Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Это в детективах сыщик работает только красиво и не иначе. Даже тогда, когда увлекается ложной версией. Если описать работу опера по каждому убийству от и до, никто читать не станет. Ведь большинство преступлений совершаются простыми преступниками, без особого криминального блеска. И раскрываются простыми операми прежде всего благодаря быстрому, порой лихорадочному накоплению и терпеливой, изнуряющей проработке оперативной информации, и прежде всего – о потерпевшем, его семье, близких и родственниках, друзьях и знакомых. По понятным причинам об этом обычно не пишут, но это так.
Алексей Семенов. Его вклад в раскрытие этого преступления заключается в ведении так называемого оперативного дела, доступ к которому обычно не имеет ни прокуратура, ни суд.
Рафат Фаткуллин. Был назначен вести это дело как хладнокровный, цепкий аналитик оперативной информации.
Мне тоже, естественно, не разрешили полистать оперативное дело. Кое о чем оба опера мне просто рассказали. Ну, например. Когда человек собирается уезжать, то об этом говорит его поведение. Но все, кто встречался с Воропаевым в эти дни, в один голос утверждали, что он вел себя как человек, который никуда не собирается уезжать.
Или еще. Жена утверждает, что жили хорошо, дружно. А сама не так давно просила у друзей газовый баллончик, собиралась применить его против мужа. А сам муж побывал в юридической консультации, интересовался, сможет ли жена претендовать на половину имущества, если он уедет из Чебоксар, так и не зарегистрировав их брак?
Какую-то часть такой информации собрать нетрудно, какую-то – сложно. А вот применить для розыска и разоблачения преступника – почти всегда искусство. Преступник живет в страхе, в состоянии внутренней сумятицы, когда опер делает искусные информационные выпады, впадает в панику. Иной раз такому выпаду предшествует психологическая подготовка. Вариантов – несть числа. Ну вот, хотя бы такой, единственный в своем роде, безусловно, сомнительный, примененный из-за полного отсутствия улик. Задерживают по подозрению в убийстве двух братьев. Оба отказываются давать показания. Тогда их помещают в одну камеру и начинают вызывать только одного. Вызовут, но не допрашивают. Подержат час-другой и обратно в камеру. «О чем спрашивали?» – говорит другой брат. «Ни о чем». – «Как ни о чем?» – «Так». На другой день процедура была повторена и дала ожидаемый результат. Между братьями произошла ссора, возникло стойкое взаимное недоверие, И когда на допрос вызвали того, кого до сих пор не трогали, он запирался недолго.
В благородном порыве разоблачительства наш брат журналист, кажется, увлекся разгребанием грязи, которой, конечно же, хватает в оперативной работе. Одолевали и меня сомнения: не есть ли иные приемчики – отрыжка сталинизма? Но вот читаю у А. Ф. Кошко, бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведовавшего всем уголовным розыском Российской империи, человека интеллигентного, совестливого: «Конечно, с этической стороны некоторые из применявшихся мною способов покажутся качества сомнительного, но в оправдание общепринятой практики напомню, что борьба с преступниками может быть успешной лишь при условии употребления в ней оружия, если не равного, то все же соответствующего «противнику». Да и вообще, можно ли серьезно говорить о применении требований строгой этики к тем, кто, глубоко похоронив в себе элементарнейшие понятия морали, возвел в культ зло со всеми его гнуснейшими проявлениями?»
В ЭТУ НОЧЬ НЕ СПАЛИ ВСЕОльге предложили расписать каждые два часа того дня, когда, по ее словам, муж уехал в Москву. Когда она сделала это, Фаткуллин сказал, что действует по методике одного известного психолога, который считает, что если человек имеет какое-то отношение к убийству, то при описании того, что он делал во время убийства (он же должен выдумывать, врать!), некоторые буквы приобретут помимо его воли другое начертание.
Опер пробежал глазами показания Ольги. Взгляд его остановился на описании того, что происходило в 9 часов вечера. «В это время я обычно укладываю сына спать…» – прочел вслух Фаткуллин. «Хорошее выбрали время!» – многозначительно добавил он. Ольга реагировала внешне спокойно. Что-то сказала четырехлетнему сыну, поправила ему штанишки.
Фаткуллин предъявил Ольге протокол задержания. Чего стоило уговорить следователя прокуратуры Кашину поставить подпись. «Мы должны будем в течение трех суток добиться признания, – говорила Кашина. – Для этого у нас должно быть хотя бы десять процентов. Но ведь у нас нет и процента! Одни подозрения, косвенные указания на возможную причастность и ни одной прямой улики! Вы знаете, что нас ждет, если нам придется выпустить ее?» Все трое рисковали званиями, должностями, карьерой. Но все трое расследовали уже не первое убийство. И Кашина знала: если Фактуллин с Семеновым идут на такой риск, значит, на что-то рассчитывают.
Ольге объявили, что она задерживается по статье 122-й, как лицо, подозреваемое в совершении преступления.
В изоляторе временного содержания милиционер срезал с ее платья длинные тесемки: «Не положено». «Сам пришивать будешь», – сказала Ольга. «Неужели мы ошиблись?» – мелькнуло у Фаткуллина. На следующее утро пришла Кашина. «Я не спала ночь. Кажется, мы закрыли невиновную». «Впереди еще двое суток», – сказал Фаткуллин.
Он тоже не спал в ту ночь. Шел 93-й день розыска. Если Ольга не признается, ее придется выпустить. И тогда она предупредит того (или тех), кто убил. Сама она не могла. В этом почти не было сомнений. И тогда – возни еще не на одну неделю. А начальство жмет. Убитый – не просто известный спортсмен, член родного общества «Динамо».
Единственное, что обнадеживало, – информация из изолятора. Ольга Прохорова тоже не спала. За ней внимательно наблюдали. А что делать прикажете, если нет ничего: ни крови убитого в его квартире, ни орудия убийства, ни одежды, ни людей, которые бы хоть что-то видели или слышали?!
Где-то я читал, что убийца испытывает потребность с кем-то поделиться, сбросить с души камень…
– Мы засекли Ольгу на чем-то похожем, – сказал Фаткуллин. – Она стала искать контакт с людьми, с которыми никогда близко не сходилась. Но вела разговор так, будто это были лучшие друзья. Жаловалась на свое положение, просила советов. Это были неизбежные приступы нарастающей слабости. И это никак не вязалось с ее поведением у нас в кабинетах. Тут она держала себя в руках.
Потрясающая сцена. Опознание останков. Ольга бросает взгляд на ведро и спокойно говорит: «Я думаю, это он». И поглаживает сидящего на коленях сына.
ДВА РАЗРЯДА УБИЙЦСогласно определению криминолога Э. Ферри, предумышленный убийца являет собой продукт наследственного вырождения и страдает ненормальностью, выражающейся нечувствительностью к собственным страданиям и крайней притупленностью или даже отсутствием инстинкта самосохранения, а также нечувствительностью по отношению к страданиям жертвы. Предумышленный убийца обнаруживает холодную жестокость при совершении преступления и апатическое равнодушие после его совершения; не знает раскаяния, с циничным хладнокровием описывает детали убийства, говорит о возможности рецидива и обнаруживает полное равнодушие к приговору… Атрофия нравственного чувства у предумышленного убийцы не исключает возможности наличия у него религиозных верований, а также чувства любви и привязанности к семье, любовнице, другу. Из эгоистических инстинктов, свойственных предумышленному убийце, наиболее характерными являются самолюбие и жажда наслаждения, а также мстительность за малейшую обиду. Ему свойственна также неспособность предвидения последствий, учета соотношения между тяжестью преступления и полученным результатом, а также дефектная нервная система, выражающаяся в отсутствии внутреннего отвращения к убийству, слабость сопротивления преступным импульсам.
Случайный убийца, напротив, горько раскаивается в совершенном преступлении, выражает заботу о родственниках убитого, стараясь исправить причиненное им зло, мало беспокоится о своей судьбе…
Ну, а теперь пусть читатель сам решает, к какому разряду принадлежат те, кто убил Воропаева.
«ОН СЧИТАЛ МЕНЯ ВЕЩЬЮ»– Передайте привет Фаткуллину и Семенову, – сказала Ольга, когда наш разговор в изоляторе закончился.
Она произнесла эти слова без сарказма и подтекста. Скорее с симпатией и болью, И ее глаза наполнились слезами.
– Они помогли мне, – объяснила она. – Они умеют понять человека: что с ним творится? Почему он это сделал? Ну да теперь вы все знаете.
Ольгу увели в камеру. А я пришел в гостиницу, включил диктофон и начал переносить ее ответы на бумагу.
Ольга Прохорова: «Я теперь понимаю, для того, чтобы убить человека, его надо очень сильно возненавидеть Я объясню, с чего эта ненависть началась. Он был против рождения ребенка. Уговаривал, требовал: давай сделаем выкидыш, я все организую. А мне не хотелось убивать ребенка. Но я согласилась. Мне сделали пять или шесть уколов. Меня рвало. Мне казалось, я умираю. Уколы ничего не дали. И всю беременность я проходила со слезами. Думала, ребенок дураком родится. А Михаил то и дело попрекал, что он меня не девочкой взял. Что и ребенок не от него, Я ему говорила, что у меня есть принцип. Если я живу с человеком, я никогда не буду искать себе любовника. Если этот человек станет мне окончательно противен, я скажу ему это прямо в глаза. Муж не верил. Он готов был ревновать меня к столбу. Как-то я, дура, показала ему одного парня, с которым раньше встречалась. Потом узнаю: он встретил его и зверски избил.
Когда ребенок родился, он сказал, что был прав: никакого сходства. Я записала сына на свою фамилию. Через несколько месяцев он, правда, убедился, что сын весь в него, и переписал его на себя. Но я столько наслышалась в свой адрес! Причем совершенно незаслуженно. Что за странная у тебя любовь, говорила я ему. Ты меня обзываешь последними словами. Я и сука, я и проститутка. Я и… А потом ложись с тобой, милуй-ся. Зачем мне нужна такая любовь – без уважения? Будь довольна, говорит, что я тебя только словами бью. Смотри, начну…здить, сразу ласковая станешь. Врежу так, что на стенке трафарет останется. И правда, раз так врезал – сам испугался. Думал, убил.
После скандалов заглаживал свою вину – дарил дорогие подарки. Но проходило время, и начинал за эти подарки здорово спрашивать. Неблагодарной называл.
Ему нужна была не жена, а домработница, которую можно использовать как жену. Поэтому он не разрешал мне вернуться в кассу Аэрофлота, где я работала раньше. Он говорил, что вытащил меня из грязи. Будто я ходила раздетая, а он дал мне все: уютную квартирку, модные тряпки. Он был очень высокого мнения о себе. Спортсмен он был, никто не спорит, способный. Может быть, даже талантливый. Но зачем же себя возвышать, а других смешивать с грязью?
Он постоянно приписывал мне какие-то недостатки. Например, любовь к тряпкам. Но какая женщина не хочет красиво одеваться? А сам что с этими тряпками вытворял? Нравится вещь? Бери деньги у матери! Приедет из поездки за границу, привезет, например, плащ и продает теще. А она отдает мне. И это считалось в порядке вещей.
Он постоянно говорил, что наступает эра капитализма. И мы должны жить, как нормальные люди. Вот он для нас и старается. Потому он и в боксе пошел вниз – у него на уме было одно: сделать как можно больше денег, купить свой дом, импортную машину. Наша квартира стала похожа на склад дефицитных товаров. Это только считалось, что я не работаю. На самом деле я тоже работала. Ходила, куда он велел, привозила товар домой, заказывала контейнеры, отправляла в Орел, где он все перепродавал. Вот он действительно нигде не работал. Только числился контролером в следственном изоляторе.
Мотался то в Орел, то в Москву. Я боялась ночевать одна с ребенком, уходила к матери. Он звонил, сам не отвечал. Он бесился. Можно подумать, что жил в гостиницах монахом. Я ему говорила: когда мне гулять? У меня ребенок, собака, заочная учеба! Он не верил. И продолжал унижать меня. Я не выдержала и прямо сказала ему, что живу с ним только ради ребенка. Его затрясло. Он так схватил меня за плечи – я думала, у меня позвоночник треснет. «Забери свои слова назад! – орал он. – Если ты уйдешь, я тебя прибью. Ты никогда и никому не будешь принадлежать!» Он ничего не хотел понять. Он по-прежнему считал меня вещью».
Понимаю, какие чувства обуревают сейчас близких Михаила. Человек и так лишился самого дорогого – жизни. Можно ли позволять той, которая в этом повинна, лишать его еще и доброго имени?! Отвечу так. Наше сочувствие к пострадавшему не должно мешать нам добраться до понимания того, как возникла идея убийства. Исследуя поведение преступников, мы не доберемся до истины, если не исследуем поведение жертвы. Ибо анализ поведения жертв показывает, что многие из них сами подталкивали своих убийц к страшному решению.
Ольга, разумеется, заинтересована в том, чтобы выставить Михаила человеком, который превратил ее жизнь в сплошное унижение. Чем больше она нажимает на этот мотив, тем глуше будет звучать мотив корысти, заслуживающий куда более сурового наказания. Но и мы, и суд обязаны исследовать оба эти мотива и сделать свой вывод: какой же был преобладающим?
…Она работала в кассе Аэрофлота. Это доходное место. Но у него был другой уровень, на несколько порядков выше. Иначе она бы сразу же ушла от него – как только он потребовал убить плод.
Проведя с ним несколько дней и ночей, она уже не могла вернуться к прежнему уровню жизни. Она уже привыкла тратить в день примерно столько же, сколько прежде зарабатывала за месяц.
Есть у нас такой сорт молодых женщин. Им не нравится, что их считают вещью. Но те, кто их купил своим уровнем жизни, знают, что, как бы они ни брыкались, все равно никуда не денутся. Дельцы и в семейной жизни – дельцы.
«ОН ШЕЛ К ЭТОМУ САМ»О Воропаеве у меня с операми и следователями был отдельный разговор. Начали с моральных качеств. «Воропаев вышел в люди благодаря тренеру Тарасову. Но потом изменил ему, перебежал к майору Львову. Тот вывел его на профессиональный ринг, но как тренер не мог дать того, что давал Тарасов. Бой с другим профи Воропаев проиграл. Ушел из спорта, хотя мог бы еще в свои тридцать лет, как говорится, порадовать болельщиков. Жизнь измен не прощает».
Еще о тех же качествах. «Бывая за границей, прежде всего смотрел на цены продуктов и блюд. Брал только самые дешевые. Ехал обратно с полными чемоданами. А потом продавал импортный дефицит своим же ребятам-спортсменам. Продавал и Ольге, тут она не врет. Специально проверяли.
Перестав ездить на соревнования за рубеж, с головой ушел в спекуляцию. Доставал различные электротовары и продавал их (в том числе за валюту) полякам из совместного предприятия.
Были очень серьезные основания для того, чтобы заподозрить участие Воропаева даже в рэкете. Кое-кто из его ближайших дружков мог, как минимум, догадываться о том, что с ним произошло. Но – никто не помог угрозыску».
«Он сам шел к тому, что случилось. Уж лучше бы сел за спекуляцию», – сказали мне о Воропаеве.
Сам? Вполне может быть. Он без того возвышался над окружающими, превосходя их силой, известностью, деньгами, вызывая зависть, раздражение и злость. Но – бывают такие люди: им мало того, что всего много. Он не мог не чувствовать, как к нему относятся близкие, но – до чего же это по-нашенски! – продолжал возвышать себя и унижать их. И постепенно вызвал то, что, видно, в самом деле помогает убить, – отвращение и ненависть.
«ВОТ КТО МОЖЕТ»Рабочий элеватора Олег Мартынов. Двоюродный брат Ольги, племянник ее матери. Человек, о котором они однажды подумали: «Вот кто может!» Почему именно он? Ну прежде всего потому, что свой человек, родственник. Еще? Не знаю. Так и не понял. «Мне даже ударить человека было трудно, – говорил Олег. – В части, где я служил, была крутая дедовщина, но я никого пальцем не тронул».
Если человеку трудно решиться на убийство, но он все же совершает, значит… Значит, он заставляет себя. Значит, идея убийства так его захватывает, что он не может от нее отказаться. В особенности, если кто-то постоянно возвращает его к этой мысли.
Скорее всего, так и было. Только я не думаю, что с одним Олегом. Идея убийства точно так же захватила и Ольгу, и ее мать, Воспомним, как мучился с самим собой Раскольников до того, как положил за пазуху топор и пошел к старухе-процентщице. Здесь идея убийства овладела тремя. И, как минимум, двое подхлестывали одного, когда его решимость ослабевала.
Вспомним, сколько молодых людей погибло у нас из-за каких-то импортных джинсов. Потом началась эра убийства из-за видео. Смертельное желание завладеть вещью, сулящей удовольствие, ставшей мерилом жизненного благополучия, неспособность бороться с этим соблазном – где еще это так распространено, как у нас?
В данном случае кто-то хотел купить мотоцикл, кому-то были нужны видеокассеты, кто-то позарился на все, чем владел Воропаев.
После очередного скандала Михаил объявил, что на этот раз его решение уехать в Орел окончательное, и отобрал у Ольги ключи от квартиры.
Под каким-то предлогом (может быть, предлагая примирение) его зовут в дом тещи. Там уже сидят Олег и его дружок – газосварщик Ярослав Иванцов. Пили – никто не поперхнулся. Ели – никто не подавился. Словно не впервой отправлять человека на тот свет.
Потом Ольга вышла с ребенком в другую комнату. Если при нем – вдруг кому скажет, что сделали с его отцом.
НАЧАЛО РАСПЛАТЫ«Человек до признания и после – это как бы разные люди. И внешне, и внутренне. Маска сброшена. Перелом совершен. И покаяние в убийстве пишется легко, будто о посещении кино. Разве что торопливо и с явным облегчением. Даже волчаре-рецидивисту тяжко таскать такой «грех», – говорил мне Рафат.
«После этого я уже не могла без света. Ловила каждый шорох. Мне казалось, что он где-то рядом, только я его не вижу. И он обязательно мне отомстит, как только я засну. От этих галлюцинаций можно было сойти с ума. Я в самом деле рано или поздно не выдержала бы и чем-то выдала бы себя», – говорила Ольга.
«Я сразу начал понимать, что сломал себе жизнь. Предчувствовал, что когда-нибудь все откроется. Поведение стало уже не то. Уже не живешь, а существуешь, ждешь, когда за тобой придут. Стал нервный и задумчивый. Мне моя девчонка говорит: «Раскройся, поделись, что у тебя стряслось, тебе же лучше будет». Я пообещал ей рассказать лет через пять. Однажды напился и хотел врезаться на мотоцикле в какую-нибудь стену», – говорил Олег Мартынов.
«Я говорил Олегу, что их идея – это тюрьма. А с меня хватит одного срока. Было по малолетке. Но там – воровство. Я бы и сейчас украл, если что стоящее. Но засыпаться на мокрухе – это не для меня. Жена хорошая, ребенок маленький. Мне это ни к чему. Но когда Олег его ударил сзади, мне стало страшно. Я никогда Олега таким не видел. Мне казалось, что, если я не стану помогать, – он и меня… И я сделал вид, что душу», – говорил Ярослав Иванцов.
Поговорив со всеми соучастниками, я пришел к неожиданному выводу. Все (за исключением старшей Прохоровой) симпатичные ребята. Мне рассказали, что сестра Воропаева попросила показать ей убийц брата. А они как раз рыдали в коридоре прокуратуры: один прощался с родными и женой, другой – со своей девушкой. «Мне жалко их!» – вырвалось у сестры.
И все же я внимательно всматривался во всех четверых: нет ли каких отклонений? Нормальные люди не отнимают жизнь у ближнего. Если следовать этой логике, то какое-то помешательство вполне имело место. Не психическое, так нравственное. Но вовсе не обязательно это должно бросаться в глаза.
Страшны не лица. Страшно явление. Душегуб постоянно чувствует, что его боятся, привыкает к этому и в ситуации, требующей подтверждения такой «репутации», может снова убить. Либо – в колонии, либо – по отбытии срока.
По официальным данным, около 19 тысяч неразоблаченных убийц живут среди нас. Они уже преступили человеческую норму – отвращение к убийству. 11 теперь им уже гораздо легче преступить вновь…
ИХ ТРУДНОСТИЭто никуда не годится. У нас сидят и гуляют на свободе десятки тысяч совершивших убийство, соучастников убийств, а мы не имеем ни одной исповеди, ни одного подробного описания того, что они испытывали, когда скрывали труп убитого. А ведь это такая морока!
Они перенесли тело Михаила в ванную и тут же поехали к нему на квартиру. Кому-то тяжело было оставаться. Кому-то очень хотелось развалиться на диване и смотреть видео, А может быть, всем было тяжело и всем хотелось видиков, принадлежащих теперь не убитому, а им.
Ольга разделила между ними поровну, как и договаривались, три тысячи пятьсот рублей. Наверное, только в эту минуту Олег и Ярослав по-настоящему ощутили дикое несоответствие между уничтоженной человеческой жизнью и полученной платой. Не исключено, что их даже потянуло на самокритичные философские размышления о человеческой ничтожности.
Убить, насколько я понял из их случая, тяжело. Для этого надо как следует взболтать в себе что-то такое, чего нет ни в одном звере. Но еще тяжелее – возня с трупом.
Моральную подготовку к этому делу Олег прошел в армии. Другого солдата убило током. И ему, как молодому, велели разогнуть пострадавшему ноги. С тех пор Олег знал, что холодное тело можно сложить как угодно, нужно только размять суставы.
Тело легко вошло в коробку из-под стиральной машины, Говорят, Прохорова требовала: «Сожгите!» Ах, дилетанты! Даже если бы они рассчитали нервные силы и устроили бы сожжение, тут тоже могли бы возникнуть проблемы.
В угрозыске меня посвятили: для того, чтобы сжечь человеческое тело, нужно 24 кубометра дров. И соответственное количество времени, чтобы эти дрова сгорели. Но даже если сгорают кости, от них все равно остаются мельчайшие частицы.
Обычно не удается скрыть кровь на месте преступления. Им – каким-то чудом удалось. Им повезло, что никто не видел, как Михаил вошел в дом тещи. Им повезло, что никто не видел, как они приехали той ночью в квартиру Михаила. Против них не было ни одной улики, ни одного свидетеля. Но они были обречены на разоблачение. И остро это предчувствовали.
