Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Глава 21

Глава 21. Врата миров

Хронология: тот же день. Врата миров.

Иногда реальность не гнётся, не дрожит и даже не предупреждает заранее иными мистическими проявлениями – она просто трескается. Буквально, без всякой метафоры, как трескается под ударом лёд, как лопается закалённое стекло, когда в нём накапливается слишком много скрытого напряжения. Кельрак чувствовал это с пугающей ясностью. Магическое зрение, обострённое до боли, показывало мир уже не цельным, а расходящимся по шву, когда контуры предметов двоились, пространство пульсировало, словно камень каверны одновременно пытался остаться собой и стать чем-то совершенно иным. На один удар сердца всё вокруг сделалось красным, потом белым, потом лишилось цвета вовсе – и в этом бесцветии он понял, что стоит на самом краю того, что другие маги назвали бы невозможным. Навь.

Боль пришла не острой вспышкой, а тупой, всеобъемлющей тяжестью, разлитой по костям, суставам, мышцам и каждой жиле, будто тело решили переплавить целиком, даже не потрудившись сперва вынуть из него душу. Из носа потекло горячее. Руки были заняты: правая сжимала посох, и адамантин вибрировал так, что ныли кости ладони, а левая держала книгу, и светились уже все страницы разом, словно каждая буква была написана расплавленным серебром. Рот произносил слова ритуала, и слова эти уже не принадлежали ему – они были старше эльдари, старше казалось фаэрзресс, старше самого Хар'Олот, принадлежали языку тех, кто впервые нашёл швы между мирами и, найдя, решил их распороть. Ты умрёшь. Не вопрос, а голая констатация фактов. Лич знал цену заёмной силы лучше, чем кто-либо, ведь он сам когда-то пытался использовать её, и она убила его. Точнее – убила то, что было смертного в нём, оставив нежить, голодную тень, запертую теперь в адамантиновом посохе и старом черепе. Ты умрёшь, и я освобожусь. Меня это устраивает.

– Нет, – мысленно выдохнул Кельрак между словами ритуала. – Ты будешь служить мне еще долго. Служить, пока остатки твоих костей не рассыплются пылью.

Сущность помолчала всего на мгновение, которое показалось бы часом.

Потом – с неохотой, с ворчанием, с тем угрюмым подчинением, которое Кельрак вколотил в неё при ковке: «Ритуал. Держу.» Ритуал заёмной силы был последним средством – это он знал и прежде, из отрывочных описаний в хрониках, из предостережений Яролила, из скупых строк «Свода боевых ритуалов», который он прочёл ещё учеником. Маг, произносящий слова белбау унс'аа йорн, открывал себя – полностью, без остатка – потокам энергии, пронизывающим мироздание, и позволял им течь через своё тело, как вода течёт через трубу. Цена высока, ведь часто эта труба попросту сгорала, не выдержав нагрузки. Маг, использовавший ритуал, либо умирал, либо терял дар, либо – в редчайших случаях – выживал, но ломался, как перегоревший предохранитель. Яролил рассказывал о троих, кто попробовал за последнюю тысячу лет. Двое мертвы. Третий остался жив, но сидит теперь в подвале Обители и разговаривает с потолком.

Кельрак не был обычным магом. Его грубая магия – родственная фаэрзресс, родственная самой ткани реальности – совершенно точно не была какой-то там «трубой». Она была руслом. Живым, гибким, привыкшим к неукрощённым потокам, к хаотическим всплескам, к тому, что другие маги называли «нестабильностью» и чего боялись, а он – со временем приручил и заставил работать. И когда заёмная сила хлынула в него, русло не столько сгорело, сколько расширилось, вздулось, затопив берега, но выдержало. Как река в паводок – страшная, мутная, сносящая деревья и мосты, но всё ещё река, а не море.

Третий алмаз лопнул. Осколки впились в ладонь, и кровь смешалась с адамантиновой пылью, и посох принял эту смесь, как принимает жертву алтарь. Зелёный огонь в черепе вспыхнул – ярче, чем когда-либо – и Кельрак почувствовал, как сущность лича встала между ним и потоком заёмной силы, приняла на себя удар, который убил бы его в следующую секунду, и перенаправила энергию – не наружу, а вглубь, в структуру ритуала, в формулу из книги Полкотела. Впервые за всё время их вынужденного симбиоза лич помог ему добровольно. Кельрак мимоходом подумал, что три алмаза – это арифметика Синаэ. Она знала. Она всегда знала. Она привела его сюда, к этому мгновению, к этому числу – три, не два и не четыре, потому что два было бы мало, а четыре не нашлось бы в запасах Отнорка.

Вокруг него продолжался бой – далёкий теперь, как будто отделённый стеклом. Кельрак слышал его краем сознания: лязг металла, крики, мокрый хруст, с которым топор Дуги входил в чужую плоть – ритмичный стук-хруст, стук-хруст, невозмутимый, как метроном. Дилаэль командовал – коротко, безжалостно, расставляя оставшихся саргтлин между Кельраком и роем. Живой щит. Мёртвый через минуту, но – щит. Маята стреляла – методично, как всегда, отсчитывая болты: семнадцать, шестнадцать, пятнадцать. Бинзир, бескровный от усталости, держал последний иллюзорный барьер, заставляя часть рабов биться с пустотой. Мригги скользили над головами, как чёрные птицы, и их некромантическое касание гасило жизнь в рабах, подступающих волнами. Рита, белая как мел, одной рукой чертила руны на полу вокруг Кельрака – защитный круг, импровизированный, кривой, но работающий. Другая рука висела – сломанная, распухшая, бесполезная. Но Рита продолжала, потому что это было единственное, что она умела, и единственное, что имело смысл. Восемь детей саргтлин жались к стене за её спиной. Они не плакали. Дети Подземья учились молчать раньше, чем говорить, но их глаза – огромные, тёмные, привыкшие к вечному мраку – были распахнуты так широко, что белки светились в полутьме каверны.

А Синаэ лежала на камне, укрытая свёрнутым плащом, и Кельрак видел её краем магического зрения – тускло мерцающий силуэт, серый, едва заметный, как угольки, засыпанные пеплом. Жива. Но далеко. Так далеко, что казалось – протяни руку, и пальцы пройдут насквозь, как через дым. Книга светилась в его левой руке. Не переплёт, а сами страницы, каждая буква, каждый символ. Весь текст, все зашифрованные строки, ставшие читаемы в момент, когда Синаэ сказала «книга» и упала – теперь сияли ровным молочно-белым светом, отчётливые и ясные, будто шифр был не шифром, а просто слоем пыли, который сдуло ветром. Формулы межпланарных переходов, которые он в последние дни пытался расколоть, как упрямый замок, теорема Ильварра о сжатии пространства, практические следствия и поправки, внесённые неизвестным автором на полях – всё это соединилось в единую картину, и Кельрак увидел то, что автор книги видел тысячелетия назад. Пространство – не расстояние. Пространство – это ткань. В ткани есть швы. Швы можно распороть. Формулы книги давали только принцип разрыва. Направление же задавали живой якорь Синаэ и его собственный, почти звериный поиск слоя, свободного от фаэрзресс и ментальной власти роя.

Улитаррид чувствовал ритуал. Чародей ощущал это – направленное, сфокусированное внимание существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней. Древний пожиратель мозгов смотрел на то, что делал Кельрак, и впервые за века не понимал. Не магия. Не псионика. Не некромантия. Нечто иное – нечто, что ломало саму структуру пространства, не подчиняясь ни одной из известных улитарриду классификаций. Он попытался остановить ритуал – направил третью волну рабов, сотню тел, бегущих по телам павших, карабкающихся друг по другу. Живые снаряды, мясо, кинутое на стену. Дилаэль остановил их. Одним словом. Криомантический аркан, седьмой круг – всё, что у него было – превратил первые три ряда в ледяную стену. Рабы за ней навалились, ломая замёрзшие тела. Лёд треснул. Дилаэль отступил на шаг, вытер кровь с губы – свою, не чужую, ведь такова цена неподготовленного заклинания – и спокойно обнажил меч.

– Рита, – велел он. – Забери детей за круг. Сейчас.

Бехолдеры – уцелевшие два – развернули антимагические конусы на Кельрака, пытаясь погасить ритуал. Конусы не сработали. Заёмная сила не была магией в привычном смысле. Она была старше магии, фундаментальнее, как фундаментальнее кирпичей тот камень, из которого их обжигают. Антимагический луч прошёл сквозь ритуал, не задев его, и угас в стене. Он распорол шов. Не заклинанием и не арканной формулой – волей, усиленной грубой магией, стабилизированной посохом, направленной книгой. Он вложил всё, что имел, всё, чем был – двадцать лет учёбы, десятки лет экспериментов, годы страха и три декады войны – в одно движение, в один удар, в одну линию, проведённую поперёк реальности. Трещина в мироздании – одна, главная, ослепительная – разошлась от пола до потолка каверны. И шире. И дальше. Она пронзила камень, породу, целые пласты подземного мира, как нож пронзает масло, и в её сердцевине распахнулось нечто, для чего не было слова ни на одном из языков, известных Кельраку. Не портал даже: через порталы ходят, как через двери. Это была дыра в стене, которая обнажила само отсутствие стены.

Сквозь трещину хлынул свет. Не ссун-свет, не магическое свечение, не холодный голубой отблеск фаэрзресс. Настоящий, живой, золотой свет – густой, плотный, почти осязаемый, от которого у каждого илитиири в каверне обожгло сетчатку мгновенно и беспощадно. Саргтлин закрыли глаза руками. Бинзир отшатнулся. Даже Дуга зажмурился – но не остановился, продолжая бить топором вслепую, по памяти, по инерции, которая заменяла ему зрение. Из трещины доносились звуки – не грохот, не рёв, а что-то тихое, ритмичное, похожее на шёпот. Ветер. Он вспомнил это слово из книг. Ветер, несущий с собой запахи далёких мест. Настоящий вольный ветер, который в Подземье не существовал. И вместе с ветром – тепло. Живое, влажное, пахнущее чем-то растущим, чем-то зелёным, чем-то, что тянется к свету, а не прячется от него.

Улитаррид – древний, огромный, повелитель роя – дрогнул. Не от света. Свет сам по себе не мог испугать существо, прожившее эпохи в темноте. Его ментальное давление, заливавшее каверну плотным, удушающим покрывалом, словно ударилось о стену – невидимую, непроницаемую стену иного мира, иных законов, иного эфира. За трещиной было пространство, в котором его власть не действовала. Именно не действовала, как не действует ключ от одного замка в другом. Чужой мир, чужой эфир, чужие правила. Он отступил. Впервые за столетия. Впервые в жизни, которую измерял не годами, а эпохами. Впервые с того момента, как его сознание пробудилось в глубинах, далеко под Отнорком, в каменной колыбели, куда не проникал ни свет, ни звук, ни чужая мысль. Отступил, потому что за трещиной было нечто, чего даже он не мог поглотить. Нечто, что поглощало само – не разумы, а тьму, выжигая её золотым светом, как выжигают каменную гниль. «Что ты сделал?» – голос в голове Кельрака был полон не гнева, а изумления. Чистого, незамутнённого изумления существа, привыкшего знать всё. «Дверь», – ответил Кельрак. – «Я открыл дверь».

Рой замер. Все разом – сотни рабов, застывших на полушаге. Ментальное давление схлынуло – не ушло, но отпрянуло, как отпрыгивает хищник, неожиданно обжёгшийся о добычу. Бехолдеры закрыли свои многочисленные глаза и опустились на камень, как сдувшиеся шары. На мгновение – на одно, краткое, невесомое мгновение – каверна стала тихой. Кельрак обернулся. Одно мгновение – последнее – чтобы увидеть каверну: трупы, кровь, лёд, тела тех, кто не дождался. Увидеть Маяту, закинувшую арбалет за спину и подхватившую на руки ребёнка саргтлин – чужого ребёнка, серого, молчаливого, смотрящего на свет огромными глазами. Увидеть Дугу, вставшего рядом с Маятой, как всегда – молча, плечом к плечу, топор в одной руке, в другой – ещё один ребёнок.

На этот краткий вдох реальность вспомнила, что существует не только Хар'Олот, не только Тень, не только рой и мёртвый город за спиной. Есть ещё свет, воздух, открытое пространство и миры, где камень не давит сверху на плечи. Для илитиири это было почти кощунством. Но для бегущих от смертельной опасности – шансом.

– Туда, – приказал Кельрак, кивнув на трещину. – Все. Сейчас.

Дилаэль не спросил куда. Не спросил зачем. Он посмотрел на свет, посмотрел на рой, посмотрел на своих – живых, мёртвых, раненых – и принял решение за полвздоха.

– Колонна. Раненые в середине. Мригги – арьергард. Ходу.

Саргтлин двинулись – слепые, обожжённые светом, спотыкающиеся о тела – но двинулись, потому что Дилаэль приказал, а Дилаэль не отдавал приказов, которые вели в худшую из возможных смертей. Бинзир шёл, поддерживая Горрука – раненого, тяжёлого, бормочущего ругательства на трёх языках. Рита вела детей, считая головы: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Все. Кельрак поднял Синаэ. Левая рука – посох, правая – её тело, прижатое к груди, лёгкое, как пустая оболочка. Мёртвый ли'риюс остался на камне позади. Книга Полкотела – в кармане, уменьшенная, ещё тёплая. Всё, что у него было. Всё, что осталось. Он шагнул в свет последним, не считая мриггов. Два чёрных силуэта развернулись к рою и замерли – последняя стена между прошлым и будущим. Они не могли пройти – или не захотели. Мёртвые привязаны к миру, в котором умерли, и их нити не тянутся за пределы ткани бытия. Свет принял его.

* * *

Падение. Вбок. Или вперёд. Или во все стороны одновременно. Или ни в одну из них – слово «направление» потеряло значение, как теряет значение слово «тяжёлый» в невесомости. Тело обрело невесомость, но не ту, что приходит от левитации – привычную, контролируемую, с ясным ощущением верха и низа. Эта невесомость была абсолютной, тотальной, стирающей саму идею опоры. Пространство вокруг превратилось в калейдоскоп. Слои. Пласты. Мембраны реальности, мелькающие мимо, как страницы книги, которую листает ветер. Кельрак видел их магическим зрением – десятки миров, сотни плоскостей, бесконечные вариации одной и той же вселенной, отличающиеся деталями, цветами, запахами. В одном – огонь, сплошной, от горизонта до горизонта, и существа, живущие в пламени, как рыбы живут в воде. В другом – лёд, кристаллический, поющий на частотах, от которых лопались бы барабанные перепонки. В третьем – ничего, совсем ничего, только белизна, бесконечная и равнодушная, как лицо бога, которому всё безразлично. Четвёртый мир был полон воды – тёплой, солёной, тёмно-зелёной – и в воде плавали огни, похожие на ли'риюсы, только больше, гораздо больше, размером с корабль.

Один из слоёв – далёкий, тусклый – мелькнул серым, знакомым, и Кельрак узнал: Теневой план. Эхо его мира, зеркало без амальгамы. А за ним – ещё один, багровый и дышащий, пахнущий серой и кровью. Бездна. Даже отсюда, из межпланарного падения, она тянула к себе, как тянет к краю пропасти, и Кельрак отвернулся, инстинктивно, всем телом, как отворачиваются от костра, к которому подошли слишком близко. Теорема Ильварра оказалась верна. Пространство – ткань. Швы – планы бытия. Он шёл вдоль шва, не вперёд и не назад, а поперёк, через слои, которые никогда не были предназначены для живых существ. Книга Полкотела дала познать формулу высшей магии, которая больше похожа на чудо, чем на науку. Посох стабилизировал прохождение. Заёмная сила – толкнула. Но выбрать направление, точку выхода – этого он не мог. Ни один маг, ни один ритуал не позволял контролировать межпланарное падение, потому что планы бытия не были дорогами с указателями – они были океаном, в котором плывущий подчинён течению. Если только у плывущего нет компаса. Синаэ.

Он не знал – и не мог знать – была ли она в сознании там, глубоко, за стеной комы, за ментальной пустотой, в которую загнал её удар улитаррида. Но её тело, прижатое к его груди, было тёплым – теплее, чем должно быть тело в коме. И тепло это – едва ощутимое, пульсирующее, живое – казалось ему ориентиром. Словно дар пророчицы, даже раздавленный, даже замолчавший, продолжал работать – не словами и не видениями, а теплом. Направлением. Указанием «сюда». Вокруг – люди. Илитиири. Черти. Всех затянуло в разлом, как затягивает водоворот. Дилаэль летел рядом, прижав к груди меч и сохраняя то каменное самообладание, которое, казалось, не отпускало его даже здесь. И все же на его каменном лице впервые было написано нечто, похожее на удивление. Бинзир кувыркался чуть дальше, окружённый остатками иллюзий – они лопались одна за другой, как мыльные пузыри, не выдерживая давления чужого эфира, и иллюзионист впервые за долгие годы был словно голым, без масок, без покровов иллюзий. Маята держалась за Дугу. Не за его руку – за ремень, перекинутый через плечо. А Дуга держался за топор. Ребёнок на руках Маяты зажмурился и обхватил её шею – молча, крепко, как хватаются за единственную опору в мире, который рушится.

Рита – Кельрак увидел её – прижимала к себе сразу двоих детей одной рукой, а второй рукой – сломанной – всё равно пыталась чертить в воздухе руну стабилизации. Руна не складывалась, рассыпалась, но Рита продолжала. Потому что это было единственное, что она умела. И единственное, что имело смысл. Он же все думал о Синаэ. Не о её коме, не о будущем. Он думал о том дне, декады назад – тысячу лет назад, хотя казалось – вчера, – когда она сидела за столом в лунном зале ресторана и разбрасывалась искрами, возмущаясь, что отец хочет сделать из неё боевого мага. «Лучше бы он надоедал мне наследниками», но сказала она тогда, и они оба смеялись, и луна – иллюзорная, чуть дрожащая, сотворённая его руками – висела над их головами, и всё было просто, и понятно, и правильно, и война была далеко, и переворот не случился, и Яролил был жив. Синаэ на его руках была тёплой. Это казалось важнее всего остального.

* * *

Падение замедлилось. Слои реальности перестали мелькать и начали сгущаться – один из них, ярче и плотнее остальных, притягивал их к себе, как магнит притягивает железо. Он был – Кельрак не мог подобрать слова – зелёным. Ощущением. Живым. Тёплым. Пахнущим чем-то, чему он не знал названия, но что заставляло лёгкие расширяться, а сердце – биться чаще. Этот слой не был случаен. Книга выбрала его – те формулы, что сгорели на страницах, задали вектор. Или Синаэ, в последний миг перед комой, когда она раскрыла дар целиком, увидела именно это будущее из тысяч возможных и направила их сюда – мягко, неощутимо, как направляют течение реки, сдвинув один камень на дне. Удар. Мягкий, как падение в воду. Тело обрело вес. Пространство обрело направление – верх, низ, стороны. Под ногами – что-то мягкое, живое, шуршащее, прогибающееся под тяжестью тела. Трава. Кельрак упал на колени, не выпустив ни Синаэ, ни посох. Колени впечатались в землю – мягкую, влажную, рыхлую, так непохожую на камень, к которому привыкли его суставы. Земля пружинила. Земля была живой. Он открыл глаза – хотя и не помнил, когда закрыл их – и увидел небо.

* * *

Небо. Он знал это слово. Читал его в книгах, в фолиантах по солнечной магии, в «Описании поверхности» эльдарского географа Тиллинэрра, чей труд хранился в запечатанном хранилище библиотеки Обители. Видел на рисунках – неуклюжих, неточных, сделанных теми редкими илитиири, которые бывали наверху и возвращались с обожжёнными глазами и расшатанной психикой. Слышал описания от Полкотела, который родился на поверхности и иногда, после третьей трубки, рассказывал о ветре, о дожде, о траве, и его голос менялся – становился мягче, тише, и в глазах полурослика появлялось нечто, чему Кельрак завидовал, не понимая этого. Но знать и видеть – разные вещи. Разница между ними оказалась такой же, как разница между описанием огня и ожогом.

Небо было огромным. Нет – огромным было не то слово. Подземный чародей прожил жизнь в пространствах, ограниченных сводами: самая высокая каверна, которую он видел, поднималась на сотни локтей, и это считалось чудом. Здесь потолка не было вовсе. Совсем. Пространство уходило вверх без конца и предела, синее – не ультрамариновое, как глаза Синаэ, а другим синим, светлым, прозрачным, разбавленным белизной, и не заканчивалось нигде. Мозг отказывался принимать бесконечность, и Кельрака на мгновение охватило головокружение – не физическое, а какое-то первородное, мировое, то самое, которое настигает, когда привычная картина мира рушится не по краям, а целиком. В небе висело нечто. Яркое. Ослепительное. Невозможно яркое – жёлто-белое, раскалённое, от чего глаза заслезились мгновенно. Солнце. То самое, к которому он стремился, как стремятся к недостижимой мечте, не надеясь увидеть. Он увидел. И оно обожгло его, как обжигает правда, когда мечта перестаёт быть мечтой и становится реальностью, которую надо еще суметь выдержать.

Тело напомнило о себе – резко, больно, без предупреждения. Руки дрожали. Во рту стоял вкус меди. Кровь засохла на подбородке, склеив губы. Позвоночник гудел, как перетянутая струна. Цена ритуала оказалась высока. Он ещё не знал, сколько заплатил, – узнает позже, когда попытается использовать магию и обнаружит, что русло, расширенное заёмной силой, так и не вернулось в прежние берега. Вокруг него – тела. Живые: стонущие, кашляющие, ослеплённые светом, ощупывающие землю руками, как слепцы. Кто-то плакал. Не ребёнок – взрослый саргтлин, боец, прошедший Саргх, Отнорок и бой с роем, лежал на траве, закрыв лицо руками, и плакал, потому что мир без потолка оказался страшнее улитаррида. Фаэрзресс не было. Совсем не было. Впервые в жизни каждого илитиири здесь отсутствовал привычный фон, неслышный шум, сопровождавший их с рождения. Пустота. Оглушающая, как тишина после взрыва. Насекомые. Кельрак услышал их раньше, чем увидел: мелкое жужжание, стрёкот, шелест крыльев. Что-то крошечное и пёстрое пролетело мимо лица, и он отшатнулся, прежде чем понял, что это не угроза. Бабочка. Маленькое крылатое существо, безобидное, красивое, живущее на свету.

Бабочка села на руку Синаэ – на ту, что лежала безвольно, серую, с длинными пальцами – и замерла, сложив крылья. Жёлтые, с чёрной каймой. Дилаэль поднялся первым. Разумеется, подумал Кельрак. Криомант поднимется первым даже в разрушенном мире, даже после падения сквозь планы бытия. Потому что Дилаэль – почти как заводная машина гномов, а машина не упадет, пока не кончится завод. Его лицо вернуло привычную каменную маску, но глаза – те самые, синие, как глубоководный лёд – были шире, чем обычно.

– Другой мир. Другой план.

– Сколько?

Вопрос не нуждался в уточнении. Дилаэль считал выживших. Всегда считал выживших. Вот и сейчас он молча развернулся и пошёл считать. Его силуэт – высокий, прямой, в измятом доспехе, с инеем на манжетах даже здесь, даже на солнце – двигался между лежащими телами, и от его присутствия живые поднимались. Не потому, что он приказывал – потому что командир на ногах означает, что ещё не всё кончено. Книга Полкотела лежала рядом, раскрытая. Её страницы – все до единой – были чисты. Пусты. Текст, шифры, рисунки – всё исчезло, израсходованное, отданное ритуалу, сгоревшее, как дрова в печи. Книга исполнила своё назначение и выгорела до белой пустоты. Он закрыл её бережно, как закрывают глаза умершему другу, и положил в карман. Пустая книга всё ещё оставалась книгой. И кто знает, что появится на её страницах в новом мире. Посох стоял, воткнутый в землю. Череп лича потух – зелёный огонь погас, алмазы рассыпались в пыль. Сущность внутри замолчала. Просто замолчала, как замолкает зверь, попавший в незнакомую среду.

Лич боялся уже не улитаррида, а света. Боялся мира, в котором его вид магии – некромантия, тень, холод – был чужероден, как рыба чужеродна пустыне. И потому молчал. И Кельрак, неожиданно для себя, ощутил к этому молчанию нечто, похожее на благодарность.

* * *

Синаэ дышала. Тихо. Ровно. Глубже, чем в каверне. Здесь – на траве, под солнцем, в воздухе, лишённом фаэрзресс – нить ее жизни чуть-чуть окрепла. Стала верёвкой. Её лицо – серое от усталости, осунувшееся – разгладилось, и на нём проступило что-то похожее на покой. Не смерти покой – тот был пустым, безразличным. Но этот новый покой был живым. Как сон. Глубокий, целительный, из которого она когда-нибудь точно проснётся. Когда-нибудь. Бабочка всё ещё сидела на её руке. И ее прекрасные крылья вздрагивали, трепетали.

– Я верну тебя, – произнёс он ей. Негромко. Не столько обещание, сколько слово, сказанное как нечто неизбежное. Как говорят: «завтра будет день». – Найду путь и верну.

Всех? Он не был уверен во «всех». Он был уверен только для «тебя». Остальное – следствие, арифметика, тактика. Но причина только одна – Синаэ.

* * *

– Пятьдесят, – доложил Дилаэль через четверть часа. – Двадцать три саргтлин, включая меня. Два фаэрн, включая Бинзира. Двенадцать Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Трое взрослых гражданских из группы Ранкхета. Восемь детей. Синаэ. Ты.

Пятьдесят. Всё, что осталось от похода, начавшегося двумястами двадцатью четырьмя саргтлин и по дороге вобравшего в себя чужие судьбы, детей и тех, кого Маята однажды спасла из горящего города.

– Достаточно, – сказал Кельрак. И только после этого понял, что впервые за долгие дни произнёс это слово не как промежуточный подсчет, а как итог. Как подведение черты.

Маята подошла, хромая. Посмотрела на небо, на солнце, на траву. Её глаза, привыкшие ко тьме куда меньше, чем глаза илитиири – она всё-таки родилась на поверхности больше семи десятков лет назад и не до конца забыла свет – слезились, но выдерживали.

– Страшно красиво, – сказала она тихо, будто боялась спугнуть само небо.

– Красиво, – поправил Бинзир.

Иллюзионист щурился сильнее других. Он попытался создать простейшую иллюзию – световой щит от солнца – и она получилась, но криво, с задержкой, с шипением. Привычные арканы пришлось перенастраивать под чужие условия.

– Магия работает, – выдохнул он, и в его голосе было столько же облегчения, сколько тревоги. – Но иначе. Нет фаэрзресс. Основа и плотность эфира другая.

Придётся учиться заново, и мысль эта вовсе не казалась утешительной.

– Красиво и опасно, – подытожил Дуга.

Великан стоял позади всех, упёршись топором в землю. На его широком бородатом лице было выражение, которое Кельрак не сразу понял. Не страх, не удивление – задумчивость. Тихая, глубокая, совсем не вяжущаяся с прозвищем «Безмозглый», но вполне естественная для существа, слишком долго прожившего под землёй и вдруг оказавшегося дома. Дуга, как и Маята, родился наверху, только в отличие от неё почти обычно об этом не говорил. Рита сидела в кругу детей. Все восемь – здесь. Она проверила сначала головы, потом руки и ноги, потом глаза. Сломанная рука лежала у неё на коленях, но она всё равно улыбалась – едва заметно, одними уголками губ. Дети были живы, и этого пока хватало. Со стороны всё это, наверное, выглядело нелепо: горстка измученных беглецов на траве чужого мира, женщина в коме и посох с мёртвой костью на навершии. Нелепо. Страшно. И почему-то правильно. Тем, кто решился на невозможное, редко достаётся красивый и безопасный выход. Им достаётся жизнь, как истинная награда. Кельрак выдернул посох из земли. Грубая магия – его грубая магия, родственная ткани мира – текла через него по-прежнему. Иначе. Чище.

Без помех фаэрзресс, без искажений. Здешний эфир принимал её, как вода принимает каплю чернил – растворяя, вбирая, делая своей. Он посмотрел вокруг. Трава. Деревья. Холмы, уходящие к горизонту – линии, где земля встречается с небом. Где-то за холмами блеснуло – коротко, ярко, как свет, отражённый от воды. Река. Или озеро. Вода на поверхности, не спрятанная в камне, а лежащая открыто, под этим невозможным небом. Ветер принёс звук – далёкий, мелодичный, непонятный. Птица. Ещё одно книжное слово, ставшее настоящим. Кельрак не видел её, но слышал, и звук этот – чистый, высокий, не похожий ни на что из Подземья – вошёл в него глубже, чем любое другое ощущение, уступив разве что небу и солнцу.

Кельрак посмотрел на своих. На пятьдесят измученных, ослеплённых, испуганных существ, брошенных на траву чужого мира. На Дилаэля, чертившего на земле карту периметра. На Бинзира, шепчущего то ли иллюзии, то ли молитвы. На Маяту, перевязывающую ногу. На Дугу, жующего сорванную травинку и щурящегося на солнце с выражением того, кто всё-таки вернулся домой. На Риту, державшую Синаэ и тихо напевавшую что-то полуэльфийское, целительное. На саргтлин, которые медленно, один за другим, поднимались на ноги и строились в подобие шеренги, потому что это было единственное, что давало опору для столь резкого изменения всей жизни.

Гвоздь сидел на земле. Просто сидел – скрестив ноги, положив топор на колени, и трогал траву. Не рвал, не мял – трогал, как ремесленник трогает подзабытый материал: кончиками пальцев, осторожно, пробуя на прочность и гибкость. Каждая травинка была для него воспоминанием. Каждая – упругая, живая, тёплая от солнца – говорила ему вещи, которые камень никогда не умел. Камень молчал. Камень был честен в своём молчании: ты стоишь на мне, я держу тебя, не проси большего. Трава шептала. Трава обещала. Трава пахла тем, чему дварф не знал названия, но чувствовал нутром, каким-то древним, незапамятным нутром, которое помнило время, когда его предки жили наверху. Он сорвал одну травинку и сунул в зубы. Покатал языком. Горьковатая, сырая, живая. Хмыкнул.

Бинзир стоял чуть в стороне, и плечи его мелко дрожали. Не от холода, не от страха – от того, что глаза видели цвета, которых в Подземье не существовало. Там, внизу, иллюзионист был королём палитры: мог создать любой оттенок, любой блик, любое сияние из чистого воображения. Здесь же его палитра вдруг оказалась палитрой слепца, рисующего закат по чужому описанию. Зелень травы была зеленее любой его иллюзии. Синева неба – чище, прозрачнее, бездоннее. Иллюзии требовались границы, а здесь границ не было. И был золотой – солнечный свет, от которого каждая капля росы превращалась в маленькую звезду. Бинзир ку'Фреервс, мастер обмана, стоял перед первой в жизни правдой, которую невозможно подделать, и от этого дрожал.

Дилаэль шёл между лежащими. Считал. Иней на манжетах его доспеха таял – впервые за всю его жизнь иней таял сам, без приказа, без волевого усилия, просто потому что воздух был тёплым. Капля скатилась с запястья и упала на траву, и Дилаэль остановился на полушаге, глядя на неё, как на чудо. Потом поднял голову, встретился глазами с солнцем, зажмурился. Открыл глаза. Снова зажмурился. Сказал себе то, что говорил перед каждым боем: «Ты уже здесь. Действуй». И продолжил считать.

Кельрак чувствовал этот мир кожей. Серая кожа дроу, рождённая для мрака, мягкого ссун-света и бледных отблесков фаэрзресс, жглась от солнечного света – уже не книжного, а настоящего: горячего, колючего, настойчивого. Золотые глаза, созданные для тьмы, захлёбывались сиянием. Он прикрыл их ладонью и сквозь пальцы увидел мир полосами: зелень, синеву, золото. Три цвета. Три вещи, которых был лишён с рождения. Ветер тронул волосы – чистый, лишённый подземной сырости и каменной пыли – и Кельрак подумал: может быть это стоило всего пережитого? Не оправдывало потерь, нет, ведь ничто не оправдывает живых перед мёртвыми. Но придавало им вес, превращало бегство в путь. Он ещё раз взглянул на Синаэ, дышавшую ровно и спокойно, и заставил себя вернуться к настоящему.