Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
ТВОРЦЫ ЗЛА
Заочный спор Андрея М. и Евгения Н.
Андрей М.
Можно ли назвать их, даже самых умных, умными? Я уже говорил, что все «ВЗ» очень подозрительны. Неправая власть всегда подозрительна. Ну а подозрительность, как известно, это мудрость дураков. Настоящий ум подводит человека к потребности творить добро. В хитрости же всегда заложена какая-нибудь пакость по отношению к ближнему. Я нигде не читал, что лиса умная. Везде она хитрая, потому что делает пакости.
Можно ли признать за «ВЗ» хоть какой-то криминальный талант? За теперешними – нет, ибо они – я уже говорил – не профессионалы, а головорезы.
Евгений Н.
И сейчас есть профессионалы высочайшего класса. Один грузинский мошенник продал дачу своего однофамильца – министра внутренних дел республики. А то, что «воры в законе» сами, как правило, не совершают преступления, а только организуют их на огромной дистанции от непосредственных исполнителей – разве это не говорит, что они умные и по-своему очень способные люди?
У них в высшей степени преступное мышление. Если пользоваться шахматной терминологией, они считают на один-два хода дальше, чем менты. Их почти невозможно взять с поличным. И поэтому их сажают чаще всего по сфабрикованным делам. Шьют хулиганство, изнасилование, другие позорные для «ВЗ» преступления. Чтобы одновременно дискредитировать.
Андрей М.
Вся культура – это попытка привести людей к одному знаменателю добра. А воровской орден старается смыть с человека самую тонкую пленочку культуры, соскрести с души последние золотинки. У «ВЗ» – море денег, машина, шикарная квартира. Но он понимает, что это все не его. Он не живет человеческой жизнью, он играет в нее. Он не может испытывать морального удовлетворения от того, что он делает. Его постоянное состояние – страх. Встречаясь с нормальными людьми, он вынужден выдавать себя за того, кем он не является. Постоянно лгать, бояться, что его вранье не пройдет. Он не может признаться, кто он, даже понравившейся ему женщине, если она, конечно, порядочная. Я часто задумывался, почему эта среда живет на наркотиках. И сообразил. Это же самый короткий путь к положительным эмоциям. «Вору в законе» нужно забыться. В глубине души он сознает, что он – ничтожество.
У глазника Федорова я прочитал интересную мысль: деньги – это величайшее благо, деньги – это добро. Все правильно. Он создал клинику для того, чтобы лечить людей, творить добро. Почему же «ВЗ» говорит, что деньги – дерьмо? Да потому что он идет ради них на любую пакость и подлость. Вор всегда верит в удачу: если невезуха, значит, кто-то виноват: менты, друзья. А сам он якобы не виноват.
Неужели у них нет никаких положительных качеств? Ну почему же? Есть. В нормальной обстановке – когда им ничего не угрожает. А в экстремальной… Помните, у Шаламова? После амнистии погрузили освобожденных на пароход, а жрать не дали. Тогда блатные постановили – резать фраеров, варить в паровом котле и жрать. Как только возникает мощный карточный долг, за который нужно отвечать своей шкурой или очком, тут же ставкой становится жизнь. Причем обычно требуют жизнь близкого человека. Должник пробует торговаться. В ответ: «Нет, меня это не устраивает, вот на твою сестру давай играть».
Для «ВЗ» нет ничего слаще унизить, растоптать человека. Есть, как вы знаете, русский мат. Но есть и уголовный. Вроде те же самые слова, но в них вкладывается такая ненависть, такое человеконенавистничество! Самое настоящее растаптывание словами. Но не только чужой души – своей тоже. Старый «вор в законе» – это такое чудовище! Ничто ему не в радость. Божье наказание!
Вот вы пишете, что опущенные – в основном наши славянские мальчики. У вас сердце болит, но вы ничего не можете сделать. А «ВЗ» могут, но не делают. Значит, не печет их эта боль.
Для «ВЗ» это кайф – разрушить в человеке человека. Наслаждение такое, будто они что-то создали, а создали-то зло. Они – творцы зла.
Вы посмотрите, что они сделали с нашим языком! Прочтите словарь жаргонных слов (его умудрилась напечатать редакция журнала «Даугава»), и вы ахнете. Добрая половина слов давно уже вошла в наш обиход. Деньги у нас бабки, сотня – стольник, тысяча – штука. Молодежь тусуется, как тусуются внутри зоны зэки. Вольные люди обзывают друг друга козлами – самым страшным лагерным ругательством. Я удивляюсь, почему гулять с девушкой еще не называется конвоировать (именно так говорят уголовники), а детей еще не называют потрохами.
Они порождают всю эту, так называемую преступную субкультуру, уголовное отношение к женщине, и сотни тысяч обычных уголовников разносят ее по всем уголкам страны. Источник заразы – они, «воры в законе», остальные только разносчики.
А кого только «ВЗ» не впутали в свои дела! За одного «ВЗ» приезжал в колонию ходатайствовать герой штурма рейхстага!
Да что там! Уголовщина проникла даже в семью Брежнева!
Пойдите в любой хороший кабак Москвы. Просто зайдите выпить чашечку кофе и посмотрите, кто там гуляет. Какие там хари. И какие статьи уголовного кодекса на них отпечатаны. А ведь 15–20 лет назад там еще была совсем другая публика. Побывайте в каком-нибудь концертном зале. И там их можно увидеть! Сидят и делают вид, что услаждают себе слух, чтобы назавтра, в карточном кругу со своими, небрежно бросить: вот, мол, где был накануне.
И сдается мне, что если ничего не предпринять, завтра они будут сидеть не только там…
Евгений Н.
Да, они творят зло. С точки зрения общепринятой морали это так. А по воровской морали это не зло, а восстановление справедливости. Кого они обирают? В первую очередь тех, кто имеет нетрудовые доходы.
Пока не было кооперации и малых предприятий – данью облагались спекулянты, подпольные дельцы. Сейчас мы говорим, что это бизнес. Но раньше-то это было нехорошо. Воровскую идеологию оправдывают, если можно так сказать, несовершенство официальной, ее лживость и лицемерие. Если бы она работала нормально, не было бы воровской. Вы правильно говорите, что орден возник в противовес чему-то.
Почему бы нам прямо не сказать, что у нас было два ордена, которые действовали параллельно, обогащая друг друга идеями, жестокостью, методами? Но «воры в законе» просто мелочь по сравнению со сталинскими «меченосцами». Воровской орден – это маленькая матрешка. Но была и есть большая!
Андрей М.
Когда двое «воров в законе» попадают в одну камеру, один обязательно должен наступить другому на горло. Это в психике воров. Вот и нужно сделать так, чтобы они рвали друг другу глотки. Поставить перед каждым дилемму: либо ты навсегда отказываешься от преступной деятельности, либо – как только будешь в этом замечен – немедленно отправляешься под суд и – в крытую.
Да, тем самым уничтожается следствие, а не причина. Да, это незаконно. Да, это и невыгодно. Зоны сейчас перегружены, растет недовольство тем, что условия содержания не приводятся в соответствие с мировыми стандартами. Черт знает, что может произойти без контроля изнутри. А контроль в руках «ВЗ» и их людей. Я понимаю также, что те, кто захочет поставить на уши страну, устроят разгул уголовщины.
И все же я стою на своем. Воровской орден должен быть уничтожен. Или он еще больше изуродует наших детей и внуков, уничтожит нашу культуру, нашу мораль.
1992 г.
РАЗЛОЖЕНИЕ
Из рассказов заключенных
«Сидеть нынче стало легче, но не с кем», – любят говорить старые «ВЗ». Столь пренебрежительный отзыв относится не только ко всей уголовной массе, но и к собратьям по ордену.
Раньше, в романтический период своей истории, они любили изображать из себя аристократов духа. Внушали всем, что честное слово «ВЗ» – кремень. Старались бывать в театрах, даже в опере. Страсть как не любили хулиганов, смертельным боем били насильников. «Ну зачем ты, гад, насильничал? Неужели не мог обманом завлечь?» Вот такая была уродливая, смешная, но все же культурность, игра в культуру.
Сегодняшний «ВЗ» играет избранную им роль циничного, на все способного негодяя, испытывая удовольствие от того, что вызывает отвращение и страх.
Раньше враждующие «ВЗ» открыто вступали в единоборство. На счету тюремного вора № 1 Владимира Бабушкина («Бриллианта») два лагерных убийства. Сегодняшние «ВЗ» редко выходят один на один, поручая сведение счетов молодым шестеркам.
Из рассказа Евгения Н.
Допустим, кто-то оскорбил или ударил вора. Должен ли он сам защищать свою честь? Моментально вмешивается его окружение. Если же это произошло один на один, вор скажет, допустим: «Меня Вася Печкин ударил». Никто дальше ни в чем разбираться не будет. Тут же пойдут и похоронят Васю Печкина. Потому что на вора руку поднять может только вор.
Почему вор сам не защищает свою честь? Ну, представьте себе прием в царском дворце. Кто-то оскорбляет царя – словами или действием. Разве царь будет сдачи давать? Нет, сразу вмешается его свита. Так и здесь. Потому что вор – тот же царь в своем преступном царстве.
Из рассказов заключенных
«Раньше то или иное решение, судьбу того или иного «ВЗ» решали минимум 20–30 человек. Теперь это право могут присвоить себе и пять «воров». Неимоверно выросло число всякого рода самозванцев, выдающих себя за «ВЗ», а на самом деле не входивших даже в их окружение.
Многим «ВЗ» сегодня ничего не стоит подписать письменный отказ от своего преступного звания и избежать всякой ответственности.
Среди «ВЗ» всегда велась борьба за чистоту рядов. Сегодня подобные акции больше похожи на изощренное подсиживание.
Копнешь биографию любого «вора» – такая грязь, такие зигзаги. Столько кровищи на нем. Но через 15–20 лет, когда он наберет полную силу, никто ему ничего не докажет. Всех свидетелей своих грехов он уже уничтожил. Не сам, конечно. Чужими руками.
До 50-х годов сохранялось правило, по которому настоящий «ВЗ» не должен был находиться на свободе дольше года, чтобы не вызывать подозрения в сотрудничестве с органами. Сегодня короновку проходят даже не нюхавшие запаха неволи.
И все же внутри ордена непрерывно идет борьба догматиков и реформаторов, «ВЗ» старой школы и нового поколения. Но это не столько борьба личностей, сколько борьба взглядов и идей.
Споры разгораются всякий раз, когда общество решает усилить борьбу с преступностью, сделать более суровыми условия содержания за решеткой, увеличить сроки наказания. Когда, иначе говоря, обостряется борьба за выживание, и «ВЗ», – при тех методах борьбы с ними, которые у нас приняты, – угрожает элементарное физическое уничтожение.
Прагматичные реформаторы, принадлежащие, как правило, к поколению молодых «ВЗ», всякий раз предлагали сделать тактическое отступление от основного постулата (не работать) и начать выполнять в колониях хотя бы административные и хозяйственные должности. Реформаторы ссылались в таких случаях на другой постулат «закона», который гласит: «закон» разрешает отступление путем обмана ментов. Догматики всегда стояли и стоят на своем: лучше смерть в голодных изоляторах, чем измена воровскому закону.
Успехи реформаторов бывают, как правило, временными. Чаще всего побеждают догматики.
Раньше было одно наказание за отступничество – смерть. В 60-х годах была придумана более изощренная санкция. Провинившемуся, с учетом его прошлых заслуг, насильно делали татуировку – слово «педераст». Менее автооитетных изменников делали педерастами в буквальном смысле слова.
Верность ордену держится на постоянном страхе быть растоптанным и уничтоженным. Смертью карается не только выход из «семьи», но практически любое сколько-нибудь серьезное отступление от кодекса воровского поведения. Обвиняя официальную юстицию в несправедливости, сами «ВЗ» вершат свой суд, не принимая во внимание никакие смягчающие обстоятельства. Вероятно, они убеждены, что только жестокость может удержать человека в рамках предписанного ему поведения.
Близкие дружки обвиняемого довольно часто становятся самыми ретивыми обвинителями, а в некоторых случаях и организаторами исполнения смертельного приговора. Они как бы стараются показать, что воровской закон для них гораздо выше, чем товарищество.
Такое поведение может объясняться тем, что «ВЗ» в сговоре друг с другом совершают мелкие нарушения своего закона, и потому при известном стечении обстоятельств стараются избавиться от свидетелей, дабы эти свидетели – при стечении обстоятельств в свою пользу – не избавились от них. В откровенном разговоре «ВЗ» прямо заявляют, что никогда до конца не доверяют друг другу.
Раньше воровские исполнители назывались романтично – «гладиаторами». Сегодня их называют проще – «бойцами». Один такой «боец» рассказывал: «Присылает вор «пацана» с приказом сломать одного парня из нашей камеры. Собраться и обсудить его воровскую жизнь. Найти за ним какой-нибудь косяк, то есть грех. А потом побить. Ему после этого в хороших и правильных уже не быть».
Панический страх предстать перед сходкой за нарушение какого-нибудь пункта воровского закона толкает «ВЗ» и «пацанов» на непостижимые поступки. Известен случай, когда проигравшийся расплатился за карточный долг родной несовершеннолетней сестрой.
Другой «боец» рассказывал: «Мне дали задание проколоть одного вора. Надо было сделать так, чтобы он проигрался. Рассчитаться ему было нечем. И я заехал ему в рыло. Я – «пацан», «боец». Поднять руку на вора мне никак нельзя. Но у меня было задание развенчать».
Начиная с 60-х годов возник куда более неприятный способ развенчивания. Берут и проводят членом по губам. Наиболее самолюбивые «ВЗ» не выдерживают такого позора, накладывают на себя руки.
Таким же способом правильные «ВЗ» наказывают неправильных, совершивших насильственное мужеложство. Иногда наказание бывает очень болезненным. Как сказал один исполнитель, «операция проводится без вазелина, и даже не послюнявят». Известен случай: то ли «бойцы», то ли сами «ВЗ» выбили все зубы одному из приговоренных к развенчиванию. Без зубов бывший товарищ, как объект сексуального извращен-чества, был безопаснее…»
Размышления автора
Выдыхалась ли когда-нибудь воровская вера? Посетили ли хоть одного «ВЗ», хотя бы на склоне лет, сомнения? Работники колоний возмущались: ну что за постановка вопроса! Не бывает раскаявшихся «ВЗ»!
И все же я уверен: всякий неглупый «ВЗ», окидывая прошлое критическим взором, должен с горечью признать, что жизнь, как говорится, прошла мимо. Может, и встретилась приличная женщина, но «закон» запрещает жениться. Одни слезы принес он и той женщине, которую «закон» разрешает чтить, – матери.
Сделавший самую головокружительную карьеру «ВЗ» должен до старости лет молиться Богу, что уцелел, и уйти на покой – завязать. Но «менты» не поверят, а свои не разрешат.
В одной колонии, где гордятся хорошо поставленным развенчиванием «ВЗ», мне показали фотографию. На ней изображен «ВЗ», лежащий под нарами с поджатыми ногами и с явным выражением страха на липе.
Эта фотография – вещественное доказательство. Ее копии рассылаются по колониям. Спустя две-три недели весь преступный мир знает, что такой-то уже не «ВЗ», коли проявил слабость – позволил загнать себя под нары.
Десятикратно судимый 57-летний Бабушкин по кличке «Бриллиант», прошедший сорок колоний и тюрем, проведший в неволе по сути дела всю свою жизнь, был «ВЗ» всесоюзного значения, чем-то вроде маршала преступного мира.
Можно с большой вероятностью предположить, как кончил дни Владимир Бабушкин – «Бриллиант». Его привезли в колонию, специально созданную для развенчивания «ВЗ». По заведенному дьявольскому порядку завели в клетку – локалку. Оттуда «Бриллиант» начал жадно рассматривать тех, кто проходил мимо. Не исключено, что хитроумная администрация давала пройтись тем заключенным, с которыми у «маршала» были давние, смертельные счеты.
По одной версии, услышанной мной от заключенных, «Бриллианта» повели в столовую, где пайку хлеба ему подал опущенный, и «Бриллиант» понял, что его хотят сломать голодом. Ведь сколько ни терпи, рано или поздно чертовски захочется жрать, а пайку будет подавать опущенный.
Не этот, так другой. Такая уж придумана система. А если проявит воровской характер «Бриллиант», не возьмет пайку, то все равно по зонам будет пущен слух, что не выдержал голодухи, взял!
По другой версии, «Бриллианта» после шмона повели мыться, и он признал в работниках бани бывших опущенных. А когда шел по этажам тюрьмы, видел, как во всех коридорах, на расстоянии двадцати метров (чтобы видеть друг друга) стоят в черных робах, расставив ноги и заложив руки за спины, опять-таки бывшие опущенные, специально подобранные, не ниже метра восьмидесяти. И «Бриллиант» понял, что с ним может случиться дальше – как только он разденется… И сердце «маршала» не выдержало.
Ну а ребро было сломано не в меру ретивым опущенным, пытавшимся запустить сердце вновь с помощью массажа.
«Мы, нижеподписавшиеся, – говорится в акте о погребении, подшитом в лагерном деле «Бриллианта», – начальник ИТК-6 (такой-то), начальник спецчасти (такой-то), начальник медчасти (такой-то), рабочий – могильщик (такой-то) составили настоящий акт о том, что 25 июня 1985 года произвели погребение з-к Бабушкина Владимира Петровича, год рождения 1928-й, номер личного дела 342260. Труп похоронен на кладбище г. Соликамска, положен головой на запад, на могиле установлен номерной столбик М-89…»
1992 г.
ОКАЯННОЕ РЕМЕСЛО
ШТРАФ ЗА УБИЙСТВО
Простой, казалось бы, вопрос: откуда взялось слово «уголовник»? Пусть хоть один «вор в законе» или прокурор объяснят. Уж им-то полагается знать.
В древние времена «головой» называли человеческий труп. Ну, а убийцу, соответственно, – «головни-ком».
То было время самоуправства и самозащиты. Убийство считалось делом обыкновенным. Никакой полиции – милиции. Раскрываемость преступлений целиком зависела от энергии родственников потерпевшего. Только они – а не государство – имели право мстить «за смерть смертию».
Тюрем и смертной казни тогда еще не придумали. «Ни права, ни крива не убивайте, – наставлял наследников Мономах, – и не повелевайте убити его. Не губите душ христианских».
Государство брало 80 гривен за убийство «княже-го мужа», 40 гривен – за убийство простого свободного человека и 20 гривен – за убийство женщины.
Гривна равнялась фунту серебра – слитку продолговатой формы. Надо ли говорить, что в древности серебро было дороже, чем теперь.
Штрафы были важным источником государственного дохода. И власть, естественно, была заинтересована, чтобы казна пополнялась. Вот и выходило так, что любой и каждый мог стать «головником», водились бы денежки. Ну, а если их не было… Не знаю, как раньше, а в конце XI века за тяжкие преступления осуждали на повешение, если преступник не мог заплатить назначенную пеню.
Не будем осуждать предков. Лучше постараемся понять. Кто знает, может, именно штраф, удар по карману, больше сдерживал душегубство, чем наказание по принципу «жизнь за жизнь».
Летописи пестрят словом «месть». Действительно, считалось верхом неприличия не мстить. Но если, скажем, ловили князя, повинного в смерти другого князя, его могли крепко побить, даже покалечить, но убить… никогда! Убить знатного убийцу можно было только в бою. Случались, правда, исключения. Но самосуд вершили руками наемников-половцев, свои не пачкали.
Свершилось однажды неслыханное злодейство. Подручные одних князей вырезали зеницы у другого князя, Василька. (Это наказание – ослепление – пришло к нам из более просвещенной Византии. У нас оно хорошо привилось и просуществовало до XV века). Древняя общественность негодовала. Родилась поговорка: «Зол бо человек противу бесу, и бес того не замыслит, еже человек замыслит». Так сами вожди подали народу пример жестокости и беспредела.
Но вернемся к штрафам. И обратимся к самому распространенному, кажется, во все времена греху – срамословию. Закон XII века предписывал: «Аще кто назовет на имя чюжу жену блядию», тот платит ей за «сором» штраф по определенной шкале, а заодно и церкви в лице митрополита – за нарушение христианского благочестия.
За оскорбление боярских жен и дочерей и женщин-простолюдинок полагались разные штрафы. Но ничто не останавливало древнее хулиганье: крыли почем зря, невзирая на лица.
Сейчас говорят: только свободное ношение оружия заставит хулиганов придерживать руки и языки. Тысячелетие назад ходили с топорами и мечами. Но если возникала потасовка, то дрались не только батогом, жердью, кулаком, но и тем же мечом, то ли плашмя, то ли рукоятью калечили друг друга.
Кто не мог постоять за себя, тому виновный платил 12 гривен. Если не платил, шел с молотка весь его скарб вплоть до носильного белья, лишь бы обиженный был удовлетворен.
Потерпевшему дозволялись действия, опасные для жизни нападавших, совершенные «в раздражении оскорбленной чести».
Личная обида, то есть вред физический, рассматривалась законом преимущественно с точки зрения ущерба материального. Чем менее способным к труду оказывался потерпевший, тем больше была сумма штрафа. На преступления смотрели преимущественно как на хозяйственный вред.
Еще распространенней, чем хулиганство, были семейные драки. Из-за «живота», то есть из-за имущества. Или из-за «задницы», то есть из-за наследства. Ну и, конечно, из-за обыкновенной неуживчивости. Но ни «Русская правда», ни церковный устав не предусматривали кару за побои, наносимые мужской стороной. Исключением были драчливые сыновья. Но и с ними пытались справиться своеобразно. Митрополиты всячески пропагандировали ранние браки. В расчете: чем раньше женятся, тем быстрее перебесятся. Женихи бывали младше пятнадцати лет, а невесты – младше одиннадцати. Это было также противоблуд-ным средством.
Княжеская власть чаще всего признавала виновной в семейных конфликтах женщину. Муж не нес за избиение жены никакого наказания, но расплачивался перед церковной властью, назначавшей до шести лет принудительного поста. Голодом исправляли драчливых мужей. Ну, а жена, побившая мужа, платила митрополиту 3 гривны. Как за кражу княжеского коня!
Церковь всячески оберегала семью от развала. Если же семья все же распадалась, муж и жена платили митрополиту 12 гривен. Церковь умудрялась обирать даже невенчанных, неподконтрольных ее уставу. Те платили 6 гривен. Это было что-то вроде мести за «тайнопоимание» – свадьбу без участия попа. «Женитьба» без венчания считалась «нечиста».
Самое суровое наказание назначалось тем, кто «умчит» (похитит) или «понасилит девку». «За боярскую дочь взыскивали целых 5 гривен золота, да епископу 5 гривен. За девку из меньших бояр брали одну гривну (и епископу гривна). А если из «добрых людей» – свободных простолюдинов, то 5 гривен серебра.
Такая шкала объяснялась просто. Церковь боролась с открытым двоеженством и даже четвероженством, распространенным главным образом среди князей и бояр. Им и без того хватало для утех женского тела.
Однако мы забыли о воровстве. «Кто сядет на чужого коня без спросу, три гривны за это», – написал в «Русской правде» Ярослав.
Щадили только конокрадов. И то не без дальнего прицела. Конокрадов выдавали потерпевшим за щедрую премию. Конь в те времена был примерно таким же предметом роскоши, как сегодня «мерседес».
«Кого застанут ночью у клети или на каком воровстве, могут убить, как собаку», – разрешал Ярослав. Тут даже церковники не выступали против.
Штраф за воровство в случае несостоятельности вора заменился впоследствии повешением.
Только разбойник наказывался не штрафом, а «потоком и разграблением», конфискацией всего имущества преступника и продажей его самого в рабство за границу со всей семьей.
Вспомним и самое распространенное в древности преступление, напоминающее сегодняшний рэкет. Слез и жертв от него было – море. И на нравы народа оно наложило, без сомнения, самый большой отпечаток. Я имею в виду выколачивание дани одним славянским племенем из другого.
Точнее, народ тут был ни при чем, занималась этим дружина. Несколько десятков (сотен) добрых молодцев, воспитанных в том духе, будто добывание средств к существованию собственным трудом – удел раба и смерда. Едва ли они не понимали, что вытворяют. Иначе не назвалось бы обложение данью примучиванием.
Отбирали меха, мед, воск, зимние запасы еды. (Не потому ли славяне не держали в доме ничего ценного: данники могли нагрянуть в любое время). Отбирали жен и детей, братьев и сестер. Разве это не примучи-вание?
Дань не имела установленного размера. И бралась на глаз – сколько хватит у дружины рук и сил увезти с собой. Одно племя или род мог платить дань сразу нескольким дружинам других племен и родов. Даже чужеземные мучители татаро-монголы знали меру и меньше примучивали, чем свои. Алчность властной верхушки и в те времена не знала границ.
Но не знало границ и терпение народа. В летописях приводится только один случай отпора обобранных до нитки данников, когда древляне разорвали деревьями на две части князя Игоря.
Примучивание было неподсудным занятием. Не осуждается и народной памятью.
Историки считают, что в IX–X веках судебного поединка между обвинением и защитой наши предки еще не знали. Стороны препирались, князь слушал. И выносил в качестве судьи свой приговор. Если стороны были равно недовольны его решением, князь не настаивал. Не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать поединок. Чей меч был острее, чья рука сильнее, тот и оказывался правым.
К X веку судебный поединок уже сложился. И его участницей могла быть даже женщина. В те времена женщина, воспитывавшая детей в частое отсутствие отца, державшая на себе все хозяйство, изобретательница земледелия, участница военных походов, стояла на общественной лестнице ненамного ниже мужчины. Это подтверждает и судебная практика. Если муж пропивал женино добро, суд давал ей право на разлучение. Жена распоряжалась своим имуществом без согласия мужа, тогда как муж не имел на то права без согласия жены. Было немало злых жен, но народное правило гласило: «аще кому угодится добра жена, то за чюжей не ходи». Закон защищал женщину от языческой тяги мужчин к многоженству, в особенности от параллельного брака или прелюбодеяния с рабой. «Аще кто с рабою своею блуд сотворит – освободит рабу свою и постится лето едино». Допускалось даже убийство прелюбодея на месте преступления.
До «Русской правды» судили не по законам, а по юридическим обычаям. Та или иная мера наказания за то или иное преступление вырабатывалась, во-первых, с учетом того, чтобы потерпевшая сторона была полностью удовлетворена и, во-вторых, чтобы человек, прежде чем совершить преступление, вспомнил, какой будет расплата, и спросил себя: а сможет ли он рассчитаться?
Последующие законы чаще всего не отменяли юридические обычаи, а подтверждали их. В те времена не рассуждали о профилактике правонарушений. Закон как бы говорил преступнику: бей, воруй сколько хочешь, только плати исправно по таксе. Предки наши если и понимали ответственность за преступление, то только материальную, перед потерпевшим и перед церковной властью или князем, олицетворяющим общество, без участия нравственного мотива. Кто знает, может, именно такой подход больше соответствовал психологии народа.
Ярослав не решился отменить обычай кровной мести за убийство и установить вместо этого денежный штраф. Думал, вероятно, что новый закон не будет работать. Это сделали его сыновья. И не ошиблись.
Но – самое главное. Юридический обычай не знал смертной казни. И законодатели правильно поступили, что не стали вводить убийство от имени государства.
После принятия христианства широкую юрисдикцию (над всеми, кто принял православие) взяла на себя церковь. Ей было предоставлено право блюсти в обществе порядок семейный и нравственный, разбирать дела об умычке девиц, оскорблении женской чести словом и делом, пробуждать в недавнем язычнике нравственное отношение к человеческой личности. Но и церковь, как мы уже знаем, не разрушала то, на чем держалось раньше наказание согласно юридическому обычаю, – систему штрафов.
Но церковь не только карала, она воспитывала. Эту ее роль великолепно обрисовал В. Ключевский: «Всякое преступление церковь считает грехом, но не всякий грех государство считает преступлением… Преступление есть деяние, которым одно лицо причиняет материальный вред или наносит нравственную обиду другому. Грех – не только деяние, но и мысль о деянии, которым грешник причиняет или может причинить материальный или нравственный вред не только своему ближнему, но и самому себе. Поэтому всякое преступление – грех, насколько оно портит волю преступника; но грех – преступление, насколько оно вредит другому или обижает его и расстраивает общежитие».
При Ярославе государство взялось карать преступника морально. Только на свой лад. Ничего нового, правда, не изобрели. Первой тюрьмой стала глубокая яма, заделанная сверху деревом. А первым узником стал брат князя Судислав, просидевший в яме 16 лет до смерти Ярослава да 5 лет после. Но, между прочим, то был не уголовный, а первый на Руси политический заключенный.
