Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
«ВОРЫ В ЗАКОНЕ – КОЛОССАЛЬНАЯ СИЛА»
Из рассказа Евгения И. – человека, близкого к «ворам»
Настоящих «воров в законе» немногим более 150 человек. Примерно половина сидит. Половина – на свободе. 150 – это не 500, как сообщает МВД. Но и это колоссальная сила.
В некоторых районах страны в «ВЗ» (особенно в Средней Азии, на Кавказе) нуждаются не только преступники. У человека украли машину. Он знает, что на милицию надежды нет, и обращается к вору.
Между прочим, в фильме «Палач» показаны действительные события. Была журналистка, которую обесчестили «хором». Она решила, что если пойдет в милицию, то кроме огласки ничего не добьется. И она обратилась к «ворам в законе».
Или, к примеру, в городе Кемерово изнасиловали дочку шахтера. Потерпевшие обратились не в милицию, а к ворам. Принимается решение: найти и наказать. И, будьте уверены, найдут и накажут. Причем не за деньги – для поднятия своего воровского авторитета.
Или, допустим, возник конфликт между группировками. Чтобы не было резни и побоища, если у них достаточно ума, они пойдут к вору, который их рассудит, кто прав и кто виноват. У враждующих сторон всегда есть потребность в третьей силе. Но эта сила должна обладать высоким званием, большими полномочиями и всеобщим признанием.
Если враждующие стороны не придут к вору, то к ним придут его люди и скажут: «Вот вы, Вася и Петя, явитесь тогда-то в такое-то место и там обо всем поговорим». Если не придут, то мне их очень жаль.
В криминальной хронике пишут про неопознанные, изуродованные трупы. Это вполне могли быть люди, которые не слушались, решили показать, что они сильнее вора.
«ВЗ» никогда не пойдет на мокруху. Ни при каких обстоятельствах! Приговор приведут в исполнение его парни.
Судя по малявкам, которые ходят сейчас по колониям, на высшем воровском уровне принято решение возвращаться к истокам, возрождать воровские законы в их первозданном виде. Что сегодня творится на свободе! От беспредела преступников страдают лучшие люди уголовного мира. Он освободился, идет, а его раздевают. Куда это годится?
Не так давно в Нижний Новгород был командирован «Дипломат». Боролся с гопниками. Говорят, стало спокойнее. Одних он убеждал, других наказывал. Он сделал то, чего не могла добиться вся милиция – разве это не сила?
Как бы он поступил, если бы шпана не подчинилась? Достаточно одного звонка, и в Нижний выехала бы бригада московских или эстонских «бойцов», и сразу бы стало тихо.
Требования воровского закона тем и импонируют кое-кому, что они предельны. Людям важно ощущать над собой твердую власть. Может быть, это и лжепо-рядок. Но он есть и воспринимается многими безо всякого «лже». Вы послушайте малолеток: и мальчиков, и девочек. Они же слушают про блатную жизнь, раскрыв рты. Да, «ВЗ» – антигерои. Но преступная молодежь воспринимает их безо всяких «анти».
Находясь на свободе, настоящий вор думает не о себе, а о тех, кто сейчас в зоне. Значительная часть его добычи, примерно 40 процентов, идет туда. Там, где я сидел, в Коми, было то, чего нет на свободе: любые продукты, любые сигареты, любые наркотики, даже женщины. Ночью рабочая зона не охраняется. Утром, когда появляется конвой и приходят зэки, баба уже там. Но ведь это все нужно организовать. На это дело летят тысячи.
Региональные воровские съезды проводятся не реже раза в год. Это правило. На съездах принимаются новые законы или поправки. Без законов жить нельзя. Если кто-то из воров нарушил закон и не явился на вызов, съезд направляет к нему комиссию. Бывают внеочередные съезды. Поводом часто служат похороны какого-нибудь вора. Допустим, умер Вася, который за что-то отвечал. За район или за целый город. Пока хоронили Васю, решали, кто будет дальше вместо него.
У «воров» нет централизованного управления и единоличной власти. Это можно объяснить громадными размерами страны, огромным количеством колоний и тюрем, а также стремлением воровских лидеров разных регионов (российского, среднеазиатского, закавказского, сибирского и г. д.) к сохранению своей независимости.
Примерно раз в два года – чаще всего в летнее время – где-нибудь на юге проводится всесоюзный съезд выдающихся «воров».
Те, кто занимаются «ВЗ», заранее знают, в каком городе состоится съезд, но не мешают. Ну собрались товарищи по профессии, собратья по несчастью, если считать таковым пребывание за решеткой. По какому закону можно это запретить? Да и зачем загонять врага в глубокое подполье? Так ведь можно перекрыть себе же доступ к информации. «Зачем?» – многозначительно улыбаются оперативники, намекая на то, что у них хватает информаторов среди самых авторитетных «ВЗ».
На съездах чаще всего проводятся дискуссии о том, как жить дальше. Обсуждается, так сказать, текущий политический момент. Ораторы ведут себя солидно, говорят примерно таким же языком, каким написаны ксивы.
Ну и, разумеется, все с нетерпением и затаенным страхом ждут последнего и едва ли не самого главного пункта повестки дня – решения организационных вопросов. Чье-то положение повышается. Но, как правило, за счет понижения положения другого «ВЗ». Чей-то грех перед орденом и «законом» надо доказать. Не докажешь – ответишь головой. Раньше приговоры приводились в исполнение прямо на съезде, при всеобщем присутствии. Палачей, как правило, не требовалось. Приговоренный резал или стрелял себя сам. Сегодня, говорят, санкции стали мягче.
1992 г.
«ОНИ СТАНОВЯТСЯ БАНКИРАМИ!»
Из рассказа Андрея М. – рецидивиста, ненавидящего «ВЗ»
Раньше «ВЗ» бражничали. Считали шиком спустить наворованное. Вор знал, что его вот-вот возьмут, и что ему – по «закону» – нельзя долго гулять на воле. Поэтому он создавал себе репутацию рубахи-парня, зная, что это окупится в тюрьме.
Сейчас «ВЗ» ворочают огромными суммами, которыми ни с кем не делятся или только делают вид, что отстегивают в общую кассу. Я знаю одного такого. Он сидит, а у него на воле 120 тысяч закатаны. Я знаю такого человека!
Раньше «ВЗ» чаще всего крали не деньги, а товар. Чтобы превратить какие-нибудь тряпки в деньги, надо было их по дешевке сплавлять барыгам. Сегодня у «ВЗ» огромные суммы чистогана, которые они немедленно отмывают.
Новые «ВЗ» выходят на такой оперативный простор, который старым «ВЗ» и не снился. Из простых урок они становятся бизнесменами, теневыми хозяевами экономики. А поскольку в них заложено самое черное, самое сволочное, то и наше предпринимательство будет самым черным и сволочным, поскольку «ВЗ» замарают всех.
Это в Штатах – принес деньги в банк – тебя спросят, откуда они. Налоговый инспектор сразу за задницу возьмет. А у нас?
Сейчас можно держать дутый кооператив, показывать фиктивные прибыли, платить налоги с этих прибылей и таким манером отмывать сотни тысяч. Пример? Пожалуйста. Я зарегистрировал кооператив по изготовлению бижутерии. Закупил по дешевке вшивое оборудование, отразил в документах фиктивные поставки сырья, нанял фиктивный штат. Каждый месяц плачу налог, допустим, с 60 000 рублей. Если спросят, откуда деньги, скажу, что на 60 000 рублей произвел и продал продукции. Никто ведь не контролирует, делаю ли я эту бижутерию или нет. Государство это не волнует. Государство волнует, уплатил ли я налог.
Итак, на деньги, за вычетом налога, я уже имею документы, что они чистые. В течение года отдал государству 252 тысячи, а 4680 отмыл. Смело могу покупать какую-нибудь недвижимость и наращивать свой капитал.
Теперь объясню, откуда у меня 60 тысяч. В зоне моего влияния, предположим, два цеха, фарцовщики, валютчики… Кто только сегодня не крутит варганку!.. Цеховик обязан мне каждый месяц уплатить 20 процентов дохода. И все другие тоже платят. Три года я эксплуатировал такой-то район, собрал приличную сумму. Передаю другому «ВЗ». А сам занимаюсь отмыванием денег.
Вам ничего не говорит слово «Угол»? Это район Большого театра, гостиницы «Москва», площади Ногина. Вечерами и ночью там продается все: американские сигареты, водка, шампанское, анаша, мак, опиум. И все охраняется милицией, от сержанта до капитана.
Рядом с гостиницей «Космос» есть ресторан «Колос», где бандерши предлагают девочек на ночь. Из 250 рублей за каждую бандерша что-то оставляет себе, что-то идет на взятки, чтобы их не гоняла милиция. Частенько наезжают ребятки, которые хотели бы снять девочек за так. Для защиты постоянно стоят одна-две машины ПМГ.
А цветочные и кооперативные ларьки. А торговцы овощами, фруктами, наперсточники. Чеченская «бригада» собирает с каждой «точки» по 50 рублей. Я видел момент получения денег (с тех, кто не захотел платить) на Калининском проспекте. Средь бела дня их затоптали в асфальт.
Запомните: кто бы ни облагался данью, часть ее по длинной цепи передается «ворам в законе», которые, в сущности, занимаются одним делом – отмыванием этих денег… Пример. Комиссионный магазин продает за день всего-навсего одну пару мужских туфель. А выручку сдает 50 тысяч. Что стоит выписать фиктивные квитанции? Гражданка Сидорова якобы сдала кожаную куртку, а гражданка Петрова якобы купила.
Несколько лет назад чеченцы имели в столице 80 тысяч в неделю. Все? Бог с вами! Каждые пятеро! А всего было около четырехсот человек. Насколько я знаю, они уже открыли у себя коммерческий банк. Не удивлюсь, если они станут хозяевами в своей маленькой республике. Их люди могут быть теперь в каких угодно кабинетах.
Нет, сами «ВЗ» в политику вряд ли полезут. Они привыкли держаться в тени. Настоящий «ВЗ» одет простенько, скромненько. Пьет водочку, а не дорогие коньяки. Интердевочками не балуется. Есть у него Дуся-продавщица с уютненькой квартиркой, и он доволен. Деньги у него – только на текущие расходы, остальные вложены в дела. Деньги для настоящего «ВЗ» – не цель. Что цель? Наверное, влияние, власть.
Надеюсь, вы понимаете, что разные фокусы «ВЗ» и им подобных просто невозможно утаить. Они известны милиции. Если не известны, то ее надо всю уволить и набрать новую. Но я повторяю: милиция располагает всей информацией и… не мешает. Как правило, не мешает.
1992 г.
ПОЧЕМУ ОНИ ПРАВЯТ В ЗОНАХ
Из рассказа Евгения
Объясняю, почему заключенные – вольно или невольно – видят в «ворах в законе» более справедливую власть.
Мужик неглупый, он понимает, что за право властвовать над ним борятся две системы. Но власть воров более приемлема для мужика. Чаще, больнее, несправедливее давит мужика не вор, а мент.
В Коми есть колонии, которые стоят в таежных тупиках. Называются дальняки. Дурная у них слава. В администрации очень много нацменов. Зэки говорят: «Взяли колонию в аренду…» Кто же арендаторы? Проштрафившиеся, совершившие преступления. Известно, что начальник режима старший лейтенант Завьялов, например, – бывший майор. Работал во Владимирской тюрьме. Был начальником оперативной части. Имел прозвище «Садист». В Коми его отправили за убийство шестерых зэков. Шестерых!
Мне кажется, у этих людей довольно быстро появляется какой-то комплекс, чисто ментовский. Человек как бы автоматически превращается в негодяя. Мы за свои преступления платим годами жизни. Они же нарушают законы ежедневно. Это их образ жизни.
Мужик обрабатывает не «вора в законе», мужик обрабатывает администрацию. Но я сам был свидетелем того, как в нарядах фигурировали люди, никакого отношения не имеющие к работе зэков. Жены офицеров, например, числились раскряжевщиками, пильщиками, сучкорубами и получали зарплату. Я отбыл И лет. У меня был иск 1300 руб. А освободился я с иском в 1100 руб. Это выяснилось, когда я вышел за ворота. Как гак? Ведь у меня ежемесячно высчитывали по 40–50 рублей! Даже если бы по червонцу в месяц, и то иск был бы погашен!
В бухгалтерии колонии сидят три бабы, которых так и хочется спросить: «Сколько же вы зарабатываете?» На них понавешено столько золота, места живого нет.
Вероятно, это закономерность: влияние «воров в законе» усиливалось в те периоды, когда обострялась борьба за выживание. И, наоборот, падало, когда режим мягчал.
Жизнь в условиях острейших нехваток (и возникающих на этой почве конфликтов) немедленно востребует кого-то на роль арбитра и распределителя остатков благ. Хаос или диктатура «ВЗ»? Из двух зол выбирается последнее.
Чем тотальнее дефицит, тем больше масса заключенных видит в «ВЗ» своих благодетелей, способных с помощью связей с волей и подкупа персонала организовать доставку продуктов и курева. Не за «спасибо», конечно. Но цена услуг уже не имеет значения.
Все бунты против администрации приходятся на периоды усиления репрессивного режима содержания. И, наоборот, все бунты работяг против «ВЗ» происходили в те редкие моменты, когда заключенным давалась возможность хорошо зарабатывать, улучшать за свой счет рацион, чаще получать посылки и передачи. «ВЗ» чувствовали свою ненадобность, ^начинали жадничать, усиливать поборы (было что брать!). Работяги, как правило, терпели недолго…
У меня дружок, грузинский «вор в законе», должен был выкупиться из зоны. Надо было только дать взятку 15 000. Заплатить врачу за активирование. Эта сумма была в сотенных купюрах. И вдруг – Павловский обмен. Но сестра тут же привезла деньги в других купюрах. Вы не представляете, какой был в зонах ажиотаж! Кому Павлов особенно плохо сделал, так это зэкам. Часть миллиардов, которые отсекли, отсекли в зонах. Но кое-кто и здесь руки погрел. По моим сведениям, в одном управлении Архангельской области менты сами предлагали свои услуги – обменять сторублевые бумажки на 50-рублевые.
И в северные колонии попала с юга эта зараза. Люди специально идут в училища МВД, становятся начальниками режимно-оперативной части, идут служить прапорщиками – с одной тайной целью – паразитировать на заключенных.
На посылки у нас строгий лимит. А выжить надо. Мне, как и другим зэкам, родственники слали на адреса вольнонаемных (разумеется, не за бесплатно). Однажды получаю сигнал: «кум» изъял мою посылку. Потом вызывает. «Твоя?» «Моя». «Вот так. За каждую пачку сигарет – два рубля. За банку кофе – 15 рублей. Идет?» Пришлось платить за собственную посылку!
Но это разве выкуп! Одному узбеку родственники привезли передачу весом в три центнера! И уплатили за то, чтобы он пронес ее в зону, десять тысяч рублей. Прапорщик, который получил свою долю, хвастал потом, что поедет к невесте на новой машине.
(Пора сделать важную оговорку. Когда я оставляю в речи моих собеседников слово «мент», я имею в виду не всех сотрудников МВД, а тех из них, кто забыл, что такое профессиональная честь, В разные периоды нашей истории их было то много, то меньше. Но они не переводились никогда. И до тех пор, пока они не будут изведены без остатка, преступность наша будет не сокращаться, а расти. Ибо, если преступники паразитируют на теле общества, то ментов кормит преступность. И потому они не заинтересованы, чтобы она сокращалась. – В. Е.).
Сколько чая прошло через лагеря по спекулятивным ценам?! Думаете, так просто его не разрешали? А когда разрешили, это же было горе для ментов, самое настоящее горе – у них из рук уплывали живые деньги. Море денег! Ведь пачка чая ценой 36 копеек шла в ШИЗО и ПКТ за десять рублей! Что чай! Есть колонии, в основном на юге, где покупается все: передачи, посылки, свидания, условно-досрочное освобождение.
Менты по-своему несчастные люди. Не они уголовную среду переделывают. Среда их затягивает. Они перестают понимать, что такое низость. Они превращают низость в товар.
У основной массы заключенных всегда были два врага. Самодурствующий персонал и зарвавшиеся «ВЗ». Две (то смертельно враждующие, то достигающие компромисса) структуры власти. Одна – внешняя, чужая. Другая – внутренняя, своя. Но они, такие, вроде, разные, превращают пребывание в колонии в нечто гораздо худшее, чем пребывание в неволе. Житья и справедливости нет ни от тех, ни от других. Но творящих беспредел «ВЗ» можно загнать в запретку, откуда они будут истошно орать часовым: «Не стреляй, начальник!» Беспредельную администрацию так не проучишь, Побывавшие в заключении диссиденты единодушны: «Блатной порядок может быть справедливым. Административный – никогда!»
1992 г.
ОТКУДА ОНИ ПОШЛИ?
Гипотеза автора
Откуда пошли «воры в законе»? Ни Достоевский в «Записках из мертвого дома», ни Чехов в «Острове Сахалин», ни Гернет в «Истории царской тюрьмы» не написали о них ни слова.
Мы знаем только, что арестантская община делилась раньше как минимум на три слоя: «Иваны» (так назывались профессиональные каторжники), отбывавшие не первый срок или пожизненное заключение, «мелкая шпана» (прихлебатели «Иванов») и мужики – те, кого криминологи считают случайными преступниками. Отбыв срок, они никогда больше не преступали закон из-за одного только ужаса перед каторгой.
Была арестантская сходка. Она проводилась открыто, на ней избирались старосты. Один на тюремное население численностью не более 150 человек. (В исправительных заведениях того времени больше не бывало.) На эту должность избирался арестант, который одинаково устраивал и тюремную общину, и администрацию. «С хорошей глоткой и здоровым кулаком, чтобы живо можно было унять недовольных, чтобы не слышалась воркотня на пищу и тяжесть работ».
«Баранина стоила на каторге два рубля пуд». Сколько угодно можно было покупать чаю, сахара, табака. Какие-либо индивидуальные привилегии администрация запрещала. Зато разрешалось улучшение общего котла, если на руднике выполнялась назначенная норма работ.
Перечитывая старые книги, я не встретил ни одного упоминания о том, чтобы «иваны» отказались от работы, чтобы противопоставляли свой уголовный авторитет администрации. Не нашел ни одного примера, который бы указывал на какие-то особые привилегии ветеранов неволи. И все же кое-какие детали дают основание считать, что воровская организация начала зарождаться в конце прошлого столетия. Но это не было самозарождением…
В воспоминаниях одного народника я прочел: «Начальник одного из острогов капитан Лучезаров, называвший арестантов «ребятами» и «братцами», к всеобщему изумлению заявил: «Я получил наконец давно жданный приказ устроить тюрьму по возможности так, как это отвечает моим взглядам и убеждениям. И я устрою действительно образцовую тюрьму, а не какую-то гостиницу, какой она до сих пор была».
Вероятно, это – психологическая закономерность: самый добрый тюремный начальник рано или поздно делает вывод, что арестанты злоупотребляют его мягкостью. «В тюрьме будут введены строгости, – продолжал Лучезаров, – но вы не должны их пугаться. Те, кто будет послушен и кроток, ничего от меня худого не увидит. Но среди вас есть гордецы… строптивые… Вы должны пособить мне обуздать их».
Последняя фраза заключает в себе целую программу: расколоть единую арестантскую общину на тех, кто против администрации, и тех, кого она решает использовать для осуществления своих целей. К каким последствиям может привести этот шаг, реформаторы, вроде Лучезарова, вероятно, не подумали.
Ведь пособникам нужно платить. Как?! А очень просто. Лишить «гордецов» и «строптивцев» последних остатков материальных благ и передать высвободившиеся блага пособникам.
В чем же заключался «новый порядок» капитана Лучезарова? «За невнимание к звонку и свистку», «за неснятие шапки перед начальством» – розги, плети, суд, наручники. Строго указывалось, в каких случаях, полагалось говорить: «Здравия желаем!» или «Рады стараться!» Отныне надзиратели никому из арестантов не должны были говорить «вы», а всем без различия «ты»…
Сама профессия развивает в тюремном работнике неутолимую жажду беспрекословного подчинения. Ну, а арестант? Какова доминанта его характера? «…даже телесные наказания, – читаю я у того же народника, – не в такой степени принижают человека!
Что может сделать человек со связанными руками против грубого физического насилия? Но этот сравнительно маленький и смешной вопрос об обязательном снимании шапки – о, это совсем другое дело! Тут я не пассивно, а уже активно унижаюсь, из шкурного страха, я сам, собственной рукой делаю то, что мне в высшей степени неприятно делать…»
Итак, тюремщиков раздражали гордецы и строптивцы. И они не придумали ничего лучше, как основательно прижать всех. Вероятно, у них были на то свои основания, потому что гордецом (один реже, другой чаще) показывал себя едва ли не каждый.
Теперь недовольными были не единицы, а вся арестантская масса, которой потребовались другие лидеры. Староста с его психологией «нашим – вашим» тут уже не годился.
«Тропин (один из арестантов. – В. Е.) был софист по натуре, но софист совсем в другом роде, софист-мучитель, находивший величайшее наслаждение в возможности терзать чью-нибудь душу, мочалить чьи-либо нервы, наконец, кощунствовать и издеваться над признанной всеми святыней. Отчаянный болтунище, он по целым вечерам ораторствовал, например, на тему о том, что честность – вздор и одно лицемерие, что и все те, кто ее проповедует, если не тупоумные дураки, вроде крестьян, то в глубине души первостатейные подлецы и негодяи… Прочитав когда-то какой-то роман из жизни иезуитов, Тропин пропагандировал теперь устройство такого мошеннического ордена, который покрыл бы своей сетью всю Россию и стал бы неодолимой силой».
Такие, как Тропин, значительно возвысились над окружающей массой. Ну, а дальше сказала свое слово человеческая природа. Они закрепили свое элитарное положение путем введения в свод неписаных арестантских законов таких правил и принципов, которые ставили бы их в полную независимость как от администрации, так и от «массы». Если раньше староста избирался всеобщим голосованием, то теперь теневой «хозяин зоны» стал избираться самой элитой.
Могут быть и другие объяснения.
Достоевский, например, довольно часто упоминает о «системе насильных работ», об отвращении к подневольному труду. Но в те времена тяжесть работ и степень отвращения к ним были еще очень далеки от своей высшей стадии. В остроге арестанты превращались в сапожников, башмачников, портных, столяров, слесарей, резчиков и даже золотильщиков.
Работа для себя снимала раздражение, которое вызывали «насильные работы». К тому же острожники могли продать свой труд за деньги, получая заказы из города. «Весь смысл слова «арестант» означает человек без воли, а, тратя деньги, он поступает уже по своей воле», – писал Ф. М. Достоевский. И, словно предчувствуя «усиление строгостей», пророчествовал: «Опять-таки повторяю, что, если б арестанты лишены были всякой возможности иметь свои деньги, они или сходили бы с ума… или пустились бы в неслыханные злодейства».
В остроге администрация почти не вмешивалась в жизнь арестантов. При этом не было никакого иерархического деления. Ни одна группа не навязывала острогу свою власть. «Против внутренних уставов и принятых обычаев острога никто не смел восставать, – пишет Достоевский, – все подчинялись. Приходили в острог такие, которые уже слишком зарвались. Но у нас их тотчас осаживали…»
Иногда в характеристиках арестантов мелькают черты будущих «воров в законе». «Он… любит самое отвращение, которое возбуждает в других… Точно, перескочив раз через заветную для него черту, он уже начинает любоваться на то, что нет для него больше ничего святого…»
«Человек есть существо, ко всему привыкающее». – философски заключает Достоевский, однако потом делает оговорку: «Арестант послушен и покорен до известной степени, но есть крайность, которую не надо переходить». Кому? Ну, конечно, тем, в чьей власти пребывают арестанты. Тем, кто и в те времена был не прочь сказать о себе: «Я здесь царь и Бог». Писатель дал прекрасные портреты острожников, ценою жизни не позволявших унижать их человеческое достоинство. И в этих словесных портретах можно узнать черты редких в наши дни «ВЗ», называемых «правильными».
«В остроге все так исподлилось, что шпионство и доносы процветали…» – читаем мы дальше у Достоевского. Это не могло длиться бесконечно. Рано или поздно должно было появиться наказание за то, что сегодня мы называем стукачеством. И кто-то должен был взять на себя роль вершителя наказаний.
Ну и последнее. Элита преступной среды не могла возникнуть без участия заключенных с психологией прислужников, слуг, рабов, «шестерок» – этой особой человеческой породы, выращенной обществом, где человеческая личность никогда не знала настоящей свободы и достоинства.
Работники тюрем и колоний объясняют возникновение ордена стремлением одной части заключенных возвыситься над другой и паразитировать за ее счет. Персонал здесь как бы ни при чем. Вероятнее всего, процесс был двусторонним. С одной стороны, орден зарождался как выразитель интересов заключенных в борьбе с администрацией. С другой стороны, администрация поощряла создание ордена, так как нуждалась в том, чтобы внутри колоний, которых становилось в десятки раз больше, царил хоть какой-то порядок и шло бесперебойное использование дешевой рабочей силы.
Русскому характеру присущи идеализм и максимализм. «ВЗ» стали олицетворением идеала «настоящего» преступника и выразителями той точки зрения арестантов, что власть продажна, закон чрезмерно суров и их арестантское общество должно быть устроено более справедливо. Во все времена арестанты противопоставляли свое общество тому, которое их отвергло. Но только «ВЗ» довели это противопоставление до высшего предела, выразившегося в создании организации профессиональных преступников.
Можно предположить, что именно тогда в штате мест заключения появились специальные сотрудники, призванные организовать систему доносов и нейтрализовать влияние «ВЗ». Колесо взаимной борьбы закрутилось.
1992 г,
