Текст книги "Воровской орден"

Автор книги: Виталий Еремин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

ВОР ВНЕ ЗАКОНА

Тут не может быть двух мнений. Это, безусловно, суперпреступник. По сути все свои преступления он совершил, находясь в бегах, во всесоюзном розыске. Ухитрился не попасться в течение 13 месяцев. Бил все рекорды выживаемости, не отсиживаясь в какой-нибудь норе. В иные дни от его активности сыщики сбивались с ног: он совершал по два-три вооруженных налета!

Положение беглеца-гастролера не позволяло долго находиться в одном городе. После серии разбойных нападений он перелетал на другой конец страны, где его никто не знал и где он не знал никого. В считанные дни распускал свои щупальца, разведывая адреса самых богатых теневиков. Бил все рекорды получения информации.

Иногда, правда, давал маху. Нечаянно грабил тех, кто находился под защитой местных рэкетменов и даже «воров в законе». Когда тем удавалось найти Червонца и вызвать его на разборку, он резонно отвечал: «Откуда мне, залетному, знать, кто тут есть кто».

Если от него требовали вернуть награбленное, он дерзко говорил: «Я вор – вне закона», имея в виду неписаные законы уголовного мира. Разборки, случалось, кончались плохо. Но только не для Мадуева. В легкости, с которой он нажимал курок пистолета, ему не было равных.

Все авторитеты преступного мира сильны своим окружением. У Мадуева бывало не больше трех сообщников. Но с ним считались. У него было одно преимущество перед любой группировкой. Там, где другие, выясняя отношения, для начала просто лаялись, он, не задумываясь, выхватывал «пушку» и стрелял.

Но он был страшен и без оружия. И даже будучи пойманным. В навороченной им куче преступлений и груде трупов разбирались тридцать следователей из разных городов России. И самые хладнокровные из них признавались, что ни на минуту не забывали, что Червонец может улучить момент и взять их в заложники.

Но он «супер» и по другим меркам. В отличие от других уголовников не соблюдал одно из главных правил преступного поведения. Не пылал ни натуральной, ни показной ненавистью к ментам. Напротив, умел устанавливать с сыщиками, следователями, работниками следственных изоляторов и колоний неформальные отношения. В нем начинали видеть не столько супербандита, сколько яркую преступную личность, с которой интересно общаться.

Неволя – это скопище человеческой грязи общества – живет также по неписаному закону презрения к женщине. Женщины, у которых Мадуев жил во время своих «гастролей», в один голос отмечают, что не слышали от него ни одного грубого слова и не помнят, чтобы он хоть раз пришел к ним без цветов. Это было поразительно для всех, кто знал, каким было детство Мадуева.

ПЕРВАЯ КРАЖА

После того как отец забрал двоих детей и уехал из Казахстана в Чечню, Сергей с младшим братом и сестрой остался с беспутной матерью в бараке. Спали втроем на одной кровати. Пьяная мать могла среди ночи выставить детей за двери единственной комнаты. Такое случалось и зимой…

Первую кражу Сергей совершил у своей любимой учительницы, которая приглашала его к себе домой, чтобы накормить. Он просто не мог не спрятать за пазуху несколько пирожков – для сестры и брата.

В другой раз он украл ружье. После того как один из хахалей матери влил ему, десятилетнему, в рот полстакана водки, Сергей выстрелил, но не попал. Хахаль успел удрать.

Все время кормиться у учительницы было неловко. А у матери было одно средство к существованию – перепродажа анаши. Сережа набивал «травкой» спичечный коробок и бежал подальше от дома – туда, где собирались наркоманы.

Потом мать совершила убийство и вообще исчезла из жизни детей. Спустя годы Сергей встретит ее у сестры. «Кто этот парень?» – спросит о нем мать…

«ПОЛЮБИШЬ МЕНЯ – ПОГУБИШЬ СЕБЯ»

Такое детство оставило свои следы. Он не брал в рот ни капли спиртного, не употреблял наркотики. Но на всю жизнь сохранил ненависть к нищете и чувство мести к обидчикам. Не смог только найти путь к достатку через нормальное проявление ума, памяти, изобретательности, сноровки.

А ведь были для того все данные. С одним из следователей он на спор играл в шахматы. Только он, Мадуев, вслепую. И неизменно выигрывал. Другой следователь обнаружил в его тюремном библиотечном формуляре сочинения А. К. Толстого и убедился, насколько глубоко знает Мадуев этого писателя.

Примечательные сведения о Мадуеве следователи находили в показаниях свидетелей. То он катал детей своих сожительниц на такси, то вез их по магазинам и велел выбирать, что душе угодно.

Были и другие показания. Того хахаля, который отравил его водкой, Мадуев все же нашел. Заставил выпить залпом целую бутылку, отчего «потерпевший вскоре скончался». С главным инженером строительной организации, который не принял Мадуева на работу после того, как он отбыл восемь лет по первой судимости, тоже посчитался.

Иногда Мадуев расслаблялся и начинал рассказывать о преступлениях, следствию не известных. Потерпевшие не заявляли, потому что их доходы тоже были преступными. Не все его показания заносились в протокол. Ну, скажем, такие детали: кто и как расстается с деньгами и драгоценностями – представители какой нации. Что скрывать, это тоже исподволь располагало к Мадуеву. Кому не нравится герой кинокомедии Деточкин! А тут как бы живой борец с теневиками, с «нетрудовыми доходами».

Есть грязный порок. И есть как бы красивый. Есть отталкивающая криминальная посредственность. И есть криминальный талант, невольно вызывающий не то уважение, не то восхищение. Сразу и не разберешь. Но зернышко как бы брошено в подготовленную почву. И одному Богу известно, чем прорастет.

Обычно даже следователям по особо важным делам и вспомнить-то особо не о чем, А тут… Таких, как Мадуев, культурных гангстеров, Воронцова даже в западных фильмах не видела.

Не знала она, что одну, невидимую для окружающих часть тела, Мадуев все же украсил татуировкой, почти афоризмом: «Полюбишь меня – погубишь себя».

ОБЪЯТИЯ ПЕРЕД СКРЫТОЙ КАМЕРОЙ

А может, и знала. Но подумала, что это не про нее. Она, что называется, в упор не видела в Мадуеве то, что он и не скрывал, что буквально выпирало из материалов следствия.

Он не садист – это точно. Но все его налеты начинались с диких криков и выстрелов. Однажды, говорят, он даже приставил нож к горлу мальчика. «Надо жуть нагнать, иначе ничего не отдадут, такова технология преступления», – объяснял Мадуев. Случалось, жуть заканчивалась стрельбой на поражение. Когда потерпевшие оказывали сопротивление. В такие моменты Мадуев не разбирал, кто перед ним: мужчина, женщина – все едино.

Это обвинение не доказано, но предъявлялось ему. Однажды потерпевший, защищаясь, тяжело ранил его друга. Тащить на себе, очевидно, не было возможности. Можно предположить, что все же именно Мадуев добил друга. Потому что это в его стиле – действовать так, как диктует обстановка.

Готовясь к побегу из Бутырки, он приготовил удавку. Значит, чувствовал в себе способность не только застрелить, но и задушить человека.

После неудавшейся попытки побега из «Крестов», распятый на батареях внутреннего отопления и избиваемый взбешенными сотрудниками тюрьмы, он кричал, вращая красными от побоев белками глаз: «Если будете так бить, забуду, кто дал мне «пушку».

Похоже, он выдал Воронцову именно тогда, когда ничего другого не оставалось. Когда ему пообещали, что наградой за признание будет вполне реальная надежда, что суд учтет это обстоятельство и не вынесет смертный приговор.

Но признание подследственного – еще не улика, еще не доказательство. Мадуеву сказали, что могут устроить ему последнюю встречу с Воронцовой. Он должен был догадаться, что тут что-то не так. Он почти наверняка пенял, что именно затевается. А может, ему прямо об этом сказали, кто знает. Но так или иначе, он согласился на эту встречу. Потому как опять-таки требовала обстановка. Нужно было дать следствию улику более весомую, чем его признание. И когда он целовал и ласкал Воронцову во время этой подстроенной встречи, он почти наверняка догадывался, что создает вещественное доказательство, которое заставит признаться и Воронцову.

– Недооценил я вас, ребята, – будто бы сказал Мадуев кэгэбистам, когда они показали ему пленку.

Ну, так он не раз проявлял свое криминальное лицедейство.

КАПЛЯ ЖУЛЬНИЧЕСКОЙ КРОВИ

Не буду гадать, что двигало Воронцовой. Истинное чувство, корыстный расчет или то и другое. В любом случае ее, вероятно, подвело то, что Варлам Шаламов называл каплей жульнической крови, которая есть, по его мнению, едва ли не в любом работнике правоохраны, едва ли не в каждом из нас. Эта капля проявляется в сочувствии преступнику, в восхищении и любовании им, в стремлении оказать помощь. Вероятно, эта капля увеличивается в размерах, если, скажем, следователь испытывает к государству, к системе примерно те же чувства, что и преступник. И если следователя тоже начинают одолевать грезы о другой, более обеспеченной, более красивой жизни.

И еще было, вероятно, одно из двух. Либо Воронцовой настолько не удавалась личная жизнь, что она всю себя стала отдавать только работе. Либо поглощенность любимой работой не оставляла ей времени для устройства личной жизни.

Если так, то личную жизнь она могла обрести только в рамках жизни служебной. Только в виде служебного романа. Вероятнее всего, с кем-то из следователей. Но тут неожиданно возник Мадуев. Такой же умный. Такой же бесстрашный, как и ее коллеги, но с целым набором таких ошеломляющих отличий, что закружилась голова.

И все же я осуждаю Воронцову только по одному пункту. Как сна могла не заметить, что жизнь и свободу Мадуев любит сильнее, чем любую из женщин. Что в случае неудачи побега она, Воронцова, обречена на позор и пожизненные муки сожаления о порушенной карьере. И что к удаче Мадуев может прорваться только через трупы.

А если и это просчитала, значит… Значит можно предположить, что капля той самой крови у нее не одна.

Но кто из нас поручится, что у него только капля?

В МЫСЛЯХ О ПОБЕГЕ

Сегодня Воронцову возмущает интерес к ее персоне. Словно то, что она совершила, – не сенсация без срока давности.

Сегодня Воронцова мечтает «стать простой зэч-кой». Чтобы в зону не лезли журналисты. Неправду говорить надоело. Неправда снижает ее шансы на досрочное освобождение. А правду она бережет для собственных воспоминаний. Не все же другим зарабатывать на ее драме.

Сегодня Воронцова заявляет, что правду она скажет только тогда, когда расстреляют Мадуева. В том, что его расстреляют, она не сомневается. Из ее слов вытекает, что его существование мешает ей открыть правду. И она еще раз показывает, что так и не разобралась в Мадуеве до конца.

Это уникальный преступник хотя бы потому, что все 24 часа в сутки нацелен, заряжен на побег.

В тюрьме Волгограда он пытался взять заложников.

В Бутырке кто-то пронес ему 30-метровую веревку.

В «Крестах» он пытался разобрать стену, заделывая проем «кирпичом», слепленным из хлеба.

В изоляторе КГБ кто-то передал ему пилку, и он успел перепилить решетку.

В том же изоляторе он слепил из хлеба точную копию пистолета чешского производства.

Прибавив сюда помощь Воронцовой двухлетней давности и совсем недавний случай, когда кто-то (говорят, надзиратель) принес ему пистолет ТТ, можно предположить, что пособник (пособница) найдется и впредь.

Голос жульнической крови – штука серьезная. Даже если этой крови – одна капля.

СТРАДАЛКИ

УДАВОЧКА

В колонии для особо опасных рецидивисток поражало все: лица, характеры, судьбы. Впечатления можно было вместить только в серию очерков. Но по какому принципу отобрать «героинь»? В конце концов решение созрело. Описать полные драматизма истории трех женщин (которые заплатили за свои преступления сполна и чье дальнейшее пребывание в неволе лишено всякого смысла) и выступить поручителем, помочь им освободиться раньше срока.

Почти все особо опасные рецидивистки начали преступную жизнь, будучи детьми. И первое пенитенциарное учреждение, которое наставляло их на путь истинный, – колония для несовершеннолетних. Женских «малолеток» у нас немного – всего четыре. Даже в самой худшей есть сотрудники, которых рецидивистки вспоминают с теплотой. И все же самые негодные условия содержания – там. Самая вредная система перевоспитания – там. Самые безобразные взаимоотношения между заключенными – там.

К моменту нашей встречи Ире Галушкиной исполнился 21. год. Но язык не поворачивался назвать ее молодой женщиной. Симпатичная, маленькая (рост 150 сантиметров!), хрупкая девочка.

В колонию она попала 15-летней. Вместе с уличными подружками что-то стащила с прилавка магазина. В подобных случаях суды обычно ограничиваются отсрочкой исполнения приговора. Пощадили бы и Иру. Но она страшно перепугалась и, вопреки подписке о невыезде, сбежала из города. Потом одумалась, вернулась, но судьи увидели в этом бегстве не страх, а испорченность. Подельницы отделались условными судимостями. А Ира получила полтора года.

Какой-то из русских царей (кажется, Александр II) велел запереть себя в одиночной камере Петропавловской крепости и провел там около часа. Хотел почувствовать, что испытывают те, кого он туда отправлял. Нам бы последовать этому примеру. Включить бы в практику студентов юридических факультетов хотя бы суточное сидение за решеткой. Это не убавило бы у них непримиримости по отношению к преступникам. Но, наверное, повлияло бы на чувство меры, особенно при вынесении приговоров.

Для того чтобы проучить ребенка-преступника (в других странах давно поняли), достаточно посадить его под замок на несколько недель. Этого вполне достаточно, чтобы вызвать отвращение к тюрьме, панический страх перед неволей. Единица измерения срока наказания несовершеннолетних во всех цивилизованных странах – неделя. У нас, как и применительно к взрослым, – год. Так что с Ирой обошлись почти гуманно, дав ей полтора года.

Но и этот срок показался ей вечностью. Представляю, что на это скажет читатель. А воровать ей не казалось стыдным? Согласен: стыдно. Но давайте примем во внимание особую психологию подростков из поволжских городов. Предприятия там в основном оборонной промышленности или с вредным производством. Надеюсь, понятно, что я имею в виду. «Что толку от того, что вы живете честно, если не можете одеть меня как следует?!»– говорят родителям тысячи подростков. Они остро переживают свою второсортность. Желание хорошо выглядеть оказывается сильнее нравственных правил. Если бы общество давало им работу, возможность самим удовлетворять хотя бы часть своих потребностей!

Подростки-преступники сознают, что стали виновниками чьей-то беды. Но они сознают также, что являются жертвами дурного воспитания и тех условий жизни, в которые их поставило общество. Вот почему они переступают порог неволи с лицами, на которых не написано раскаяние.

Подросток не просто подавлен, он буквально раздавлен неволей. (Он вообще привык знать только родительский дом.) Но кто в этом возрасте покажет свои слабости? Чем больше подавленности, тем больше бравады, развязности, стремления и здесь, в тюрьме, быть не хуже других. Страшная неуверенность в себе. И страшная (показная) самоуверенность.

«Что вы чувствовали в первые дни пребывания в неволе?» Этим вопросом социологи начинают свои беседы с заключенными. Ответ иногда длится часами. Если бы подростки были так же откровенны, как взрослые. Если бы так же умели объяснить, что с ними происходит.

Во втором приговоре Иры Галушкиной я прочел: «Отбывая наказание в… воспитательно-трудовой колонии, с целью добиться перевода в другое воспитательно-трудовое учреждение, совместно с другой воспитанницей, Воропаевой, по предварительному сговору, накинули на шею воспитаннице Казанцевой ремень от швейной машины и за концы затянули его. Казанцева стала кричать, однако Галушкина и Воропаева продолжали затягивать ремень. После потери Казанцевой сознания, полагая, что она мертва, оставили ее одну в комнате. Однако свой преступный умысел до конца не довели, так как Казанцевой была оказана медицинская помощь…»

Совершенное в колонии преступление называют раскруткой. Бывают раскрутки непреднамеренные, когда одна заключенная ранит или убьет другую во внезапно вспыхнувшей доаке. Или когда наберет в кружку мочу и плеснет ее в лицо надзирателю. Или когда что-нибудь украдет.

Но нередки и раскрутки умышленные. «С целью добиться перевода в другое учреждение». В таких случаях решают, какое преступление лучше совершить, чтобы отправили наверняка? Кража или хулиганская выходка не годятся. Осудят и оставят в зтой же колонии. Что-нибудь поджечь? И на это шли. Но номер не проходил. Тоже оставляли. Вот и передается из уст в уста: самый верный способ добиться отправки – подобрать терпилу (потерпевшую) и убить. Либо совершить покушение на убийство.

Здесь возникает естественный вопрос. До какой же степени должно быть худо какой-нибудь девчонке, до какой степени отчаяния она должна дойти, чтобы на такое решиться?

Когда Иру привезли в колонию и переодели, она почувствовала себя огородным пугалом. Черная телогрейка, черные солдатские сапоги. Все – на два-три размера больше. Окружающие покатывались со Схмеху. Это злило и унижало. Ну кому понравится быть посмешищем?

Как и остальные несколько сот девчонок, Ира должна была исправиться в процессе труда. Есть у нас такая теория: труд превратил обезьяну в человека, труд и только труд способен исправить преступника. Как и в большинстве других женских колоний, работа была одна – шитье. Шили полосатые робы для особо опасных рецидивистов…

А после работы… Ну, прежде всего учеба в школе. Может быть, единственно светлые часы. Но не дай Бог получить двойку или замечание учителя. По специально разработанной системе, со всего отряда (или отделения) снимались баллы. За провинность одной девчонки наказывались все. (Прежде всего лишением кино.) Негодовали все, а воспитатели (дабы было неповадно другим) закрывали глаза на то, как протекало негодование. Плевали в лицо, избивали, давали презрительные прозвища.

Хотелось хоть минуту побыть в одиночестве. Но каждый день будто специально планировался так, чтобы не оставалось ни секунды личного времени. Основным занятием на досуге была двухчасовая строевая подготовка. На специальном плацу. Под песню «Дан приказ ему на запад». После строевой Ира едва волочила ноги…

Навалилась так называемая зоновская болезнь. Когда не хочется жить и хочется хоть немного забыться.

Ловили момент, когда в зону въезжала грузовая машина, обмакивали в бензин тряпку и нюхали, нюхали до одурения. Иногда удавалось достать ацетоновую краску… Но воспитатели смотрели в оба. Когда не было никакого доступа к бензину и краске, выход был один – играть в удавочку. По очереди душили друг дружку полотенцем, зажимали сонную артерию, отключались, называлось, «кайфовали».

Воспитатели не могли уследить за подобными развлечениями. И в качестве надсмотрщиков использовали активисток. Активистки тоже курили, тоже нюхали, тоже играли в удавочку. Заслужив досрочное освобождение, тоже совершали повторные преступления. Единственное, что отличало их от других, – способность пойти и доложить.

Галушкина и Воропаева выбрали своей терпилой активистку, которая неоднократно их «сдавала». Они как бы расквитались с ней. Таким было их моральное самооправдание. Они ненавидели ее, потому что хорошо знали: Казанцева строит свое благополучие, навлекая наказания на других. Она вовсе не встала на путь исправления, как об этом говорят воспитатели. Как показало время, в этом они были правы. Освобожденная по амнистии, Казанцева снова совершила кражу и попала в колонию.

Ходатайствуя за Галушкину, я исходил из того, что сама мысль совершить покушение на убийство и избранный способ пришли девчонкам в голову только потому, что они попали именно в эту колонию, под влиянием царивших там порядков и «игрищ».

Преступление, совершенное мужчиной, в большинстве случаев существенно отличается от преступления, совершенного женщиной. Мужчина обдумывает замысел. Женщина действует импульсивно. Мне казалось, что эту простую истину хорошо знают высокие судьи.

Я должен был убедиться, что Ира не подведет. Бро-мя от времени я звонил в колонию и мне отвечали: замечаний нет. Только через год я опубликовал очерк о судьбе Ирины и ходатайствовал перед Верховным Судом РСФСР о том, чтобы к ней было проявлено милосердие. Ответ пришел спустя шесть месяцев. За это время Ирина также не имела никаких замечаний.

Ходатайство было отклонено. Цитирую выдержки из ответа заместителя Председателя Верховного Суда Российской Федерации. «По месту отбывания наказания Галушкина характеризуется как не вставшая на путь исправления». Откуда такой вывод? Следующая строка как бы вносит ясность. «За четыре года имела 20 взысканий за нарушения режима». (Какие нарушения – не указывается. А это важно. Это очень важно. Разбирая тюремную судьбу другой женщины, мы поймем, какая мелкость часто держит человека в заключении, подобно капкану.) Но далее… «За последние два года не имеет ни взысканий, ни поощрений. Преступный образ жизни осуждает, но глубоко не раскаивается». Вы что-нибудь поняли, читатель?

Галушкина и Воропаева хотели убить такую же, в сущности, жертву нашей исправительной системы. (Но они се все же не убили. По некоторым свидетельствам, их колотила дрожь от того, что они сделали, и они сами заявили о содеянном, что, в частности, и позволило вернуть к жизни Казанцеву.) Это страшно. Но за это опи были адекватно страшно наказаны. Даже взрослым крайне редко дают за покушение на убийство восемь с половиной лет. Теперь приговор медленно, но верно убивал их. Не только морально, но и физически. Галушкина который год больна туберкулезом. Но и это обстоятельство, указанное в ходатайстве, не смягчило сердца высоких судей.

Перед работником Верховного Суда предстало дело. Журналист, прежде чем обратиться с ходатайством, общался с живым человеком, перепроверял свои впечатления, беседовал с работниками колонии. Журналист наверняка уступает работнику Верховного Суда в юридической квалификации. Но он делает выводы на основании куда более широкого и полного материала. Журналист отдает себе отчет в том, что ошибка крепко ударит по его имени, Но он может позволить себе смелость, потому что изучал не дело, а живого человека. Работник Верховного Суда просто вынужден проявлять осторожность. Но какова цена этой само-страховки?!

Ирина Галушкина сегодня на воле. Все, кто причастен к этому наказанию, могут быть довольны: наказание исполнилось полной мерой, срок отбыт от звонка до звонка. Ну а Галушкина?

Понятно, что с преступником нужно бороться. Но только в двух случаях. (Высказываю свое личное мнение.) До тех пор, пока он не обезврежен. И когда он противодействует администрации колонии. Во всех других случаях нужно бороться за преступника. Нужно его спасать, Тем более, если это несовершеннолетний. Всякая другая установка только преумножает зло.

Говорят, тюрьма – это слепок общества. Если так, то почему там ничего не меняется, исключая разве что какие-то послабления в условиях содержания? Почему девочки по-прежнему шьют полосатые робы для особо опасных рецидивистов? Неужели кто-то до сих пор считает, что в таком труде подросток становится лучше? Почему до сих пор не отменено деление воспитанников на «чистых» (сотрудничающих с администрацией активистов) и «нечистых» (тех, кто не идет на это сотрудничество)? Неужели не ясно, что использование одних подростков против других порождает приспособленцев и доносчиков, приводит к драмам, вроде той, которую мы обсудили? Почему до сих пор колонии для несовершеннолетних представляют собой муравейники, где вроде бы уделяется внимание всем, но никому в отдельности? До каких пор мы будем рассматривать эти колонии (как и колонии для взрослых) как фабрики и заводы с дешевой рабочей силой? У нас находится за решеткой всего-навсего 1500 девочек-преступниц. Что мешает начать подлинную реформу пенитенциара? Почему девчонку, совершившую кражу, увозят за сотни и тысячи километров от дома? Почему ее перевоспитанием не занимаются власти того города, где она созрела как преступница?

Кто мне ответит?

1990 г.