Текст книги "Фаэрн. Ломаная спираль (СИ)"

Автор книги: Владимир Воробьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Глава 8

Глава 8. Первое горлышко

Хронология: день 2 похода. Первое горлышко.

У всякой дороги в Подземье есть собственный нрав. Одни тропы словно бы терпят путника, но не любят спешки. Другие, напротив, будто бы сами подталкивают в спину, обещая лёгкий путь и почти неизбежно заканчиваются обвалом, засадой или чьей-нибудь раззявленной пастью. Но на всех дорогах обитатели Подземья любили возводить заставы. Для сбора подати, для контроля и учета, для обороны. Первое горлышко относилось к последним, как бы смешно ни звучала данная фраза. К исходу второго походного дня разведчики донесли, что до него остаётся меньше пяти миль по прямой и около дюжины – по тем петляющим, норовистым тропам, которыми в Подземье и принято ходить, если нет желания сорваться в бездонную трещину или выйти, скажем, к кому-нибудь голодному и плохо воспитанному.

Дилаэль выслушал донесение без лишних слов и только коротко кивнул – по-военному, будто решение было принято заранее, а разведка лишь подтвердила худший из вариантов сценария. Лагерь разбили в широкой сухой пещере с двумя выходами, месте удобном и для обороны, и, что в походах порой даже важнее, для быстрого отхода, если всё пойдёт скверным путем. Разведчики описали возведённую дерро преграду подробно: сплавленный камень, выращенный, вероятно, шаманами прямо из породы и перекрывающий проход от стены до стены, около дюжины рунных якорей разной силы и назначения, устроенная перед стеной алтарная площадка, а по бокам и над ней – огненные духи, мерцающие в оранжевом тумане хаотичной магии, как болотные гнилушки, только куда опаснее. Картина выходила неприятной и без последней детали, а с ней – почти образцово мерзкой для любого штурма.

– Бехиры за линией стены, – добавил разведчик, молодой илитиири, который периодически помаргивал обоими глазами, но поочередно. – Два самца, взрослые и большие.

Бехир – длинная, многоногая, покрытая синей чешуёй тварь, способная изрыгать молнии и достаточно живучая, чтобы пережить прямое попадание огненного шара средней мощности. Один бехир мог держать тоннель шириной в десять локтей, просто заняв его собой и щёлкая зубами. Два – превращали узкий проход в смертельную ловушку. Как шаманы дерро смогли совладать с ними, оставалось загадкой.

– Сколько дерро всего?

– Шесть десятков на стене. Арбалетчики, копейщики, три или четыре шамана. За стеной, по косвенным признакам, ещё вдвое больше. Костры лагеря тянутся по всему высохшему руслу, до самого поворота. Чёрный песок везде, и фаэрзресс фонит так, что магическое зрение слепнет.

Кельрак прикрыл глаза. Шесть десятков за стеной, ещё сотня или две за поворотом – если считать головами, силы почти равные силам его живого корпуса. Если же считать качеством, расклад становился иным. Саргтлин были лучше вооружены, лучше обучены и, что важнее, ведомы Дилаэлем, не проигравшим ни одного боя за сорок лет службы. У них были четыре тысячи теневых драугров, которые не знали ни страха, ни боли, ни усталости. У них был он сам. Но донесение – всего лишь слова, а слова в Подземье обманывают надежнее тусклого грибного света. Прежде чем Дилаэль собрал джаббуков, чародей выдвинулся вперёд один, притушив источник до тлеющего состояния, и из-за последнего поворота сам просветил горлышко магическим чутьём.

В магическом зрении стена оказалась основательнее, чем казалась в донесении. Восемь рунных якорей, вплавленных в камень почти на равном расстоянии, пульсировали мутно-оранжевым – как угли, которые старательно раздували, и которые всё ещё способны вспыхнуть пламенем в любой момент. Работа оказалась грубая, так как руны выжгли прямо в породе, без подготовительных контуров и нужных материалов, без компенсационных петель, без вкуса и почти без почерка мастера. Но они все еще были опасны в своей примитивной действенности. Утончённая арканная магия илитиири зацепилась бы за них, как шёлковая нить за наждак, и начала распускаться, как плохо сплетённая ткань. Эти ловушки не отражали чары – они жевали их, перемалывая тонкие плетения своей каменной тупостью, своими крючьями. Грубую магию жевать было нечем, так якоря просто не могли справиться с более тяжелой энергией. За стеной ощущалось, как суетятся дерро – горячие, дёрганые, пахнущие страхом даже через камень и чары. Шаманы сидели в заднем ряду, каждый с огненным духом на невидимом поводке. А дальше, за ними, два электрических клубка – бехиры, от которых эфир дрожал подобно пламени в печи.

И ещё одно. Стены тоннеля – здесь, вдали от мифали, вдали от ухоженного городского эфира – были прошиты зеленоватыми нитями фаэрзресс. Тонкие, как трещины в глазури, они ветвились от пола к потолку, особенно густо – вокруг рунных якорей, словно подземное излучение тянулось к чужой магии, как лоза к воде. Книга Полкотела, спрятанная во внутреннем кармане мантии, отозвалась коротким, едва уловимым толчком – и замерла. Кельрак отметил это, но отложил на потом. Об этом точно следовало подумать после. Он вернулся к Дилаэлю и кивнул: данные разведки оказались верны, план вполне можно было воплотить в жизнь.

* * *

План был, как и всё, что выходило из-под холодного ума Дилаэля, четким, жестоким и простым. Горлышко представляло собой естественное сужение тоннеля, которое тянулось на добрую сотню шагов, прежде чем вновь расступиться. Дерро перегородили узкое место стеной из сплавленного камня, укреплённой рунными якорями: грубая, но действенная работа шаманов, умевших выращивать камень из породы почти так же, как илитиири выращивали башни… Только хуже. Много хуже. Стена была толстой, неровной, с выступами и бойницами, расположенными без всякой красоты и почти без системы – там, где шаману показалось удобным. И всё же от привычных дерровских завалов она отличалась. В ней чувствовалась чужая наука: попытка превратить хаос в порубежное укрепление, а орду – в гарнизон. Получалось криво, но сама попытка настораживала сильнее качества исполнения. И все же, несмотря на грубость постройки, это было надежное укрепление.

– Драугры первой волной, – говорил Дилаэль, водя стилетом по расстеленной на камне карте. Вокруг стояли джаббук-саролс – командиры отделений, молча впитывая указания. Кельрак сидел чуть поодаль, привалившись к стене, и слушал вполуха. Не потому, что ему было неинтересно – потому что его часть плана была проста и не требовала согласования с пехотой.

– Первая волна – четыре сотни. Давят фронт, жгут им боезапас и отвлекают внимание. Вторая – ещё четыре сотни, по стене штурмуют карниз. Если всё пойдёт правильно, правый фланг сможет обрушить им на головы сам потолок.

– Карниз может не выдержать четырёх сотен? – спросил один из джаббук, невысокий илитиири с длинным шрамом через всё лицо.

– Не выдержит, – уверенно ответил Дилаэль без тени сожаления о возможных потерях. – Потому я его туда и отправляю. Когда карниз рухнет, он похоронит правый фланг вместе с теми, кто на нём сидит.

Драугры сверху упадут на стену. Те, что выживут – а выживут достаточно, потому что они мёртвые – атакуют с тыла. Тишина. Дилаэль не ждал возражений или обсуждений, он раздавал указания.

– Живые входят третьей волной, сразу после снятия якорей. Мригги останутся в резерве. А бехирами займется мастер Кельрак лично.

Все посмотрели на чародея. Тот коротко кивнул, не открывая глаз.

– Вопросы.

Лишних вопросов не оказалось, опытные воины прекрасно знали свою работу. Дилаэль свернул карту, и джаббук-саролс разошлись молча, растекаясь по своим подразделениям, как вода по трещинам. Кельрак остался. Он знал, что Дилаэль скажет кое-что ещё – то, что не предназначалось для ушей младших командиров.

– Мригги всё тщательно запомнят, – бросил Дилаэль негромко, не поднимая головы. – Каждый удар. Каждую потерю. Каждое применение магии. Если ты забудешь об этом – то они не забудут точно.

– Знаю.

– Тогда знай и другое: фрагменты памяти попадут к Яролилу и в Совет. Там будут внимательно изучать каждый твой шаг.

Они будут изучать не только победы – они будут считать и лишние траты. Сколько нежити стоил каждый шаг. Сколько живых. Сколько магии. Кельрак открыл глаза.

– К чему ты ведёшь?

Дилаэль наконец посмотрел на него. В карих глазах ку'Барригим не было ни тепла, ни враждебности – только расчёт, холодный и точный, как рунная линейка на столе у артефактора.

– К тому, чтобы их удовлетворил результат, им нужна не просто победа. Им нужна победа выгодная. – Он помолчал, выжидательно глядя на полукровку. – Совет простит почти любые потери, если результат впечатлит. Но Куавитра ку'Зауат будет считать каждого дохлого драугра и каждую трещину в доспехе, и, если его арифметика покажет, что ты слишком дорогое оружие, мнение Совета не будет иметь значения.

Кельрак не стал отвечать на очевидные вещи. Дилаэль вообще любил из раза в раз озвучивать очевидное. Он это прекрасно знал, и это была еще одна неприятная черта командующего. Дилаэль совершенно точно не был его другом. Дилаэль был его тактическим союзником, и в этом статусе, за что ему следовало сказать спасибо, был абсолютно с ним честен.

– Значит, я буду побеждать выгодно.

– Нет, ку’эльфаерук Кельрак. Побеждать нужно уверенно. Выгода – это приятное следствие уверенной победы.

* * *

Первая волна почти захлебнулась, как и ожидалось. Четыре сотни драугров вошли в горлышко плотной колонной – латы к латам, щиты подняты, мёртвые глаза устремлены на каменную стену впереди. Дерро открыли огонь немедленно – арбалетные болты с рунными наконечниками прошивали железные латы насквозь, и каждый такой болт нёс в себе крупицу огненной магии, которая вспыхивала внутри мертвеца, выжигая костяной маяк и управляющие арканы. Драугр без маяка или аркана – это просто груда металла и костей, мгновенно теряющая подобие жизни.

Первые три ряда легли за полминуты. Четвёртый и пятый перешагнули павших и продолжили наступление, и по ним тут же ударили шаманы. Кельрак наблюдал сверху, зависнув почти под потолком. Отсюда горлышко выглядело как горло чудовища – тёмное, узкое, залитое рыжим светом огненных духов. Шаманы дерро работали грязно, но эффективно: они не плели заклинаний в привычном арканном смысле, а просто вливали силу и команды в прирученных духов, а те влияли на явный мир, на каменную породу, заставляя её раскаляться, трескаться, выплёвывать осколки. Камень под ногами драугров превращался в лаву, и мертвецы проваливались по колено, по пояс, застревали и горели. Коридор наполнился дымом, запахом калёного железа и сладковатой вонью горящей нежити.

Ожидание перед ударом было хуже самого удара, но только для новичков. Опытный чародей почти совсем не переживал. Тело легко справлялось с нагрузкой: сидит, дышит, держит источник свёрнутым, как угли под золой. Разуму было чуть сложнее. Грубая магия не терпела расхлябанности и отвечала на эмоции так же охотно, как порох на искру: злость, страх, даже азарт – и выброс пойдёт не туда, не так, или не с той силой. Кельрак ждал и считал вдохи. Медленно. Ровно. Этому его учил Вузирач – старый кузнец, чьи изуродованные руки знали о роли терпения в любом деле больше, чем многие магистры о магии. В истинном зрении стена из мёртвого камня стала паутиной тускло-оранжевых нитей. Якоря перегружались, гасли, вспыхивали снова. Шаманы перебрасывали силу от сильных узлов к слабым и работали куда слаженнее, чем обычно. Но их было четверо на дюжину рунных узлов, и рано или поздно кто-то из них ошибется, и удача сработает не в их пользу. Но пока, к исходу первых десятков минут, первая волна драугров потеряла больше сотни.

Оставшиеся упёрлись в стену и принялись карабкаться на нее и рубить – тупо, механически, без страха и без боли. Стальные топоры высекали искры из сплавленного камня и доспехов дерро. Рунные якоря гудели, принимая удары на себя, перераспределяя по всей конструкции энергию от магических ударов мелькавших тут и там фаэрн. Якоря прекрасно справлялись со слабыми арканами. Казалось достигнуто равновесие в битве, когда Дилаэль ввел в битву вторую волну. Четыре сотни драугров – те самые, которым предстояло обрушить карниз – полезли вверх по стенам тоннеля с нечеловеческой цепкостью мертвецов. Они не карабкались – просто втыкали пальцы-когти в камень и подтягивались, ряд за рядом, волна за волной. Дерро заметили манёвр и перенесли часть огня наверх, но тут сработал расчёт Дилаэля: чтобы стрелять вверх, нужно отвлечься от лобовой атаки, а лобовую атаку уже вели сотни драугров, которые не собирались останавливаться. Кельрак ждал.

Мертвецы быстро смели заслон на карнизе, так как там достаточных укреплений не было в принципе. Карниз затрещал, когда на нём скопилось около трёхсот мертвецов. Порода – глубинный известняк, пористый и ненадёжный – не выдержала совокупного веса и лопнула широкой трещиной от стены до стены. Звук был похож на треск ломающегося позвоночника, только в тысячу раз громче. Обломки, драугры, пыль и камни обрушились на правый фланг обороны, погребая арбалетчиков, ломая бойницы, засыпая огненных духов породой. Карниз рухнул частично, часть осталась, кривая и ненадёжная, и по ней уже бежали мертвецы, перемахивая через провал и падая на стену. Стена заскрипела. Рунные якоря, лишённые поддержки с одного фланга, перегрузились – Кельрак видел это в магическом зрении: потоки силы, удерживающие конструкцию, лихорадочно перераспределялись, как кровь в раненом теле, пытаясь залатать брешь. Шаманы дерро надрывались, вкачивая энергию в якоря, но их было слишком мало для такого объёма разрушений. Сейчас. Кельрак стремительной тенью промчался по стене, а затем спрыгнул с остатков карниза, мягко приземлившись на спину ближайшего драугра – тот лишь только покачнулся, продолжая шагать вперед, ведь мертвецу было всё равно.

Чародей оттолкнулся, перелетел через головы сражающихся и завис в воздухе прямо перед стеной, на расстоянии вытянутой руки от ближайшей бойницы. Из неё немедленно высунулся арбалет – Кельрак, не глядя, отклонил болт телекинезом, и тот ушёл в стену, расколов камень. Он раскрыл источник. Грубая магия хлынула наружу – не направленная, не оформленная, просто чистая сила, давящая на ткань реальности, как кулак на мокрую бумагу. Рунные якоря взвыли – Кельрак слышал их, не ушами, а чем-то более глубоким, тем самым чувством, которым он воспринимал магию. Якоря были настроены на противодействие арканной магии – рунам, плетениям, стихийным потокам. Они прекрасно сдерживали огонь, лёд, молнии и даже некромантию. Но грубая магия не была ничем из перечисленного. Она была самой более тяжелой чем даже эфир, словно вывернутой наизнанку, и рунные якоря ничего не могли с этим поделать, быстро разрушаясь от воздействия. И тогда ответил фаэрзресс.

Зеленоватые нити в стенах тоннеля – те самые, которые Кельрак видел при разведке – вспыхнули разом, как фитили пороховых дорожек. Грубая магия, прокатившаяся по горлышку волной давления, не подавила межпланарное излучение, а всколыхнула его, как ветер будоражит угли. На долю мгновения – меньше вздоха, меньше удара сердца – Кельрак ощутил, что магия, которую он выплеснул, вернулась к нему не одна. Что-то откликнулось. Не эхо, не отражение, а отклик, словно он крикнул в пустую пещеру, а в ответ услышал эхо, произносящий совсем другие слова. Чужая частота вплелась в его конструкт, и грубая магия на мгновение стала чем-то большим, чем он планировал – мощнее, глубже, с привкусом чего-то минерального и бесконечно древнего. Книга в кармане раскалилась, как уголёк, и тут же остыла. Кельрак стиснул зубы и потянул контроль на себя, выдирая свою магию из чужого резонанса. Получилось – но с усилием, точно вытаскивал руку из вязкой глины. Фаэрзресс отступил нехотя, зеленоватые нити погасли одна за другой, и грубая магия снова стала только его собственной. И этого хватило.

Первый якорь лопнул с сухим щелчком, как перетянутая струна. За ним – второй. Третий. Стена содрогнулась по всей длине, и из трещин повалил горячий пар от плавящегося камня. Кельрак сжал кулак, вкладывая в жест всю свою волю, сделал волевой толчок, и стена… Не рухнула. Она развалилась – медленно, почти величественно, как разваливается ледяная плотина под весенним солнцем, чего он, впрочем, никогда не видел. Блоки сплавленного камня разъехались, осели, обрушились внутрь, погребая под собой защитников, и горлышко разинулось, как рот кричащего в агонии. А за стеной уже ждали бехиры. Две твари – каждая длиной в пятнадцать локтей, синяя чешуя искрит электрическими разрядами, двенадцать ног вцепились в камень, пасти распахнуты. Первый бехир выстрелил молнией почти в упор. Кельрак перехватил разряд – не отразил, не поглотил, а именно перехватил, вплетя чужую энергию в собственный поток грубой магии. Молния, смешавшись с его силой, превратилась в нечто неописуемое – шар сжатого хаоса, который чародей швырнул обратно. Бехир принял удар грудью и просто прекратил существовать – не взорвался, не сгорел, а распался, как будто что-то внутри него забыло, как быть единым целым. Фрагменты чешуи, мышц, костей, органов – всё разлетелось в разные стороны, уже не связанное ничем. Второй бехир, увидев судьбу первого, развернулся и попытался бежать.

Кельрак позволил ему сделать всего три шага, а потом обрушил на него потолок тоннеля – точечно, аккуратно, ровно столько породы, чтобы придавить, но не завалить проход. Тварь захрипела, дёрнулась и затихла. Горлышко было взято.

* * *

Потери подсчитали быстро – Дилаэль не терпел неопределённости, особенно после боя. Сорок семь драугров уничтожены без возможности восстановления. Триста девяносто два повреждены, но пригодны к починке. Некроманты из числа фаэрн уже работали, перешивая маяки, вправляя кости, латая дыры в плоти. Живые потеряли двоих – оба из третьей волны, оба погибли при обрушении стены, не успев отскочить от падающих блоков. Дилаэль произнёс их имена вслух, коротко и без эмоций, и больше к этому не возвращался. Потери были в пределах расчётного – мерзкое выражение, но война любит именно такие формулировки.

Кельрак сидел на обломке стены, прижав ладони к вискам. Головная боль была сильнее, чем после фоморов: тоньше, злее, с металлическим привкусом на языке. Он перестарался с первым бехиром. Распад материи – не обычное заклинание-аркан, а сложное комплексное воздействие мыслеобразов грубой магии и арканных плетений, которое осуществляло прямое вмешательство в структуру живого существа и требовало чудовищной точности. Одна ошибка – и вместо бехира распался бы участок тоннеля. Или он сам. Контроль, контроль, вечный контроль – цена дара, о которой не писали в учебниках, потому что учебников по грубой магии в Обители не водилось.

Пальцы дрожали – мелко, едва заметно, но он ощущал и видел эту дрожь. Кончики онемели, как после долгого мороза, хотя в тоннеле было жарко от остывающей лавы и дыма. Грубая магия забирала не ману, не энергию в обычном арканном смысле – она забирала связь между магом и реальностью. После каждого серьёзного выброса мир становился чуть тоньше, чуть прозрачнее, как бумага, которую держат перед огнём. И нужно было время, чтобы бумага снова стала твердой, как стена. Часы, иногда – дни. Однажды, после особенно мощного ритуала, потребовалась целая неделя, и всё это время Кельрак жил в ощущении, что может случайно проткнуть пальцем собственную кровать. Но боль была не главным неприятным последствием. Главным было то, что случилось за мгновение до разрушения стены – резонанс, чужой отклик, вплетение фаэрзресс в его магию. Кельрак прекрасно знал теорию: межпланарное излучение – побочный продукт, помеха, шум. Так учили, так повторяли, так писал даже Тазаонар в своих ранних трактатах. Фаэрзресс не реагирует на магию – она просто есть, как радиация, как фоновое тепло, как запах подземных вод. Она не откликается. Только вот она откликнулась.

Кельрак достал книгу из кармана. Обложка была горячей – не раскалённой, но ощутимо тёплой, точно кто-то долго держал её в руках. Он открыл на случайной странице: знакомые руны, которые он до сих пор расшифровал лишь на треть. Ни одна из них не светилась, не пульсировала, не выдавала себя. Просто тёплая книга. Просто тёплая, будто бы живая. Он спрятал её обратно и решил, что обязательно подумает об этом позже. Когда не будет болеть голова.

Синаэ принесла ему чашку грибного взвара – видимо, прихватила запас у Полкотела перед выходом. Чародей принял молча, благодарно кивнув. Взвар был горячим, горьковатым и странным образом помогал – не от боли, а от ощущения, что мир вокруг стал чуть менее реальным, чем должен быть. Резкий вкус давал ощущение жизни. Так всегда бывало после мощного выброса: грубая магия уносила с собой часть восприятия, и некоторое время после боя Кельраку казалось, что стены, камни и живые вокруг – лишь иллюзия, готовая рассыпаться от неосторожного прикосновения.

– Двое, – выдохнула Синаэ, присев рядом.

– Слышал.

– Один совсем мальчишка.

Кельрак опустил чашку и посмотрел на неё. В ультрамариновых глазах Синаэ не было сожаления – илитиири не считали смерть воина трагедией, но было что-то, что он привычно оценил, как холодную ярость. Она злилась не на него, не на Дилаэля, не на войну. Она злилась на мир, который устроен так, что молодые и талантливые умирают нереализованными, а старые считают потери. Трагедия творца, непонятная обычно окружающим.

– Война.

– Да. Но это не повод к ней привыкать.

Она протянула руку и коснулась его виска – легко, кончиками пальцев, как если бы проверяла, не жар ли у него. Прикосновение было прохладным и неожиданно приятным. Кельрак подавил желание прижаться сильнее.

– Ты перешёл грань.

Она видела. Она всегда видела в окружающих все те мелочи, которые он сам привычно не замечал.

– Не сегодня.

– Тот бехир. Ты развалил его изнутри.

– Мне нужно, чтобы Стража видела, на что я способен. Иначе для них я так и останусь безродным выродком с удобным даром.

Синаэ убрала руку.

– Ты даже сейчас борешься за место в Совете.

– Я всегда за него борюсь.

Они помолчали. Потом Синаэ вытащила ли'риюс и активировала его. Кристалл мигнул раз, другой – и снова замолчал. Тазаонар не отвечал третий день, и это молчание, пожалуй, тревожило сильнее любых дурных предчувствий.

– Я помню. Но теперь, как мне кажется, гонцов слать поздно.

– Тогда идём дальше.

И это, как водится в подобных обстоятельствах, было единственным решением, на которое на которое следовало опираться.

* * *

За стеной нашлись не только мёртвые дерро и раздавленный бехир. Дилаэль лично осматривал захваченные позиции, когда один из следопытов доложил о пленных – четырнадцать живых дерро, забившихся в боковой каверне и не оказавших никакого сопротивления. Среди них были трое в одеждах, отличных от обычного серо-бурого тряпья мутантов – длинные, до пола, хитоны из странной блестящей ткани, расшитые символами, которые Кельрак не смог опознать. И это было необычно – он знал руническое письмо дерро, дуэргаров, письменность сакпул и нескольких поверхностных рас. Эти символы не принадлежали ни одной из них.

– Не совсем обычные дерро, – заключил Дилаэль, разглядывая пленных с выражением целителя, изучающего опухоль. – Внешне – да. По поведению – уже нет.

Он был прав. Обычные пленные дерро скулили, огрызались, пытались укусить или отравить – их слюна была умеренно ядовита. Эти трое стояли неподвижно, с открытыми глазами, и в их взглядах не было ни страха, ни гнева. Только пустота, гладкая и блестящая, как поверхность чёрного зеркала. Кельрак подошёл ближе, присел на корточки перед одним из них – самым крупным, с уродливым наростом на левом виске, похожим на недоразвитый рог. Посмотрел ему в глаза. Пустота смотрела в ответ. Чародей протянул руку и коснулся виска мутанта кончиками пальцев. Короткий импульс грубой магии – не удар, а щуп, тонкий, как паутинка, проникающий за грань физического. Мозг дерро был… странным. Не повреждённым, а именно странным, будто кто-то аккуратно, с хирургической точностью, вычистил из него всё лишнее: страх, волю, самосознание – и оставил только послушание. Чистое, абсолютное, безымянное послушание, направленное куда-то вовне, к источнику, которого Кельрак не видел, но ощущал – далёкому, холодному и бесконечно чужому.

В магическом зрении картина была ещё тревожнее. Аура мутанта – то, что у живого существа обычно представляло собой хаотичный, пульсирующий клубок индивидуальных частот – была пустая и ровная, как зеркальная вода. Перенастроена. Все три дерро в хитонах излучали одинаково: одна и та же частота, один ритм, три удара и пауза, три удара и пауза, как сердцебиение существа, у которого было одно сердце на троих. И эта частота – Кельрак прислушался, закрыв глаза, – оставляла на языке тот же минеральный привкус, что и фаэрзресс в лаборатории Тазаонара. Не тождественный, но родственный. Как если бы оба явления – перестройка разума и межпланарное излучение – были разными проявлениями чего-то одного. Книга в кармане пульсировала в незнакомом ритме. Три толчка, пауза. Три толчка, пауза. Кельрак отдёрнул руку. Кончики пальцев заледенели – буквально, а не метафорически. На ногтях выступил иней, тонкий, как пыльца, и от него веяло чем-то, чему Кельрак не мог подобрать названия. Не холод. Не магия. Что-то, существовавшее по ту сторону магии – в области, куда даже грубая сила заглядывала с опаской. Он непроизвольно потёр пальцы друг о друга, стирая иней, но ощущение осталось: чужое, скользкое, как масло на стекле.

– Ментальная перекройка, – определил Кельрак. – Не шаманство. И не аркан. Кто-то сидит у них в голове и крепко держит поводок. Похоже, это те самые поводыри, которые усмирили бехиров.

Даже для Подземья это было нечто необычное. Дилаэль выслушал без видимой реакции, потом кивнул одному из фаэрн:

– Заковать. Возьмем их с собой. Пусть некроманты и менталисты Обители разбираются.

Но, прежде чем отвернуться, он задержал взгляд на Кельраке – на секунду дольше, чем требовалось. И в этом взгляде чародей прочёл не удивление, а узнавание. Дилаэль видел такое и раньше. Или слышал об этом. Или знал кого-то, кто что-то знал. Но он так ничего и не сказал, а Кельрак не спросил. У илитиири не принято задавать вопросы, ответы на которые тебе не предназначались.

Синаэ, наблюдавшая за осмотром пленных с расстояния нескольких шагов, подошла, когда дерро увели. Её лицо было спокойным – привычная маска, которую она носила на людях, но Кельрак заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающих ли'риюс.

– Ты это почувствовала? – спросил он.

– Нет. – Синаэ покачала головой. – Я это видела. Раньше.

Пророчица – фаерз'ун'арр – видела многое, и не всё из увиденного могла или хотела облечь в слова. Иногда образы были слишком размытыми. Иногда – слишком чёткими. Обители, подумал он мимоходом, может уже и не быть, по крайней мере в том виде, в каком они её оставили. Но вслух ничего не сказал. Уже на выходе из горлышка, когда фаэрн закончили расчистку завала и первые ряды драугров потянулись дальше, Дилаэль нагнал Кельрака. Шёл рядом молча, шаг в шаг, пока тоннель не расширился достаточно, чтобы говорить, не будучи услышанным.

– Мне не нравится эта стена.

– Что с ней?

– Дерро не строят таких стен. – Дилаэль говорил тихо, почти лениво, как если бы обсуждал погоду, которой в Подземье не бывает. – Дерро обычно действуют куда проще и предсказуемее.

Кельрак понимал, о чем идет речь. Дерро не очень умеют возводить капитальные укрепления, в отличие от своих чистокровных предков. Они копают. Подрывают. Ставят ловушки, травят воду, заваливают проходы. Это их тактика: не перекрывать путь, а сделать его непроходимым. Стена – это упорядоченное мышление. Рубеж, который защищают. Линия, за которой стоят. А дерро были слишком хаотичны по своей сути для концепции строгих правил.

– Дерро обычно так не делают, да. Очевидно, что шаманов кто-то пытался научить, – сказал Кельрак, но без убеждённости. Он и сам видел: рунные якоря были не дерровскими, а имитацией дуэргарской техники, грубой, но узнаваемой. Шаманы дерро работали с живым камнем, с духами огня и земли. Рунные якоря – это в первую очередь упорядоченные руны, а руны – это письменная магия, система знаков, абстракция. Дерро не мыслили системно. Они мыслили огнём, голодом и страхом, то есть хаосом.

– Кто-то их учит…

– Или направляет. Те трое в хитонах – не ученики, а, возможно, инструменты. Вопрос – чьи?

Кельрак не ответил. Но мысль упала, как камень в воду, и круги от неё разошлись далеко: пустые глаза пленников, минеральный привкус чужой силы, горячая книга в кармане, фаэрзресс, откликнувшийся на его магию. Разрозненные фрагменты, не складывающиеся в картину, но слишком многочисленные для совпадения. Колонна двинулась дальше. Железная река уходила вниз, к Нижнему Подземью, к Приберову Отнорку, к войне, которая ещё не началась по-настоящему. А позади, в разрушенном горлышке, среди обломков стены и мёртвых дерро, три пленника в блестящих хитонах стояли в адамантиновых кандалах и смотрели в одну точку. Не друг на друга, не на стены, не на мертвецов. В одну точку – где-то далеко, глубоко, в направлении, куда шла колонна. И горлышко, которое ещё утром казалось грозной крепостью – теперь, со взорванной стеной, обрушенным карнизом и горами мёртвого камня – выглядело тем, чем было на самом деле. Первое горлышко. Только первое.