Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
В ШАЙКАХ ТОЛЬКО ДЕВОЧКИ
В министерстве внутренних дел Чувашии мне показали около десятка толстых папок с грифом «секретно». Там были письма, написанные мальчишками и девчонками своим дружкам, отбывающим наказание в колониях, а затем перехваченные цензорами.
…Федя, я извиняюсь за задержку с ответом. На это есть причина. /Тут такое дело. Пацаны докопались до меня. Предложили остаться с ними на ночь, а я не согласилась. Вот, почки отбили, была в больнице…
…Ваньку избили, в больнице лежит. Из-за того, что на сборы не ходит. Он дома с девочкой был. Двое пришли. Начали бить. Он и пошел звонить в милицию, а в это время его девчонку изнасиловали…
…Эдик, вчера сидели, пили с пацанами с дикого двора. Я была в дугу пьяная. Пошла провожать подругу. И тут попалась Светка, которую я давно искала. Я у «Ламы» нож взяла. Сначала била ее, Она у меня по палисаднику кувыркалась. Потом попала ей ножом в ляжку. И тут ее отец вылез. Жду повестку в ментовскую.
…Пока во дворе никаких изменений. Сейчас мы с Оксанкой гантели поднимаем, помаленьку качаемся…
…Я очень боюсь вечером выходить. Ладно бы только папаны ходили толпами, а то и девчонки гуляют по 10–15 человек.
…Недавно меня поставили на учет. Я сняла у девок из Пензы одно золотое кольцо и одно серебряное. А во втором случае привела девку к пацанам. Ну, ты сам понял зачем. Вот такие пироги с котлетками.
…Мне ужасно не везет. Вчера меня избили. Пьяные девчонки, лет по 15. Злые, жестокие. Разозлились, что снять с меня нечего. Стали требовать деньги. Я, естественно, стала сопротивляться. Они повалили в снег, стали бить. Представляешь, средь бела дня!
…Я устала, когда меня снимают мальчики без всякой любви в глазах. Я устала ежедневно «вмазывать». В душе я уже стала проституткой. С компашкой гуляем! Вечерами наезжаем на прохожих. Устала! Такая зеленая, а усталая стала. Иду на хату к знакомому другану. Через 2–3 минуты уже наваливается куча «желающих». Не хочу сама, силком лезут. Я-то одна, а их сколько. Мое туловище раздариваю всем.
Потом я решил полистать подшивки местных газет и сделал открытие. Оказалось, республиканская газета «Молодой коммунист» регулярно публикует письма 13—14-летних девчонок, которые рассказывают, как их изнасиловали.
…Ко мне в квартиру ввалились пятеро пацанов, я испугалась, начала сопротивляться, как могла, но… Они велели мне раздеться. Потом уложили меня на постель и начали фотографировать. Потом все, по-од-ному, начали насиловать меня. А всего-то мне 13 лет.
…Меня дико, бесчеловечно изнасиловали. Но после первого раза я не пала еще. Поборов чувство отвращения, я старалась жить. Но вдруг опять несчастье: когда я пошла за хлебом в магазин, надо мной надругались два пацана. После чего избили так, что я еле добралась до дома.
В письмах – сотая, может быть, тысячная доля всей правды.
Скверы и парки в Чебоксарах – особенно летом – лучше обходить стороной. Стая пацанов может налететь в любое время суток.
Девчонку не просто насилуют, пропуская через длинную очередь. Ее, девственницу, при этом, мягко говоря, называют шлюхой, немедленно распуская слух, что она была «нечестной».
Из разговоров между собой девчонки знают, что их ждет. Такого рода психологическая подготовка помогает проще воспринимать сексуальное нападение.
Многие избегают насилия, вступая в половую связь добровольно – с тем парнем, который надежно защитит. Из возможных зол выбирается наименьшее.
Можно сказать, секс вообще и сексуальное насилие, в частности, стали в уличной подростковой среде нормой взаимоотношений и формой проведения досуга. Те, кто в этом, по каким-либо причинам не участвуют, сокрушенно пишут в газету: «Вот сижу и думаю: и зачем мне девичья честь?»
Вопрос: «честная» та или иная девчонка или «нечестная» постоянно обсуждают не только пацаны, но и сами девчонки. Для некоторых из них, ранее подвергшихся насилию, это что-то вроде морального удовлетворения – сделать так, чтобы с «честной» девчонкой поступили точно так же. Они подговаривают пацанов чтобы те изнасиловали ту или иную девчонку, сами участвуют в изнасиловании и даже требуют от насильников самых извращенных форм.
Уличные авторитеты (чаще всего парни, отсидевшие срок) взимают дань не только с пацанов, но и с девчонок. Разумеется, не деньгами, а натурой.
Сексуальный террор как норма молодежной жизни начался в Чебоксарах, а затем перенесся в поселки и деревни республики. Но родители, пока «Молодой коммунист» не начал печатать письма, спали спокойно, пребывая в полнейшем неведении. Девчонки боялись сдавать своих мучителей. По установившимся законам уличной среды, им за это пришлось бы ответить. Прежде всего отомстили бы за посаженных пацанов уличные девчонки. Фантазия у них на этот счет богатая…
Недавно газета опубликовала письмо группы девушек, обращенное к министерству внутренних дел республики. «Сколько мы должны терпеть насилие над нами? – писали они. – Сколько мы можем дрожать за свою честь? Им, насильникам, отсидеть – раз плюнуть. А нам они всю жизнь портят. Неужели местные власти и милиция не в силах покончить с этим? Если не примете никаких мер, мы вынуждены будем создавать свои группы и мстить пацанам».
«Я работаю на заводе, – писал один парень в «Молодой коммунист», – в этот день я возвращался со второй смены. Вдруг две бабы встали передо мной и попросили закурить. Я ответил: «Не курю и вам не советую». Меня тут же ударили кулаком в лицо, следом прилетела нога в кроссовке. Потом в дело вступила третья баба… Возился я с ними недолго. Но у меня здорово пошатнулась вера в то, что женщина – «гений чистой красоты…»
«Пацаны, – писал другой, – вам не кажется, что некоторые бабы оборзели. С меня посреди бела дня, посреди города сняла бейсболку баба лет восемнадцати (причем, я был непьяный). Пацаны всех районов! Я обращаюсь к вам, держите своих баб в кулаке, чтобы не наглели».
Запоздалый, смешной призыв. Организованные, вроде бы для самозащиты, девчоночьи группы превратились сначала в хулиганские, а затем грабительские шайки.
Мило улыбаясь, пятнадцатилетняя Ира Новокреще-нова охотно согласилась, чтобы я указал ее фамилию. «Печатайте, мне все равно». Ей ни капельки не было стыдно за то, что она натворила. Не смущало ее и то, что наша беседа проходила в следственном изоляторе. Но я не спешил бы объяснять это отсутствием стыда…
Вместе с семнадцатилетней подругой Ира завела в подъезд живущую по соседству девчонку, велела ей снять демисезонные сапоги и вязаную шапочку.
– Ведь это, наверное, страшно: взять и потребовать, чтобы человек снял с себя одежду. Ведь для того, чтобы на это решиться, нужно, наверное, чтобы ни голос не дрожал, ни руки. И надо откуда-то взять злости, чтобы побить этого человека, попинать, обозвать последними словами, – спрашивал я.
В ответ Ира все так же мило улыбалась, сладко затягивалась сигареткой, вздыхала, пожимала плечиками и молчала. Но как только разговорилась… Такой густой уголовный жаргон мне приходилось слышать разве что в колонии для особо опасных рецидивисток. Но я и здесь не спешил с выводами. И правильно сделал. Выяснилось, что знание жаргона – суровая необходимость. К любой уличной девчонке, в любом районе, в любое время суток может привязаться стая пацанов и потребовать, чтобы она немедленно пошла с ними в укромное место.
Единственное, что может ее спасти – умение вести базар – разговор на жаргоне, способность показать, что она близко знакома с уголовными «авторитетами», которые могут за нее отомстить.
Чтобы подстраховаться понадежней, многие делают себе портачки, или татуировки. У Иры, например, на мизинце выколот крест, означающий, что она неисправимая. Прежде девчонки начинали портачиться, попав в колонию для несовершеннолетних. Теперь, как видим, в некоторых криминогенных регионах это происходит на свободе, где уличная группировка по сути дела не отличается от колонийской среды.
Можно представить, какое впечатление Ира производила на учителей. Курит. Щеголяет наколкой. Сыплет жаргоном. Крутится в обществе пацанов и девчонок старше себя.
– Учителя начали про меня говорить: вот я такая-сякая, маленькая Вера. Мне только мужикам ширинку расстегивать. Маме: ваша дочь таскается. Я справку от гинеколога принесла – не поверили…
Да, пацаны ее домогались. Но у нее был принцип: «Одному разрешишь – по рукам пойдешь». Но учителя не понимали, что можно водиться с нехорошими девчонками и совсем плохими пацанами и при этом оставаться «честной».
Полную ясность внесли тюремные врачи. Оказывается, можно быть такой, какой была Ира, и сохранять девичью честь. Стоит только поражаться, как ей это удалось при постоянных домогательствах пацанов.
Уличная среда ежедневно внушала Ире, что любой работник правоохраны – это «мусор», «мент», «козел». Все сволочи, никому верить нельзя.
Когда Иру арестовали, она и тут стала соблюдать принципы. Чтобы не быть «козой», ни в чем не признавалась, за что прокурор отдал распоряжение взять ее под стражу. Более опытная подельница Иры разыграла «чистосердечное раскаяние» и была оставлена на свободе.
Начали они свои похождения с поездок в Москву.
Квартиру снимали рядом с Казанским вокзалом. Сначала ездили просто так – «погулять и отдохнуть». Но деньги быстро заканчивались. Начинали соображать где их раздобыть, чтобы погулять еще. Мальчишки придумали (компания у них тогда была еще смешанная) «продавать девчонок». Деньги брали вперед, потом – отвлекающий маневр, и покупатель оставался без «товара». Но этот номер удавался не всегда. И тогда шли на «гоп-стоп», на грабежи.
– У нас в следственном изоляторе почти все малолетки сидят по 145-й статье. Но мы-то хоть шапку сняли с потерпевшей, а некоторые сидят за лифчики, за колготки! – Ира задохнулась от возмущения.
– Когда денег – ни копейки, а одеваться хочется, то очень хочется кого-нибудь раздеть, – сказала по-дельница Иры Оля Б.
– Года два назад пошла мода на обмены одежды. Носить одно и то же надоедает. А новая модная одежда дорогая. Вот и придумали. Сначала обменивались подруги. Потом обмен стал принудительным. Все чаще звучало: «Поношу и отдам». Не дать – не поделиться – стрёмно, то есть стыдно, – объяснила мне Ира, – и первое время чужое возвращали. Потом перестали. А дальше совсем оборзели, начали просто требовать: «Снимай!»
Оставленные на свободе девчонки из другой шайки появились точно в назначенное время, заливаясь смехом. Надвинутые на глаза вязаные шапочки. Длинные, до пят юбки… «Метелки». Так прозвали их в Чебоксарах.
– Ну, что там, в Москве, о нас говорят?
– Молодежь волнуется, – отвечал я, – модные тряпки уже не носят. Вдруг нагрянете.
Пошутили и начали рассказывать.
Перед выходом на улицы одни «метелки» обматывают ладони пластичными бинтами (чтобы не сбивать костяшки пальцев), другие вооружаются палками, штакетинами. На тот случай, если вдруг встретятся «метелки» из враждебного района. Коовавые разборки – все это скопировано у пацанов. Мародерство, уличные кровавые схватки. С побежденных снимают лучшие вещи. Со сверстников переключаются на взрослых. Однажды сорвали шапку с большого парня, который шел с девушкой. «А что он сделает, если нас семнадцать человек?»
Их шайка – не самая многочисленная. В некоторых районах есть группировки по 50–60 девчонок. Чтобы выстоять, этим «метелкам» пришлось заключить союз с «метелками» из соседних районов.
Раздев очередную жертву, они не разбегались кто куда. Шли размеренным шагом. Иногда проходили мимо милиционера, который мог видеть палки, обмотанные ладони, «А что он один сделает? Ха-ха-ха!» Трезвыми мотались по городу редко, отсюда и дерзость. «Выпивали после бани, а баня – каждый день. Ха-ха-ха!»
Их нападения видели прохожие. А они видели, что их видят. И – хладнокровно раздевали сверстниц. «Да всем все равно! Все боятся, как бы и им не досталось! Однажды у монастыря рабочие, которые там что-то копали, заметили, чем мы занимаемся. Мужчины! Ну и что? Отвернулись! Сделали вид, что ничего не видят, ничего не слышат!»
Я сидел и ломал голову: почему они рассказывают о своих преступлениях как о чем-то им самим не слишком интересном? Некоторые не отрицали: да, знали, на что шли и что за это грозит. Некоторые утверждали: что им самим чьи-то вещи были не нужны, и они их себе не брали. Тогда зачем участвовали в грабежах? «Просто так, от нечего делать». Итак, преступление как времяпрепровождение? Лихо!
Я не стал спрашивать у них, что такое грех и что такое добро. И без того было ясно, что представлений о морали у них не больше, чем у трехлетних детей. У них и логика самооправдания детская: «Почему кто-то может носить модные вещи, а я не могу!» Или: «А мы никого не заставляли раздеваться. Потерпевшие сами снимали с себя. Они могли бы не снимать». Получалось, что виновны не они, подавлявшие волю своих жертв палками и даже бритвенными лезвиями, устрашающим видом своей «толпы». А виноваты потерпевшие, психически раздавленные их «толпой».
И все же… Когда «метелки» сняли свои шапочки, оказалось, что у них не такие уж одинаково нагловатые, очень разные глаза, в которых сохранилось что-то детское. Как говорили старые, дореволюционные юристы, порок добавляет возраст. Смыть бы их вульгарную косметику, они стали бы выглядеть совсем иначе.
Из шестерых пришедших на встречу только две показались мне опасно испорченными. Другие четверо были нормальными девчонками. Но это была какая-то особая нормальность, в которой еще предстояло разобраться. Для этого требовалось время. Но девчонки быстро устали и стали спрашивать, когда я поведу их в буфет.
Следственный изолятор в Чебоксарах.
– Я не главная, я простая как все, – сказала мне Таня и попросила разрешения закурить.
– Пусть так, – сказал я. – Но ты одна из самых старших. Тебе полных 16 лет. Ты, по крайней мере, можешь объяснить, почему пошла раздевать.
– Как это получилось? – с неопределенной интонацией произнесла Таня. – Училась в музыкальной школе по классу фортепиано. Да, да! Не удивляйтесь! Восьмой класс закончила всего с двумя тройками. И поехала поступать в педучилище в Канаш. Это в ста километрах от Чебоксар. Решила стать учительницей музыки. Но была еще одна причина. Надоели пацаны. Они у нас особенные. Нет ни одной девчонки, про которую бы не распускали сплетни. Она, мол, такая-сякая. Мою подругу, когда ей было 13 лет, изнасиловал один парень, а потом разболтал. И она боялась из дома выйти. К ней сразу же приставали. Давай, мы тоже хотим. Ну и возомнили, что если моя подруга уже не девочка, то я тоже… А меня дома воспитали строго. Я даже не представляла, как это можно замуж недевочкой выйти. И меня это страшно бесило – то, как пацаны к девчонкам относятся. Им ведь изнасиловать ничего не стоит. Это даже за преступление не считается. И попробуй пожалуйся. Тогда вообще житья не дадут. Одни девчонки становятся личнухами – их кто-то один лично использует. Другие становятся долбежками. Они – общие. Лет в 10 пацану говорят: сейчас ты станешь мужчиной. Кладут под него девчонку. А потом идут «толпой» праздновать. Такой обряд. Ой, не могу, противно! Зло берет, что девчонка всегда как бы сама во всем виновата. Если ее используют «толпой» и кто-то один заразный, то все сразу заражаются. А девчонка – виновата. В больницу идти боится. Узнают соседи, учителя, родители. Триппер в «толпах» за простуду считается. Пацаны прямо при девчонках говорят, кто чем переболел. Я ругалась с ними из-за этого. Меня – били. Чаще всего – ногами.
Преступные действия на юридическом языке называются эпизодами. Каждый эпизод подробно, с участием потерпевших и свидетелей, разбирается в суде и получает соответствующую правовую оценку. Слушая дальнейший рассказ Тани о том, как она дошла до такой жизни, я поймал себя на мысли, что это тоже эпизоды. Тоже преступные действия. Только против будущей преступницы, в данном случае против Тани. Но суд не будет разбираться в этих эпизодах. Во-первых, Н£ обязан. Во-вторых, нечто подобное могла бы рассказать о себе каждая из участниц их шайки. Всех не выслушаешь. Отметим это и дослушаем Таню.
– Я уехала из Чебоксар, потому что просто боялась там жить. Думала, в Канаше потише, ребята сельские получше. Ох, и дура же была! Когда мы не пускали их в свою общежитскую комнату, они просто вышибали дверь. Вахтерши тряслись от страха. Если бы вы только знали, сколько в училище было изнасиловано девчонок! Учителя, конечно, догадывались, но, как и все, боялись.
Меня тоже пытались… Я кое-как отбилась. Потом влюбилась в одного. Симпатичный. Но такой же, как все. Привел меня к своим друзьям. Их было семь человек. Все пьяные.
Полезли… Я заехала одному бутылкой по голове, выбила стекло. Убежала.
Я не знала, что делать. Бросить учебу? Возвратиться домой? К тому, от чего бежала? Смешно! И я поступила так, как поступают многие. Трое мужиков лет по тридцать решили меня изнасиловать. Я недолго сопротивлялась. Зато потом сопливые пацаны уже боялись ко мне лезть. Мужики (это были местные кооператоры и отсидевшие) дарили мне косметику, давали деньги. Собирались мы у одной студентки, которая снимала трехкомнатную квартиру. Хозяйки не было, Первый раз я пришла и обалдела. В одной комнате колются, в другой шмантуются (клей «Момент» нюхают), в третьей – трахаются. Я два раза кольнулась. Мне не понравилось. Шмантоваться любила.
Потом поняла, что пропадаю. Уехала в Цивильск, поступила в культпросветучилище. Но за мной уже шла слава. Бывали дни, когда пацаны пытались изнасиловать несколько раз. Били зверски. Ногами. По почкам. Грозились, что убьют, если не соглашусь. Я вернулась в Чебоксары. Но я была уже другим человеком. Когда девчонки кого-нибудь били, мне уже не было жалко. Я думала: а меня кто-нибудь жалел?
Один раз, правда, пожалела. Девчонке, которую мы хотели раздеть, стало плохо. Оказывается, она была после операции. Я позвонила в «скорую». Возвращаюсь, вижу: другая потерпевшая стоит, ревет, все лицо в крови. Она отказалась снять с себя что-то. И ей порезали бритвой лицо. Теперь те, кто резал, гуляют на свободе под подпиской о невыезде, а я сижу в вонючем изоляторе. От меня требуют фамилий, считают, что я всех объединяла. Но вы-то теперь понимаете, что это не так?
Говорят, первые «метелки» появились в Чувашии лет двадцать назад. И сейчас мы имеем дело со вторым поколением, которое охватило своим влиянием сотни девчонок из вполне благополучных семей. Дочь одного милицейского начальника предъявила отцу ультиматум: или он уйдет из органов, или она уйдет из дома.
В тех же Чебоксарах женщина (бывшая «метелка») боосила под колеса милицейской машины своего двухлетнего малыша, когда увозили ее дружка, арестованного за кражу.
Все чаще жертвами необузданного нрава «метелок» становятся и родители. Шестнаддатилетняя Медведева, сильно сердитая на отца, недовольного ее поздними возвращениями, в состоянии сильного опьянения взяла нож и убила спящего родителя.
Мы обсудили с Таней возможные варианты ее дальнейшей судьбы и вот к чему пришли… Допустим, ей назначат отсрочку приговора, оставят на свободе. «Тогда, чтобы отвязаться от дру ж ко в-по дружек, надо уезжать из Чебоксар. Но… Но ведь я же уезжала…»
«А если тебя посадят?» – «Освобожусь – отомщу тем, кто давал показания, что я якобы была главная». – «Боишься получить срок?» – «Боюсь, совсем здесь свихнусь. И резалась, и вешалась уже». Таня показала полоски шрамов на том месте, где вскрывала вены. «И еще боюсь, что стану еще большим ничтожеством. Стану, как все зэчки». – «Если понимаешь, что с тобой может произойти дальше, – будь сильной!» Таня усмехнулась: «Если на свободе не смогла, то здесь… Надзиратели просят полы помыть, а сами, как голодные звери, готовы схватить, помацать. Предлагали не раз… Можно было бы за жратву, за сигареты. Но мне «папа» помогает. Смертник, который рядом сидит. Открытки мне пишет. Поддерживает морально и материально».
Прошло полгода. Недавно я снова побывал в Чебоксарах, Узнал, что суд назначил Ире Новокрещено-вой меру наказания, не связанную с лишением свободы. Приехал к ней домой и тихо ахнул. Совершенно голая квартира. Нищета ужасающая. Ира и ее младшие сестренки и братья, с которыми она до сих пор возится, нигде не работая, одеты так, что сердце сжалось. Ира уже не улыбалась. Была какая-то поблекшая.
Настроение можно было не выяснять. И все же я спросил. «В тюрьме было веселее», – сказала Ира. И, наверное, сытнее, добавил я про себя. «Постоянно думаю о тюрьме, скучаю по ней», – добавила Ира.
Стал спрашивать в милиции о Тане. Мне сказали, что следствие еще не закончено. Таня все еще там. Можно было бы и выпустить, взяв подписку о невыезде. Но ведь Таня грозилась отомстить тем, кто сваливал на нее всю вину… «Нет уж, пусть сидит».
Если есть Бог на небе, он, наверное, отвернулся от нас…
1992 г.
