марше, и в бою, и, порой казалось, что даже во сне. Ну или хотя бы в те редкие часы, которые другие взрослые разумные называли отдыхом. Для большинства обывателей война состоит из криков, драки, стали и крови. Для него же она прежде всего была особой формой арифметики – хрупким равновесием чисел, сроков, потерь, расхода зелий, магии и отношением шансов, которое лишь потом уже обрастает героическими подробностями.

Сказать, что именно что пересчитывал в уме, было бы не совсем точным пояснением. Дилаэль мыслил числами так же естественно, как иные мыслят образами или словами. То есть в его голове мелькали абстрактные образы расстояний, запасов, времени марша, соотношений сил, стоимости каждого лишнего шага. Эти цифры служили ему и оружием, и бронёй, и средством общения. Старый Яролил, чьё тело теперь, должно быть, всё ещё лежало где-то среди рухнувшей Обители или уже было превращено врагами в знак победы, учил племянника не только магии, но и тому, что нужно сначала увидеть систему, и только потом место врага в ней. Криомантия с её любовью к фиксации форм и предельной точности лишь удачно легла на уже подходящий склад ума.

Именно поэтому нынешняя ситуация пугала Дилаэля сильнее любого очевидного противника. Числа больше не сходились, потому что было слишком мало исходных данных. А когда перестают сходиться числа, хороший командир начинает подозревать не какую-то там случайность, а чью-то чужой, превосходно подготовленный план.

* * *

Верхние ярусы Отнорка – те, что были отвоёваны ценой нескольких штурмов, сотен драугров и одного едва не убившего всех ритуала на озере – были захвачены нахрапом и с минимальным сопротивлением после разрушения крепости наверху. Кузни опечатаны, склады описаны, укрепления частично восстановлены. На верхних галереях стояли посты – по три десятка драугров на каждый, патрули сагтлин, плюс мригг на наблюдательной площадке, откуда открывался вид почти на всю огромную пещеру. Порядок. Выправка. Узда. То, что Дилаэль прекрасно умел творить из хаоса войны. Нижние ярусы – другое дело. Те, что уходили глубже мёртвого озера, в толщу породы, к шахтам и подземным фермам дерро – все еще не были полностью разведаны и не были взяты под контроль. Разведка, отправленная двумя днями ранее, доложила о нескольких сотнях выживших мутантов, забившихся в штольни. Дерро – трусливые, деморализованные, лишённые шаманов после катастрофы на озере – на первый взгляд не представляли серьёзной угрозы. Зачистка нижних ярусов оценивалась в сутки работы для четырех сотен драугров. И вот тут разведка ошиблась. Дилаэль спустился проверить лично – он не доверял докладам подчинённых, когда расчеты расходились с результатом. Взял четверых саргтлин, мриггов для прикрытия и магический фонарь, дававший резкий голубовато-белый свет, от которого отбрасываемые тени казались живыми.

Двенадцатый ярус – казармы. Пусто. Топчаны, покрытые грибной тканью, стояли ровными рядами, неприбранные, но нетронутые. На одном лежала недоеденная миска каши – засохшая, покрытая тонкой коркой плесени, трёхдневной давности. Рядом – пара рабских цепей, разомкнутых. Не сломанных, а аккуратно открытых, явно подходящим ключом.

Тринадцатый – штольни. Инструменты лежали на полу: кирки, скребки, тачки для адамантиновой руды. Вагонетка стояла брошенной на рельсах в начале подъема, наполовину гружёная породой. Дилаэль провёл пальцем по рукояти кирки – холодная. Давно брошена. Но на рукояти – ни пылинки. Словно кто-то прошёл и тщательно обтёр каждую поверхность. Четырнадцатый – фермы. Грибные плантации, когда-то кормившие тысячи мутантов, стояли в полной темноте. Грибы росли – без присмотра они разрастались быстро, уродливые шляпки выпирали из субстрата, покрывая стены и потолок. Воздух был густой, тёплый, кисловатый. Но ни единого живого существа. Ни раба, ни дерро, ни крысы. Нижние ярусы были пусты.

Не просто пусты – вычищены. Ни тел, ни следов боя, и почти без брошенного имущества. Штольни, которые ещё три дня назад кишели мутантами, стояли тихие и чистые, как выскобленные лечебные покои Обители. Единственное, что осталось – запах. Тонкий, минеральный, похожий на привкус подземной воды, но с чем-то ещё – с чем-то, для чего Дилаэль не находил нужных слов. Не гниль, не плесень, не фаэрзресс. Скорее колючий, как воздух после грозового разряда, но с привкусом чего-то живого. Что-то чуждое. Что-то, чему не место в Подземье.

Он остановился на развилке между четырнадцатым и пятнадцатым ярусами и выпустил криомантический щуп – нить инея, скользящую по стене, как щупальце слепого монстра из подводных глубин. Щуп показывал температуру. Стены обычные, порода нормальной температуры, воздух на два градуса теплее обычного. Теплее. Внизу, в глубине, где должен был стоять холод заброшенных штолен, было теплее, чем на ярусах выше. Как будто что-то большое и живое согревало породу изнутри. Фаэрзресс – остаточный слой, который покрывал самое дно после взрыва озера – вёл себя странно. Прожилки светились неровно: ярче у пола, тусклее у потолка, будто что-то тянуло магическую энергию вниз. А тёмный слой, тот самый чужой след, о котором говорил Кельрак, пульсировал. Медленно, уверенно, как сердцебиение спящего великана.

Дилаэль не знал, что означает этот запах, но его тело ощущало скрытую угрозу – волоски на предплечьях встали дыбом, и инстинкт, обычно молчавший, зашипел: уходи. Конечно же он не ушел. Вместо этого отправил вторую разведгруппу дальше – четверых лучших следопытов, усиленных мриггами. Ожидание продлилось три часа. Дилаэль провёл их у входа на нижние ярусу, сидя на перевёрнутом ящике из-под грибного корма, и чистил магическое зеркало – трофей, добытый в пещерах шаманов дерро. Зеркало было скверной работы, мутное и капризное, но показывало то, что нужно, если знать, как направить свой взгляд. Криоманту, привыкшему работать с тонкими кристаллическими структурами, настройка давалась легко. Он водил пальцем по краю рамы, выравнивая фокус, и думал.

Двести двадцать четыре саргтлин начинали поход. Сто восемьдесят добрались до Отнорка. Из них тридцать погибли при штурме укреплений, ещё одиннадцать – на озере, когда ритуал Кельрака вышел из-под контроля и хлестнул волной по своим. Сто тридцать девять. Плюс тысяча шестьсот шестьдесят драугров – остатки некогда четырёхтысячной армии мертвецов. Плюс шестеро мриггов Яролила, из которых под рукой у Дилаэля сейчас были только три. Арифметика войны. Дилаэль прекрасно умел с ней жить. Он командовал мертвецами с тех пор, как Яролил – мёртвый, преданный, незабытый Яролил – впервые доверил ему отряд. Мертвецы не жаловались, не дезертировали, не просили жалованья. Они шли, куда скажут, и убивали, что покажут. Идеальные солдаты – если не считать того, что каждый из них когда-то был кем-то. Дилаэль не считал. Он давно перестал думать об этом.

* * *

Вернулись трое. Четвёртый – опытный, осторожный, прослуживший в Страже больше трех кругов – просто исчез. Ни тела, ни крови, ни следов борьбы. Как будто камень проглотил его. Мригг, сопровождавший группу, подтвердил: некромантическое чуть не показало совершенно ничего. Ни смерти, ни жизни. Следопыт просто перестал существовать в радиусе восприятия, как задутая свеча. Трое вернувшихся доложили кое-что похуже.

– Рабы, джаббук, – доложил старший, и его голос, обычно ровный, как натянутая струна, подрагивал. – В нижнем ярусе – рабы. Те самые, из ферм дерро. Люди, гоблины, пара дуэргаров. Около сотни. Они…

Он замолчал, подбирая слова. Дилаэль ждал. Он знал, что торопить разведчика – значит получить неточный доклад. А подобная недосказанность приведен к серьезным ошибкам.

– Они двигаются, – продолжил за него второй. – Все вместе. Одновременно. Как один… организм. Идут строем, но не военным, но органическим. Как стая рыб. Или как пальцы одной руки.

– Глаза, – добавил третий. Этот был моложе, с коротким шрамом на скуле – след от обвала, а не от вражеского клинка. – У всех одинаковые глаза. Пустые… Нет, не столько пустые, сколько заполненные. Но не ими. Чем-то… одним. Одним и тем же.

Дилаэль выслушал, не перебивая. Обдумал. Оценил. Рабы, лишённые воли. Синхронное движение. Исчезновение следопыта без явных следов магии. Запах – чужой, минеральный. Всё складывалось в картину, которую он видел однажды, давно, в учебных свитках Яролила. Свитках, которые его наставник хранил отдельно, за двойным запором, и давал читать только тем, кому доверял. Хаззак. Пожиратели разума. Дети Глубин. Потом задал единственный вопрос:

– Направление движения?

– Вверх. К нам.

* * *

Он принял решение меньше, чем за минуту. Не потому, что решение было простым – потому, что Дилаэль не позволял себе тратить лишнее время на решения срочной задачи. Минута – это шестьдесят секунд, за которые враг проходит шестьдесят шагов, ловушка срабатывает трижды, а плохо выстроенная оборона рассыпается окончательно. Яролил учил думать до того, как перед тобой в полный рост встанет упущенное время и отсутствие выбора.

Нижние ярусы нужно было отсечь. Завалить проходы, поставить драугров в оборону. Не атаковать, а наблюдать. Отправить вестника к Кельраку – срочно, бегом, без остановок. Все живые саргтлин – наверх, к «Вирму», в состояние походной готовности. Мригги – на наблюдение, три точки, перекрёстный контроль. Он раздавал приказы коротко, без объяснений. Джаббук-саролс не нуждались в объяснениях – они нуждались в чёткости. Дилаэль всегда командовал именно так. Триста драугров уже работали – таскали камни, валили подпорки, громоздили баррикаду. Мёртвые руки не уставали, мёртвые спины не ломались. За час завал вырос до потолка – три тонны породы, спрессованные так плотно, что крыса не пролезла бы. Дилаэль добавил слой льда – своего, криомантического, – и камень покрыл стеклянный блеск. Сколько-то времени они выиграют. Он не обманывался лишними надеждами. Если то, что ждало внизу, было тем, что он думал – завал задержит это на несколько часов, не более. Он остался у заваленного прохода, наблюдая через магическое зеркало.

Зеркало показывало нижний ярус в тусклом зеленоватом свете – остаточное свечение фаэрзресс, впитавшегося в стены после катастрофы на озере. Рабы стояли перед завалом. Сотня существ – людей, гоблинов, дуэргаров – стояли в полной тишине, плечом к плечу, и смотрели на камни, перегородившие проход. Их лица были одинаково пустыми, одинаково спокойными. Никто не шевелился. Дышали они, однако, синхронно, одновременно, как единый организм. Грудные клетки поднимались и опускались в такт – вдох, пауза, выдох, пауза. Идеальный ритм. Нечеловеческий. Дилаэль наблюдал, считая время. Минута. Две. Пять. Десять. Рабы стояли. Не уходили, не шевелились, не пытались обойти. Просто стояли и смотрели – если можно назвать это «смотрели». У них были глаза, но за глазами не было ничего. Пустые окна в пустой дом. На пятнадцатой минуте один из них – человек, крупный, со шрамами раба на запястьях – поднял руку. Следом и остальные подняли руки. Одновременно. Одинаковым жестом. Девяносто девять рук вверх, как единый механизм. Камни завала дрогнули. Не от физической силы – от чего-то другого. Дилаэль увидел в зеркале мерцание – тусклое, на грани видимости, не столько магическое, сколько психическое.

Энергия, направленная через сотню разумов одновременно, как через сотню линз, фокусирующих свет в одну точку. Завал – тонны породы и слой криомантического льда – сдвинулся на ладонь. На две. На три. Лёд треснул. Именно треснул, как от удара. Дилаэль это почувствовал – его магия, его лёд, его воля – и она ломалась не от обычной силы, а от чего-то, что вообще не должно было взаимодействовать с магией. Психическая волна не разрушала плетения – она проходила сквозь них, как вода через сито, и давила на камень напрямую, минуя чары. Неуязвимость для магии. Ещё один признак в топку сформированной уверенности. Ещё одно подтверждение. Дилаэль отдал приказ. Двести драугров, стоявших за завалом, подняли арбалеты. Мригги выстроились позади – три тёмных силуэта, парящих в полумраке, как тени забытых кошмаров. Живые саргтлин отступили за вторую линию – туда, где начинались верхние ярусы и откуда, в случае плохого развития событий, можно было бежать к «Вирму».

Когда камни рухнули, рабы хлынули в проход – не бегом, не строем, а потоком, как вода через трещину в плотине. Драугры открыли огонь. Болты прошивали тела насквозь – люди падали, гоблины падали, но те, что оставались на ногах, не останавливались. Они шли по телам своих, и на их лицах – ни боли, ни страха, ни ярости. Только пустота. Только та же минеральная, нечеловеческая безмятежность, с которой они стояли перед завалом. Мригги ударили – некромантическая волна, обычно парализующая всё живое в радиусе действия. Три мригга одновременно – это сила, способная остановить отряд бывалых воинов, заставив их тела заледенеть, а сердца – замереть на три удара. На дерро, на людей, на любую живую плоть волна действовала безотказно. Рабы ее совершенно не заметили. Их тела были живы, но разумы – нет. Они словно принадлежали кому-то другому, и это другое совершенно не боялось нежити и смерти. Это другое, вероятно, знало о нежити больше, чем сама нежить знала о себе. Драугры переключились на мечи. Бой в тоннеле всегда тесный, грязный и бессмысленный. Мёртвые рубили живых, живые лезли на мёртвых, и всё это происходило в абсолютной тишине, потому что ни одна из сторон не кричала. Мёртвым нечем кричать. А рабам – незачем. Дилаэль смотрел на молчаливый, но яростный и несколько механический бой и думал.

Рабов – сотня. Драугров – двести. Размен один к одному, если рабы не умеют сражаться. Один к трём, если умеют. Они не умели, но лезли вперед с голыми руками, зубами, телами, жертвуя собой с механической готовностью, как живые снаряды, как таранные болванки из мяса и кости. Один раб вцепился зубами в предплечье драугра и не отпускал, даже когда мёртвый клинок отсёк ему голову – челюсти разжались только через двенадцать секунд. Дилаэль засёк. Через двадцать минут боя на полу лежали девяносто три трупа. Семеро рабов отступили обратно на нижний ярус – организованно, а не в панике. Все семеро одновременно, развернувшись спиной к драуграм и уходя размеренным шагом, как будто бой был всего лишь репетицией, и дирижёр дал отмашку «довольно». Потери драугров – сорок один. Потери живых саргтлин отсутствуют. Приемлемо, подумал Дилаэль. Соотношение два к одному в пользу обороны. Для мёртвой пехоты против безоружных рабов – плохо. Очень плохо. Рабы не имели ни оружия, ни навыков, ни магии – только массу тел и полное отсутствие инстинкта самосохранения. И всё равно размен – два к одному. Его руки, обычно неподвижные, чуть дрожали.

Это была не армия. Не отряд. Не осознанное сопротивление. Это была проба. Кто-то – далёкий, огромный, нечеловечески терпеливый – послал сотню рабов посмотреть, что произойдёт. Как ребёнок кидает камешки в воду, чтобы измерить глубину. Что будет, когда он кинет валун? Дилаэль приказал вновь утроить завал, только намного больший. И далее ждать.

* * *

Ожидание – это тоже тактика. Яролил говорил: ждать можно по-разному. Можно ждать, как ждёт жертва – сжавшись и закрыв глаза от неизбежности и ужаса. А можно ждать, как ждёт охотник – неподвижно, но с натянутой тетивой. Дилаэль ждал именно как охотник. Он расставил наблюдателей на всех уровнях – живых, а не мёртвых, потому что мертвецы не чувствовали то, что нужно было почувствовать. Три мригга висели на ключевых точках, сканируя эфир на предмет магической активности. Криомантические ловушки – замораживающие петли, вплетённые в камень – Дилаэль поставил лично, на каждом проходе в нижние ярусы. Задержат кого угодно, а каждая секунда задержки – это выигрыш в инициативе.

Между делом он занялся тем, чему его учили – оценкой противника. Хаззак. Иллитиды. Пожиратели разума. В свитках Яролила они описывались скупо – не потому, что об этих паразитах мало знали, а потому, что те, кто узнавал достаточно много, обычно не возвращались, чтобы рассказать подробности. То, что было известно, укладывалось в несколько тезисов. Первое: они контролировали разумы. Не магией, а псионикой. И разница была принципиальной. Магию можно было развеять, заблокировать, перенаправить. Псионика обходила все защиты, потому что она работала не с арканными плетениями – она была давлением, прямым и грубым, как кулак в лицо, только вместо лица – рассудок. В Лодиас было недостаточно развита псионика. Ни у кого из известных Дилаэлю разумных видов псионика не была развита достаточно для противодействия хаззак.

Второе важное: центр коллективного разума этих паразитов или улитаррид, или старший разум. Тот самый координатор. Все рабы, все захваченные бехолдеры, все низшие твари – пальцы его рук. Убей улитаррида или старший разум, и коллективный разум колонии рассыплется. А если не справишься, то колония будет расти, подчиняя всё, до чего дотянется. Бесконечный, ненасытный, как зараза, распространяющаяся по живой ткани.

Третье – и это Яролил подчёркивал особо – хаззак были очень терпеливы. Не в человеческом, не в эльфийском смысле слова. Улитаррид мог ждать столетиями. Мог десятки кругов выращивать колонию в глубинах, ни разу не показавшись на поверхности, а потом ударить – тихо, неотвратимо и всепоглощающе. Любые другие разумные виды были для них только пищей и ресурсом, не более.

* * *

Ночь – весьма условное понятие, потому что в Подземье время отмерялось не солнцем, а внутренними часами – прошла в ожидании. Дилаэль не спал. Он стоял у зеркала, наблюдая, как чёрное пятно на нижних ярусах растёт. Медленно, неумолимо – оно поднималось ярус за ярусом, заполняя коридоры, которые ещё утром были пустыми. К полуночи чёрная зона достигла пятнадцатого яруса. К рассвету – четырнадцатого. Зеркало показывало в красном спектре: рабы. Но уже не жалкая сотня, а намного больше. Откуда? Дилаэль знал ответ, и ответ ему совершенно не нравился. Координатор не просто привёл их из глубины. Он подчинил их. Каждый дерро, каждый раб, каждое живое существо, которое спряталось на нижних ярусах в штольнях три дня назад было найдено, подчиненно и добавлено к общей массе подконтрольных особей.

На вторую ночь рабы вернулись. Уже не сотня, а больше четырех сотен.

Дилаэль наблюдал через зеркало, как они заполняли нижний ярус – молча, организованно, занимая позиции с точностью, которой позавидовала бы любая регулярная армия. Люди, гоблины, дуэргары, несколько мутировавших дерро – все с одинаковыми пустыми глазами, все дышащие в такт. Среди них двигались существа покрупнее – трое бехолдеров, уродливых, покрытых наростами, с десятками глаз на ножках. Бехолдеры судя по всему были частью колонии изначально, рождённые в ней или захваченные так давно, что очевидная разница стёрлась.

Бехолдеры. У хаззак. Дилаэль позволил себе две секунды, чтобы осмыслить увиденное. Бехолдеры были опасны сами по себе – каждый глаз на ножке стрелял лучом, и лучи были разными: парализующий, умертвляющий, разлагающий, телекинетический. Под контролем хаззак бехолдер становился живой артиллерийской батареей с идеальным наведением. Три батареи. Четыреста пехотинцев. И это – только то, что видно.

Ему это совершенно не нравилось. Дилаэль отдал приказ: все живые – к «Вирму». Тихо, без паники, с личным имуществом. Эвакуация начинается немедленно. Драугры держат завалы до последнего. Джаббук-саролс Иннавирт, старший после Дилаэля, подошёл и тихо спросил:

– Отступаем?

– «Отступаем» предполагает, что нас преследуют. Пока – не преследуют, и мы отходим на другие позиции

– А когда они начнут?

Дилаэль не ответил. Потому что очевидный ответ был «скоро», а хороший командир не произносит вслух очевидные вещи.

* * *

Вестник добрался до Кельрака за полдня. Полукровка принял вестника в верхней пещере у своего штаба. Вестник – молодой саргтлин с серым от страха лицом – выпалил доклад в три минуты и замолчал, тяжело дыша. Чародей выслушал молча, и его магическое чувство заработало со всей доступной силой. Он уже тянулся мысленно вниз, через ярусы, через породу, пытаясь нащупать то, что описывал Дилаэль. Посох в руке загудел – череп лича среагировал на псионическую вибрацию, зелёный огонь в глазницах мигнул и сменил цвет на фиолетовый. Сущность внутри черепа – обычно бормочущая, вялая, подавленная – вдруг замерла. Как мышь, учуявшая кошку. Книга Полкотела, лежавшая на рабочем столе, внезапно покрылась разводами инея.

– Там внизу точно колония. И там улитаррид. Тот Старший. Тот самый, чье щупальце в лице ученика я отрубил в городе.

Они сидели в верхнем лагере – на площадке у входа в один из боковых тоннелей, ведущих к каньону, где ждал «Вирм». Кельрак, Маята, Бинзир, Синаэ. Дуга стоял у стены, скрестив руки, и молчал – но его молчание казалось тяжёлым, как молчание воина, который уже давно и всё понял.

– На этот раз ты говоришь без малейшего сомнения, – заметил Бинзир. – На чём держится твоя уверенность?