Текст книги "Воровской орден"

Автор книги: Виталий Еремин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ

Виктору Власу 37 лет. Сыну – 16, дочери – 15.

Начальник тюрьмы живет в трехкомнатной квартире типа «хрущоба» площадью 37 квадратных метров. Получил в 1983 году. До того «жил где попало». Домашнего телефона не имеет.

В минуты стресса прямо в кабинете выжимает 15 раз 16-килограммовую гирю, ходит по камерам, беседует с заключенными и надзирателями «на отвлеченные темы».

«С тобой порядочные люди не здороваются», – замечает жена, когда им выдается пройтись пешком.

Ну что тут скажешь?

Хватает в городе его бывших клиентов.

Но если по совести, то Виктору Власу больше нравится, когда представители уголовного мира ведут себя иначе. Ну, например, сидят в машине напротив тюрьмы, а потом сопровождают, когда он куда-нибудь едет, давят на психику.

Нельзя ему расслабляться. «Вообще-то человеку полагается любить свою работу», – обронил я. Влас отреагировал мгновенно: «А я свою – ненавижу!»

Проще было спросить: тогда зачем работаешь? Но я решил понять сам.

Когда он принял Астраханский централ, там было 1.700 человек. Койки стояли в три яруса – все равно не хватало мест. Арестанты спали по очереди.

В иные дни Влас получал до 150 заявлений. Чем только не угрожали. Объявить голодовку. Поднять бунт. Вскрыть вены. Повеситься. Влас ходил по камерам, убеждал, уговаривал. Особых ЧП не произошло, но заявлений стало еще больше.

После амнистии коек стало хватать. Но появились новые напасти. Неделю сидели без сахара. Неделю – без сигарет. Совсем перестали давать в тюрьму чай.

Снова пошел по камерам, объяснял: «Даже в детсадах не хватает сахара!» Ему в ответ: «Это вы, коммунисты, довели страну до ручки!»

«Работаем, как на вулкане, – говорит Влас. – Обстановку надо чувствовать, хотя бы на неделю вперед. Иначе…»

Однажды в соседней области ему показывали, как лихо печатают шаг зэки, как ладно поют строевые песни. Начальника распирало от гордости, а Влас мрачнел. Черт побери, колония – не армия. И ать-два – не метод перевоспитания. Попросил показать ему штрафной изолятор и помрачнел еще больше: около трехсот наказанных! В той колонии, где он был тогда замом по режиму, изолятор чаще всего пустовал. «У вас не сегодня-завтра начнутся волнения», – сказал он, уезжая. Как в воду глядел!

Он хорошо понимал, что бунты заключенных довольно часто провоцируются персоналом, (Либо недопустимо грубым, продажным и несправедливым, либо не в меру рьяно исполняющим букву исправительного закона, всеми признаваемого нелепым, вредным и устаревшим). Первое, что сделал, приняв тюрьму, уволил нескольких надзирательниц только за то, что услышал от них непечатные выражения. Потом уволил нескольких надзирателей. Один пришел на службу в нетрезвом виде, другой пронес наркотик, еще двое, видимо, поняли, что их тюремный бизнес плохо кончится, и сами подали заявления.

Это не положено, но он установил для новичков-надзирателей двухмесячный испытательный срок. Надо убедиться, чем дышат, не подосланы ли преступным миром. Надо увидеть, не трусоваты ли. (Даже опытные надзиратели боятся уголовных «авторитетов»). Зарплата первого года службы – всего триста рублей. «А когда человек нуждается, купить его проще. Значит, надо разъяснить человеку перспективу. Надо объяснить ему, что государство дало нам дубинки, «черемуху», карцеры, но это не значит, что мы должны пользоваться этим направо и налево».

Много чему надо научить новичка, потому что в училищах МВД у нас готовят кого угодно, только не надзирателей. Примерно то же самое, если бы в армии обучали одних офицеров, но не солдат.

«Давай представим, что я новичок, – сказал я. – Проведи вводную беседу».

«Но одновременно мы посетим некоторые камеры», – принял предложение Влас.

ИСПОВЕДЬ СДЕРЖАННОГО ЧЕЛОВЕКА

«Народ у нас сидит в основном временный, – пояснил мой экскурсовод. – Подследственные ждут суда, осужденные – отправки в колонию. Отсюда и отношение к материальным ценностям. Не успеваем доставать простыни. Их рвут на ленты, свивают из них веревки, обматываются и выходят в прогулочный дворик в надежде рвануть, Канат свивают за два часа! Отвлекся, недостаточно часто посматривал в глазок, и камера готова к побегу. Стены высотой девять метров – не преграда.

Вот пластина – часть металлической кровати. Пластина – около пяти сантиметров, толщина – около пяти. Длина – около полуметра. Выломать ее, казалось бы, не в состоянии самый сильный человек. Выламывают подростки! Потом затачивают. С таким тесаком можно делать что угодно. Долбить стену. Нападать на надзирателя. Убивать друг друга.

В колониях люди смирились со своим положением, настроились на отбывание срока. В следственной тюрьме еще сохраняется надежда выйти на волю. Человек сосредоточен на своем деле, думает, как бы выкрутиться. Здесь другая, более острая степень озлобления. А стало быть, более острые реакции.

Кто-то лишний раз чихнул. Кто-то ходит из угла в угол, мельтешит перед глазами. Кто-то поет, а кто-то плачет. Кто-то моется по нескольку раз в день. А кто-то не моется неделями. Вообще-то лучше жить дома. Но преступники начинают это понимать только здесь, когда уже поздно. И у них сдают нервы.

Надзиратель должен знать все виды членовредительства, так называемых мастырок. Сколько их? Если описывать от руки, занимает две общие тетради.

Ты знаешь, что можно затолкать себе в брюхо штырь и при этом не задеть ни одного жизненно важного органа? Что можно зашить себе рот и глаза и при этом не чувствовать острой боли?

Знаю по работе в колонии одного рекордсмена. Проглотил, сточив острые концы, четырнадцать гвоздей-соток! Здесь один проглотил все домино. Я не поверил. Попросил попрыгать. Слышу, звякает! Их бы, маеты р-щиков, в Книгу рекордов Гиннеса.

Видишь, в каждой камере возле унитаза – дыра. Через нее идет тюремная почта. Толщина стены – около полуметра. Но это не беда. Газета сворачивается трубочкой, в нее закладывается записка. Команда в унитаз – как в телефон: примите малявку. Значит – записку. И вот уже торчит из стены конец газеты. В малявке – просьба прислать курево, наркотик (если удается получить с воли). Или распоряжение. Межкамерное общение идет круглые сутки. Только заделаем дыру – тут же начинают долбить другую. Призывы не содержать малолеток вместе с взрослыми и первосудимых с рецидивистами – в общем-то напрасны. Воздействие, как видишь, происходит и путем обмена малявками. Если уж на то пошло, эти столь разные категории заключенных просто нельзя содержать в одном здании. Но даже если они будут в разных…

Думаешь, это какой-то садистский каприз тюремщиков – устанавливать на окнах плотные жалюзи? Окно дает возможность устанавливать связь с камерами из другого крыла тюрьмы. Изготавливается арбалет. К стреле привязывается нитка. В условленный момент из разных камер запускаются стрелы, одна с каким-то грузом, другая – на перехват.

Если нужно что-то получить с воли, просто запускается стрела, к ней привязывается капроновая нитка, на которой можно перетянуть в камеру и курево, и наркотики, и даже небольшие емкости со спиртным.

Пресекать подобные фантазии – наша служебная обязанность. Но наша человеческая обязанность – относиться к этим фантазиям с уважением. Тогда только не будет взаимной злобы зэков и надзирателей.

Это на Западе надзиратели сидят перед телекамерами и наблюдают за тем, что происходит в камерах. У нас способ дедовский – через глазок. Но в глазок можно увидеть только то, что позволят заключенные. Когда им нужно что-то скрыть, они то полотенцем закроют, то подушкой. Или двое-трое стоят у самой двери, изображают оживленный разговор. А там, в глубине камеры, в это время могут с кем-то расправляться, кого-то насиловать.

Самые трудные камеры, конечно, те, где сидят малолетки. Планы захватов заложников, по нашим сведениям, разрабатываются чаще всего именно там. Канаты плетут там. Портачатся, то есть наносят себе татуировки, – там. (Хотя многие приходят испортаченными на воле). Все чудовищные тюремные традиции – там. Ложку ли, хлеб ли уронил – поднять нельзя. Если надзиратель этого не знает или не сжалится над пацаном, тот не выдерживает с голодухи – поднимает и становится «чушкой», парией, отверженным. Ведь и матери к ним не так уж часто ходят. Живут без передач, без подогрева. Поневоле поднимешь! Вот они, измученные сокамерниками, и становятся самыми опасными для надзирателей.

Не бывает порядка без порядочности. Это первое, что должен усвоить молодой надзиратель. Второе: мы с заключенными одним воздухом дышим. Даже одними болезнями болеем: сердечной недостаточностью, психическими расстройствами. Третье: каждый день службы – это заталкивание в бездны низости. Позволишь себя затолкать – пропал!

Самый ответственный пост, конечно, в том крыле, где сидят смертники. Даже я не имею права в одиночку открыть их камеры и войти к ним. Запоры там надежные. Но ведь и смертникам терять нечего. Они все двадцать четыре часа в сутки думают, как бы им лоб зеленкой не намазали. Чем черт не шутит, вдруг да что придумают?! Представляешь нервное напряжение надзирателя, особенно ночью!

Где угодно можно в ночную смену прикорнуть, только не в тюрьме. Именно в это время совершаются преступления. Именно в это время, когда меньше вероятности, что кто-то помешает, совершаются покушения на самоубийство. А надзиратель несет за это персональную ответственность. Крики, стоны, истерический смех… На ночную смену, когда она утром расходится по домам, смотреть страшно. Такая на лицах вымотан-ность.

Для нервной разгрузки есть, правда, бильярдная. Но ты посмотри, что там постоянно перед глазами, на стене. Фотографии и фамилии склонных к нападению, побегу, самоубийству. Попробуй расслабься!

Вот и суди сам, можно ли любить эту собачью работу. В кабинете начальника финской тюрьмы обычно висят портреты его предшественников. Я смотрел на эти лица и думал: а чем кончают у нас на этой работе? Один умер от инфаркта. Другой спился. Третий уволен без пенсии. Кто знает, может, и меня ждет что-нибудь в этом роде. Во всяком случае, как ни выкладывайся, портрет на стену не повесят».

В ОТРИЦАТЕЛЬНОМ БИОПОЛЕ

Мы привыкли считать, что в тюрьме хозяева – тюремщики. Сегодня это уже не правило. Какой-нибудь уголовный авторитет, если его не перевести в ту камеру, какую он укажет, такую бучу организует… Тюрьму трясет!

Мы привыкли считать, что тюрьма изолирует преступников. Но и это сегодня не так. Днем связь с волей еще кое-как пресекается. А ночью… Пришли-приехали друзья-подружки, посигналили фонариками, покричали, и началось!

Прогоняют – не уходят. «Мы ничего такого не совершаем». В самом деле, в каком кодексе записано, что такого рода контакт с тюрьмой – преступление? Но ведь в результате этих контактов тюрьма заряжается наркотой и спиртным, а значит, становится непредсказуемой. И потому сотрудники мешают, как могут. Одному недавно сломали в потасовке палец. Начали разбираться с тем, кто сломал. Оказалось, милиционер из Чечено-Ингушетии! Приехал подогреть дружков.

Тюрьма в центре города… Когда-нибудь будет изобретен прибор, который с большой точностью определит всю силу ее отрицательного биополя. Может быть, тогда нам станет ясно, почему на том же Западе тюрьмы давно уже строят далеко за городом, опоясывают минными полями. Ближе 50 метров не подойдешь, не подъедешь.

Говорим о решительной борьбе с преступностью. Но ведь эта борьба не заканчивается задержанием, следствием, судом. Она продолжается в тех же тюрьмах. И если уголовники чувствуют там себя так же нагло, как на свободе, если нет полной изоляции, значит, общество, вроде бы побеждая, на самом деле терпит поражение.

Выход один, и пусть он никого не возмутит – нужно строить новые, современные тюрьмы. Так считают сегодня все настоящие профессионалы. Так считает и Влас.

Понадобятся крупные средства. Но не надо брать их у государства. Надо только – в течение примерно пяти лет – не передавать в госбюджет 80 процентов прибыли, которую дают наши места лишения свободы. «Мы сами себя могли бы поднять!»

Нужно прекратить, считает Влас, броуновское движение этапов. Хватит катать зэков из конца в конец страны. Пора понять: мы возим не только рабочую силу. Мы возим заразу. Вывозя преступников за пределы области, мы освобождаем область от ответственности за последующую ресоциализацию освободившегося заключенного. Каждая область и каждая республика должны нести полную ответственность за то, что на ее территории созрел преступник и стало возможным преступление.

«Кто наплодил преступников, тот и должен их содержать, – считает Влас. – Ну, в самом деле, почему мы должны мучиться с кавказскими и среднеазиатскими «ворами в законе»? Они у нас оперативную обстановку накаляют, мы из-за них ночи не спим. Чего ради? Почему мы должны отдуваться? Каждый преступник должен отбывать наказание по месту жительства или, если он бомж, по месту совершения преступления – независимо от национальности.

Если мы перестанем катать заключенных по стране, мы поставим их перед необходимостью как-то уживаться на одном месте, как-то ладить с начальством. Влияние уголовных авторитетов резко упадет. Мы лишим силы «офицерский корпус» преступного мира – неужели это трудно понять?»

ЗИГЗАГИ СУДЬБЫ

«Расскажи еще о вашей «кухне», – попросил я Власа. – Ну, например, о тех, кто считает себя в тюрьме хозяевами».

«Это, как правило, талантливые люди. Великолепные психологи, отличные организаторы. Это люди, которые любят власть и создают ее для себя сами. Это мастера власти. В некоторых руках она становится безграничной. «Вор» может приговорить к проклятию целую камеру (иногда целую колонию), и никто, в том числе и мы, сотрудники, не сможем отменить этот приговор. Мы будем не спать ночи, подниматься по тревоге, оправдываться перед комиссиями, выматываться. И когда к нам придет очередной «вор» и скажет, что он будет «держать порядок», мы очень серьезно подумаем над этим предложением.

«Держать порядок» – это прежде всего разбирать многочисленные конфликты между заключенными, не доводить отношения до ссор, не доводить ссоры до ножей.

Когда Васе Бузулуцкому, который сидит с 60-х годов (ему несколько раз добавляли срок в колонии) оставалось до освобождения несколько месяцев, он сказал: «А что я буду делать на свободе?»

В самом деле, так называемые тюремные «воры в законе» проводят в заключении чуть ли не всю сознательную жизнь. Нужно ли удивляться, что они чувствуют себя там хозяевами?

Копнешь биографию любого «вора» – такая грязь, такие зигзаги. Столько кровищи на нем. Но через 15–20 лет, когда он наберет полную силу, никто ему ничего не докажет. Всех свидетелей своих грехов он уже уничтожил. Не сам, конечно. Чужими руками.

Не знаю, что мешает нам создать для «воров» специальные колонии, чтобы, кроме них, не было там других заключенных. Чтобы они обслуживали самих себя и не было у них повода жаловаться, что их кто-то «ломает». Уверен, в борьбе за то, кто кого выше, они сами лишали бы друг друга своего высшего преступного звания. Из каждых десяти «воров» остался бы один.

…Арестант особенно интересен, когда он входит в тюрьму и когда выходит из нее. Он может проносить либо деньги, либо ксиву, то есть послание «воров».

Деньги нужны для того, чтобы купить на воле подогрев: чай, таблетки, наркотики. Купить и пронести может чаще всего только надзиратель или другой сотрудник учреждения. Следовательно, изъяв деньги, мы пресекаем подкуп.

Тот, кто везет «ворам» деньги, автоматически входит в их круг. Поэтому он заинтересован в благополучном провозе. Если мы найдем деньги, никакие его оправдания не будут учтены. В лучшем случае его будут бить смертным боем. В худшем – кранты. Опять для нас неприятности! Прокурор скажет: не учли, не упредили, действовали непрофессионально!

Теперь о ксивах. Чаще всего они содержат либо приговор (кого-то требуют убить, кого-то изнасиловать), либо призыв к действиям против администрации. Пройдет такая ксива незамеченной – жди беды!

Своей рукой «вор» никогда не пишет ксиву и не подписывает. Он диктует одному из своих приближенных. В тексте указывается, от кого ксива, но попробуй докажи, кто это писал!

С оригинала тут же делаются копии и рассылаются во все концы. За семнадцать лет работы я видел тысячи копий и – ни одного оригинала. Так прячут!

Копии везут, как правило, уголовные романтики, Фрайера. Они знают, что если довезут – войдут в воровское окружение, повысят свой статус, как бы сделают карьеру. Но они знают также, что если мы их «запалим», отберем ксиву, у них один выход из положения – привязаться к какому-нибудь свидетелю из числа зэков, чтобы потом он подтвердил факт недобровольного изъятия. Иначе… Сейчас не режут. Сейчас ломают руки, ноги, позвоночник.

В этом месте нас прервали. Зазвонил внутренний телефон. Влас выслушал и сказал: «Ну вот, как говорится, не надо далеко ходить за примерами».

Мы спустились на первый этаж и зашли в бокс. На топчане лежал окровавленный заключенный. Тюремный врач сухо перечислил: «Перелом основания черепа, кровоизлияние в мозг, закрытый перелом пяти ребер…»

Власу доложили: «Осужденный 3. Доставлен из колонии, где считался «вором в законе», хозяином зоны. Ночью перелез через забор и проник в помещение камерного типа. Сигнализация непонятным образом была отключена. Кто-то открыл 3. дверь в камеру, где содержится наиболее отрицательная часть осужденных. Здесь 3. было предъявлено обвинение в том, что он самозванец. Затем началось зверское избиение».

«Он очень плох», – сказал врач.

«Вот так всегда, – сказал Влас. – Умрет – зэки скажут: менты грохнули. Выживет – менты внедрили под видом «вора в законе» своего человека. Если он действительно «вор», то на тех, кто его побил, придут, ксивы с приговорами, придется их спасать. Если выяснится, что самозванец (по-блатному «сухарь»), – надо будет спасать его».

…На другой день после оперативного расследования выяснилось, что 3. проник в ПКТ, заплатив одному из прапорщиков пятьдесят рублей. И что это уже не первый случай. (Еще через неделю узналось, что другой прапорщик пронес в ПКТ самогон). Однажды завел аж пятерых в дугу пьяных «авторитетов»!

«Сходнячок под охраной прапора – недурно! – мрачно усмехнулся Влас. – А может, эти прапоры – и не предатели вовсе, а их люди. Своих людей они уже засылают даже в училища МВД. Почему не заслать в надзиратели?..

Мы сейчас будем долго выяснять, самозванец 3. или на самом деле «вор». Мы только после множества преступлений предателей-прапоров узнали их истинное лицо! Где же наша служба безопасности? Когда она будет создана?»

1991 г.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ БЕЗ НАКАЗАНИЯ

Откровения бывшего сотрудника «девятки»

Человек, которому предоставлено слово, служил в Комитете государственной безопасности. Выполнял особые задания в Афганистане. После тяжелого ранения был переведен в 9-е Управление КГБ. Охранял комплекс зданий Правительства СССР и «особую зону» – кабинет генсека. Был секретарем комсомольской организации подразделения и кандидатом в члены партии. Вроде грех бы жаловаться на судьбу. Но… «Мы не роботы, – говорит он мне. – Мы видели то, что было скрыто от миллионов людей. И не могли не задуматься, что происходит в государстве и кому мы служим». За несколько месяцев до путча ГКЧП мой собеседник положил на стол кандидатскую карточку и рапорт об увольнении. Такого еще не было. Все 9-е Управление было в шоке.

– Меня спросили: зачем мне это надо? Почему я ухожу? Я ответил, что мне нужно только одно – больше не видеть и не слышать то, что я видел и слышал. Меня не стали спрашивать, что конкретно я имею в виду. А если бы спросили, я бы не сказал. И вам не скажу. Могу только в общих словах: то, что говорилось на политбюро (а мне и это приходилось слышать), и то, что после говорилось народу, было не одно и то же.

Но главной причиной было, конечно, не это. Самые важные решения люди принимают обычно под влиянием каких-то мелочей. Эти мелочи становятся как бы последней каплей в чаше терпения. Так было и у меня.

В то время (начало 91-го года) закрылась дача Кольчугине. Предназначалась она для членов правительства. На тот случай, если их нужно было бы очень резко туда перевезти. Там работал вышколенный персонал. И там все было новенькое, как в магазине: мебель, телевизоры, холодильники. Дача находилась на балансе «девятки». И поэтому «девятка» должна была распродать все имущество. Конечно, как «бывшее в употреблении», по очень смешным ценам.

Но «девятка» – это сотни сотрудников, На всех не хватит. Ну так распределили бы среди нуждающихся. Нет, начальство норовило все себе забрать. Видеть эту суету было противно. И мне как секретарю комсомольской организации было ясно: это инфекция. С этого начнется разложение всех сотрудников. При Андропове такая «распродажа» была просто немыслима, невозможна в принципе. Потому что все понимали: сегодня ты себе что-то подобное позволил – завтра тебя либо под суд отдадут, либо выгонят взашей.

Я пошел к секретарю парторганизации и сказал ему: надо собирать собрание. Тот вначале заколебался. Потом согласился. Но информация тут же прошла к нашему начальнику, и он не стал долго тянуть. Вызвал секретаршу. «Тебе нужен холодильник?» – «Нужен». – «Забирай!» Тут же привез и тут же отдал. И остался в принципе чистым. Партсобрание сорвалось. Но мне как инициатору ничего не оставалось, как подать рапорт. Слишком хорошо я знал характер начальника, чтобы продолжать работать, будто ничего не произошло.

Я уволился, создал частное охранное бюро. Но отношений с бывшими коллегами не прервал. Вскоре узнаю от них, что такую же фирму создал мой бывший начальник. Тот, которому так не повезло с холодильником. Только набрал в эту фирму… своих подчиненных.

«Сколько же он вам платит?» – спрашиваю у них. «До трех тысяч в месяц», – отвечают мне. И я видел, чувствовал: люди просто счастливы, что получают такую добавку к зарплате. Но я-то знал истинную цену нашей работе в коммерческих структурах. Мои сотрудники получали в пять раз больше. И наивно было думать, что во столько же раз меньше получал мой бывший начальник. Потом я узнал: клиенты расплачивались с ним наличными в долларах.

Он имел очень хорошие деньги за то, что подчиненные не могли его ослушаться. Они делали то, что он им предлагал. После работы на государство они шли работать на него.

У нас принято ругать прошлое, особенно работу КГБ. Но я думаю, никто не будет спорить, что подавляющее большинство сотрудников работали только на государство. Может быть, какие-то большие шишки и могли себе что-то позволить. Но только в том случае, если заранее просчитывали, что об этом не станет известно Андропову.

Андропов узнал бы о фортелях моего бывшего начальника в считанные часы. Поэтому тот никогда в жизни не решился бы на такое использование своих сотрудников раньше. Если же пошел на это теперь, значит, понял я, наступили другие времена. Времена, когда деньги можно делать на чем угодно. И прежде всего – на тех возможностях, которые предоставляют работа и должность.

Спустя какое-то время узнаю, что начальник мой бывший создал группу из журналистов, которые ходят в Кремль как на работу и имеют свободный доступ в святая святых – к кабинетам первых лиц государства. Трутся там, получают информацию из первых рук, что-то записывают, что-то снимают телекамерами. Наш народ их конечной продукции, разумеется, не видит. Все идет на Запад. Группа получает от западных заказчиков очень хорошие деньги в валюте, делится с тем, кто ее создал, и с теми, кто, по договору с начальником, не запрещает им там отираться и предоставляет свою информацию.

Я назвал только три деяния своего бывшего начальника. (А о скольких я не знаю!). Но они предельно ясно показывают, что он собой представляет. Я это понимаю. Понимают и его сотрудники. Остается поставить другой, более важный вопрос: а понимают ли это те, кто держит его возле себя?

В истории КГБ и МБ есть очень интересные страницы. Одна из них наверняка – о моем начальнике. За три года он взлетел от подполковника до генерал-лейтенанта! Это очень хорошо показывает, как его ценят. Остается задуматься: за что?

За последние годы КГБ лишился многих порядочных сотрудников. Одних вышибли, другие ушли сами. Я не скажу, что остались одни беспринципные, которым неважно, кому служить, кто готов оставаться там при любой власти, лишь бы хорошо платили. Но таких становится все больше и больше. Потому что другие таким начальникам просто не нужны.

Я примерно знаю, что про меня скажут, если вы опубликуете нашу беседу. Мол, он был уволен. Вот и решил наплести – в отместку. Для того, чтобы доказать, нужен не один свидетель. Пусть он представит Других!

Других у меня нет. Они еще не созрели, чтобы все это подтвердить на суде. И они не готовы к тому, чтобы говорить с прессой. Тем более как я – под диктофон.

Решиться на это непросто. Сужу по себе: мне на это понадобилось несколько лет. И «Вести» предлагали снять меня со спины, и другие. Я отказался. А сам постоянно прокручивал в памяти то, что видел и слышал. И отвращение только усиливалось.

Но не только отвращение. Не только эмоции. Есть и кое-какие мысли, предположения, выводы, причем довольно неприятные и даже страшные.

В который раз объявляется решительная и беспощадная война с преступностью. Но никакой войны мы почему-то не видим. Никто не сообщает народу, что такие-то лидеры преступного мира надолго упрятаны за решетку, а такие-то группировки полностью разгромлены.

И это очень странно. Это потрясающе странно. Потому что не только милиции, но и Министерству безопасности известно все: имена, фамилии, клички, адреса, телефоны, связи и все преступные деяния. Известно не понаслышке, и не только от оперативных работников, но и (что особенно важно) от агентуры, внедренной в преступные сообщества.

И все эти мафиози, рэкетиры, бандиты и насильники отлично знают, что о них известно все. У меня самого был не один такой разговор. Я говорил: «Чтобы вас пересажать, а если вы будете сопротивляться – перестрелять, достаточно нескольких часов. Согласны?» – «Да, – говорили мне, – в принципе это так, но… коман-ды-то никто не дает. А почему? Ведь просто так ничего не бывает. Значит кому-то мы нужны. Причем очень нужны».

В каком же случае эта, простите, сволота может быть кому-то нужна? Да только в том, когда она кормит тех, кто обязан ее извести. Есть, конечно, и другие объяснения, но это – главное.

Мафиозные структуры и меня пробовали купить. Предлагали за одну консультацию миллионы. Очень интересно им было узнать, как правильно расставить бандитов, чтобы подъехать к месту преступления, как дать исполнителям возможность безнаказанно скрыться. Я, естественно, отказался. А через некоторое время узнаю: преступление все-таки совершено, причем все учтено до мелочей, и для того, чтобы выйти на исполнителей, нет ни малейшей зацепки. Сразу ясно стало: консультировали настоящие профессионалы!

Но это очень редкий случай – чтобы за советами обращались в частные охранные или сыскные фирмы. Консультантов и без нас достаточно. Ведь из Комитета госбезопасности за последние годы ушли сотни сотрудников. И далеко не все из них нашли положительное, позитивное применение своим знаниям и опыту. Кто мог предложить им работу? Либо банковские и коммерческие, либо преступные структуры. Но коммерсанты и банкиры всех не примут. Это во-первых. А во-вторых, они сами контактируют с людьми из преступного бизнеса. И все, кто им служит, тоже не могут избежать этих контактов.

К тому же верхушка преступного мира платит щедрее, чем самые богатые банкиры. Потому что этой верхушке не охрана требуется, а кое-что поважнее. Им нужен свой информационный центр, куда стекались бы сведения о наиболее крупных коммерческих структурах. Им нужен аналитический центр, который перерабатывал бы эту информацию. Наверное, это не такой уж большой секрет – эти центры действуют давно. И не последнюю роль там играют мои бывшие коллеги.

О том, что они там работают, знают и в МБ. Но – не трогают. Не только потому, что трудно зацепиться, найти в их деятельности криминал. Просто люди соблюдают известное правило (ты цел, пока делишься), и соблюдают его от и до. Зачем же таких людей трогать? Не проще ли брать от них прибавку к зарплате? При нынешней инфляции никакие деньги не бывают лишними.

Всякая государственная силовая структура работает с настроением, когда видит, что о ней заботятся, делают ее сильнее. Что же происходит у нас, особенно в последние годы? Создается впечатление, что Министерство безопасности разрушается целенаправленно и по нарастающей.

Возьмем историю с подразделением «Альфа». В августе 91-го года бойцы «Альфы» отказываются штурмовать Белый дом. Люди, пришедшие затем к власти, казалось бы, должны были испытывать благодарность. Вместо этого через полтора месяца «Альфу» распускают. Увольняются даже те сотрудники, которые в момент путча ГКЧП были в отпуске!

Почему это было сделано? Да потому, что кому-то наверху стало страшно, что эти люди, отказавшись выполнить приказ в одной ситуации, могут отказаться и в другой.

Казалось бы, государство было заинтересовано в том, чтобы сохранить этих людей и направить их на борьбу с преступностью. Но – нет. Никто их не трудоустраивал. Десятки профессионалов высочайшего класса ушли неизвестно куда.

В «Альфу» были набраны другие люди. Снова многомесячное обучение на специальном полигоне. Снова трата на обучение больших государственных средств. И вот подразделение достигло такого же уровня профессионализма, что и прежнее.

Октябрь 93-го. От «Альфы» ждут решительных действий против тех, кто засел в Белом доме. Но «Альфа» не спешит. И вмешивается в события только тогда, когда поступает информация о том, что милиция получила негласный приказ: живыми никого не брать. «Альфа» приставляет к каждой группе защитников Белого дома своего офицера и делает все, чтобы жертв не было. И – расплачивается за это.

Нет, на этот раз бойцов не распускают, не увольняют. Им под разными предлогами предлагают подать заявления. И они уходят, как их предшественники, неизвестно куда. Хотя иногда это становится понятно. Когда аккуратно подрывают чьи-то двери. Когда в какое-то помещение с какими-то целями молниеносно врывается небольшая группа. Почерк «Альфы» неповторим. Хотя вовсе не обязательно, что это действуют бывшие бойцы. Они могли – за хорошие деньги – просто поднатаскать других.

Ну и напоследок еще четыре примера ослабления государственной службы безопасности. Помните указ о слиянии МБ с МВД? А знаете, что происходило в те дни на Лубянке и во всех управлениях КГБ? Лихорадочно сжигались компрометирующие материалы на сотрудников милиции. Их просто вынуждены были сжигать, чтобы не стали известны агенты, которые предоставили эти материалы.