Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
ТАТУИРОВАННЫЙ ПЕРСТЕНЬ
Воспитанник Икшанской воспитательно-трудовой колонии 20-летний Трушин – парень хоть куда: рост под метр девяносто, смазлив, неглуп, радостно возбужден, как-никак послезавтра на свободу. Залюбуешься, если не прочтешь, что у него в приговоре…
«12 ноября примерно в 20 часов 30 минут Комраков и Трушин (эти и другие фамилии изменены), находясь в состоянии алкогольного опьянения, познакомились возле универмага «Первомайский» города Москвы с несовершеннолетними Чешковой и Антиповой. Затем под предлогом прогулки привели их к дому №… по ул… где Комраков (являющийся лицом, ранее совершившим изнасилование) предложил присутствующим пройти в подвал для совершения половых актов. Девочки начали просить ребят отпустить их, говорили, что им еще нет 16 лет, на что Комраков и Трушин заявили, что скоро придут ребята в количестве пятнадцати человек, так что лучше отдаться им двоим… Когда Трушин остался в подвальной комнате наедине с Антиповой, там была грязь, посередине комнаты стояла деревянная скамейка. Антипова продолжала просить отпустить ее, на что Трушин заявил: «Не тяни время, раздевайся!» Затем силой повалил ее на скамейку и пытался совершить половой акт, но у него не получилось. «Раз так, давай по-другому», – потребовал Трушин. Антипова ответила категорическим отказом. Тогда Трушин взял ее голову, с силой пригнул ее к половому члену, сказал «Быстрее!» и совершил половой акт в указанной форме…»
Диктофон был уже включен. Нужно было начинать разговор. А я сидел, разглядывал Трушина. И вспоминал рассказ одного посетителя редакции.
Если бы к его дочери привязался не молокосос Хаба, а этот верзила, все было бы по-другому. Гораздо страшнее. И для дочери. И для него…
«Когда моей дочери Тане было 13 лет, – рассказывал мне посетитель, – она спросила: «Папа, интересно, что ты будешь делать, если меня изнасилуют?»
Мы сидели на кухне вдвоем, ужинали. Я посмотрел Тане в глаза и понял, что она специально выбрала время, когда мы остались наедине.
– Почему ты об этом спрашиваешь? Тебе кто-то угрожает?
– Нет, – сказала Таня. – Но сейчас это делается запросто. Только многие родители этого не знают.
– Если бы это, не дай Бог, произошло, я бы отправил подонков на тот свет, а потом будь что будет, – сказал я.
Таня тяжело вздохнула. Но мне все же показалось, что это был вздох облегчения.
А 7 ноября я пришел из гостей, заглянул в Танину комнату и увидел дочь зареванную, с синяком под левым глазом.
– Что случилось?
Рыдания.
У меня внутри все оборвалось.
– Доченька, что случилось?
Истерика…
Хорошо, что вскоре пришла подруга дочери Инна и рассказала, что произошло. «Мы поехали в кинотеатр «Слава», взяли билеты на фильм «Заклятие долины Змей». И тут к нам подошли ребята. Двоим лет по 17, одного звали Чеком, другого – Хабой. И двое лет по 14: Бычок и Голова. Когда мы знакомились, они, конечно, назвали не клички, а имена. Сначала они предложили: «Продайте билеты. Пойдемте лучше погуляем». Но мы отказались. Одолжили им 40 копеек, хотели от них отвязаться. Они взяли билеты. Мы вместе посмотрели фильм. А потом они нам снова предложили прогуляться и по пути посмотреть их «качалку». Ни слова мата. Культурные вроде бы ребята.
Нас завели в подвал. Но гимнастических снарядов там почему-то не было. А в дальней, очень маленькой комнатке с железной дверью стояла старая софа. Таню ввели туда, а Чек остановил меня и говорит: «Инна, понимаешь, тут такое дело. Вас сюда привели для другого дела».
Я Хабе говорю: «Вы что, с ума посходили?» А Хаба в ответ: «Но мы все этого хотим. Ты не бойся, тебя мы нс тронем. А вот Таню… Не мы, так другие ее испортят, или по дружбе кто-нибудь».
Я рвалась в ту комнату, кричала: «Не трогайте ее! Она мне как сестра!..»
Дочь немного успокоилась и продолжала рассказ Инны.
– Меня усадили на диван. Слева сел Бычок, справа Голова. Хаба встал напротив и говорит: «Кто тебе из нас больше нравится?» Я поняла, что тут что-то не то, а сказать ничего не могу… А Хаба: «Ну, короче, ты мне нравишься. Давай!» Я говорю: «Вы что, в своем уме?» А он: «Давай, я хочу!» А Бычок шепчет: «Давай лучше со мной!» А Голова, щенок сопливый, уже лезет под пальто. Я – сопротивляться. А он мне: «Убери руки! По-хорошему говорю!»
У меня все помутилось. Плачу, умоляю: «Не ломайте мне жизнь!» А Хаба свое: «От нас еще никто просто так не уходил!» Я говорю: «Меня родители домой не пустят!» Он: «Откуда они узнают? Попробуй только сказать! Даже если скажешь, все равно бесполезно. Нас уже искали но, как видишь, еще не нашли!» Я снова реву, умоляю. Тогда Хаба говорит: «Ладно, можно по-другому. Я тебя оставлю такой какая ты есть, но ты… Поняла?» Я закричала: «Нет!!!» «Тогда, – говорит Хаба, – будем делать силой и то, и другое. Считаю до трех. Ну!» Я снова его умолять. А он: «Ну ты меня вывела!» И как даст мне кулаком в лицо, потом ногой…
Дочь спас случай. Кто-то из жильцов спустился в подвал и врезал этому Хабе. Когда я понял, что все обошлось, конечно, стало легче дышать. Но видели бы вы, в каком состоянии была дочь. Надругаться над ней не удалось. Но какие унижения пришлось вынести. Какого страху натерпеться. Я смотрел на нее, и меня всего трясло.
Надо было срочно что-то предпринимать. Но девчонки боялись назвать приметы этих негодяев. Так их запугали.
– Не мы, а они должны бояться! – убеждал я девчонок. А они смотрели на меня глазами, полными ужаса: «Тебе легко говорить, – плакала Таня. – Это сейчас все обошлось, а что будет потом? Они способны на все».
– Но есть же человеческое достоинство, – говорил я дочери. – Сохранить это достоинство иногда важнее, чем сохранить себе жизнь. Надо смыть с себя унижение. И здесь только один способ. Надо найти и наказать этих гадов.
Я набрал телефон инспекции по делам несовершеннолетних 39-го отделения милиции Перовского района.
– В каком подвале это произошло? – спросила инспектор.
– Девочки дорогу не запомнили. Их вели дворами.
– Ну знаем мы этот подвал.
– А почему же не контролируете? – вырвалось у меня.
– Мы же не можем поставить там пост.
Я думал, у меня начнут выспрашивать, как выглядели насильники. Но услышал совсем другие вопросы.
– А как девочки там оказались? Как фамилия потерпевшей?
В голосе инспектора отчетливо зазвучала обвиняющая нотка. Я представил, что так же, если не более бестактно, будут разговаривать с моей дочерью, когда начнется следствие…
Я сказал инспектору, что называть фамилию пока повременю. Главное, чтобы мое устное заявление было зафиксировано в 39-м отделении милиции.
– Вы так все вуалируете, – сказала инспектор.
– Приходится. Девочке угрожали.
– Ну и что? Нам каждый день угрожают.
Я сцепил покрепче зубы, попрощался и положил трубку.
Складывалось впечатление, что едва ли кто-то будет искать насильников, если была только попытка. Надо было полагаться только на себя.
В то время я испытывал элементарное чувство мести. Думаю, найду этого Хабу и… Ну, если он не будет отдан под суд, то должно же осуществиться хоть какое-то возмездие. Ночь с 7 на 8 ноября я не спал. Но чем дольше прокручивал ситуацию мести, тем больше приходил к мысли, что, как бы низко ни поступил с моей дочерью этот подонок, негоже мне, взрослому мужчине, сводить с ним счеты физически. Разве это заставит его прекратить свои «развлечения»? Разве вызовет у него хоть какие-то угрызения совести? Самое большее, чего я мог добиться кулаком, – дать выход злости и обиде. А в этом было что-то недостойное.
В том подвале побывали дочери других родителей. И если мне удастся обезвредить Хабу и его шайку (разве остановлю я его кулаком?), этот подвал так и останется западней для легкомысленных молоденьких дурех. Нет, надо было подавить личные чувства, как бы они ни рвали душу, и строить план дальнейших действий совсем с других позиций.
Я уже примерно знал, в каком профтехучилище учится Хаба. Знал, сколько ему лет – 17. Это означало, что искать его надо среди третьекурсников. Вероятнее всего, кличка была производной от фамилии. То есть найти его не составляло труда.
8 ноября я свозил Таню в травмопункт. Следы побоев были засвидетельствованы и могли теперь служить уликой. Потом Инне позвонил Чек и начал осторожно выяснять обстановку. Мы просчитали вероятность такого хода, и Инна сказала, как мы условились, что на этот раз Хаба и его шайка не на тех напали. Никто их не боится. И они за все ответят.
Чек сказал, что надо поговорить. Но он не предполагал, что вместо девчонок ему прядется говорить со мной. Ну а уж я постарался вытянуть из него достаточно дополнительных сведений и записал разговор на диктофон. Чек очень внятно просил меня не сажать его друга Хабу. Сам факт этой просьбы был теперь второй уликой.
А на другой день Хаба приехал вместе с Чеком и просил извинить его, словно он нечаянно наступил дочери на ногу в вагоне метро.
– От меня уже ничего не зависит, – сказала Таня.
Прямо угрожать он уже не смел. И потому пытался оказать давление намеками, многозначительным тоном.
Известно, какова цена извинениям, принесенным только ради того, чтобы не получить срок. Но мне лично они пригодились. Они навели на мысль, как устроить Хабе ловушку.
Я сел и написал в двух экземплярах письменное извинение за нанесение побоев и покушение на изнасилование. Теперь оставалось выбрать ситуацию, при которой Хаба подписал бы это извинение в присутствии минимум двух свидетелей.
Особо раздумывать не пришлось. Ни улица, ни квартира Хабы, ни инспекция по делам несовершеннолетних 39-го отделения милиции не годились. Самым подходящим местом был кабинет директора профтехучилища.
Я попросил пригласить в кабинет замдиректора по воспитательной работе, мастера группы, где учатся Хаба и его друг Чек. Сказал, что все мои объяснения они получат потом, а пока попросил вызвать Хабу и включил диктофон на запись.
Когда Хаба вошел, я протянул ему текст его письменного извинения и предложил подписать.
Это была тяжелая минута. Теперь я мог разглядеть того, кто едва не надругался над моей дочерью. Конечно, это был не тот Хаба, что тогда, вечером 7 ноября. От того Хабы было только одно – грязные и, наверное, липкие руки с грязными ногтями. Куда девался тон, которым он командовал: «Считаю до трех», когда бил кулаком и ногой, заставляя девчонку умирать от страха.
Жаль, что в эту минуту рядом не было Тани. Может быть, ей стало бы чуть легче вспоминать о пережитом, если бы она увидела, как физиономию Хабы сводила судорога, как сглатывал он слюну, как стискивал пальцами ручку, как дрожал его голос, когда он спросил: «Где подписать?». Впрочем, она могла услышать его тяжелое дыхание и этот вопрос, если бы захотела прослушать пленку. Не захотела.
Это была тяжелая минута для насильника. Представляю, как лихорадочно шевелил он извилинами. Подписывать? Не подписывать? Но он правильно все понял. Лучше подписать, другого выхода нет. Иначе – возбуждение уголовного дела, суд, срок.
Он подписал оба экземпляра своего «извинения».
А примерно через два часа я уже знал, в каких школах учатся Бычок и Голова. Стал известен и адрес подвала: дом номер 3 по улице Металлургов».
Но вернемся в Икшанскую колонию, к другому насильнику, по фамилии Трушин.
Из пяти лет, назначенных судом, Трушин отбыл три года семь месяцев. Это примерно 1 300 дней. Если каждый день хоть самую малость думать о том, что произошло, то можно (либо самостоятельно, либо под влиянием воспитателей, они ведь за это деньги получают) накопить немало мыслей, переживаний, выводов.
Два вывода Трушин мне назвал. У него была подружка. Они были близки. Но он с ней поссорился за неделю до случившегося… Если говорить мужским языком, сильно голодным он не был. Но в его возрасте человек всегда голодный. Особенно, если выпьет… Ну и, конечно, эта пьянка. На следствии он «со скрипом» припоминал, что делал и что говорил. «В пьяном виде человек агрессивен, туп, жесток, – возразил я. – А ты подавлял волю девчонки очень осмысленно, давил на психику». «Я только сказал, что надо поторопиться, потому что сейчас могут прийти много ребят», – заученно процедил Трушин, словно перед ним был следователь, которого нужно поводить за нос.
Итак, он был навеселе. Ему очень хотелось. Ему, а не девчонке, которая видела его не больше часа. И вот он решил ее поторопить, чтобы она поскорее доставила ему удовольствие. Он, можно сказать, выручил ее, «спас» от тех пятнадцати, которые, как можно догадаться, существовали только воображаемо, для того, чтобы нагнать страху. Но девчонка, которую всю колотило («Ну что ты дрожишь?» – весело спрашивал ее Трушин), знала, что это может быть не пустая угроза. Что нужно как-то спасать свою честь. Спасаться от группового изнасилования. И она спаслась. В приговоре указано, что ее девственность не была нарушена. Но какой ценой? Хотя бы это понял Трушин? Нет, об этом он за 1 300 дней ни разу даже не подумал. И никто не подсказал ему подумать.
У меня вообще сложилось мнение, что три с лишним года он занимался только тем, что искал себе оправдания. «Это ненормальные люди!» – говорил он о тех сидящих вместе с ним импотентах, которые насиловали малолетних девочек, лишая их девственности… пальцами. «А шестнадцатилетних насилуют нормальные?» Трушин хмыкнул. «А совершеннолетних, выходит, можно?» «А кто виноват? – неожиданно бросил он мне в лицо. – Ваше поколение виновато! Вот вы лично что сделали, чтобы этого не было?»
Итак, оказывается, всему виной подружка, пьянка и старшее поколение. Свою личную вину я отрицать не стал. Спросил только, что такое, по мнению Трушина, душа. «Хотите, чтобы я о возвышенных материях заговорил? – ухмыльнулся Трушин. «Ну, все-таки?» – настаивал я. «Душа – это часть тела», – отвечал Трушин.
Он не только не чувствовал своей вины. Не переживал раскаяния, жалости к жертве. Он не мог ничего подобного чувствовать. Хотя запальчиво заявлял, что и у него, и у тех четырех сотен парней, что сидели вместе с ним, с душой все в порядке, имеется.
У многих из них я заметил одинаковую татуировку (в виде перстня) на среднем пальце руки. «Это означает погубленную молодость», – объяснил Трушин.
На другой день я наблюдал трогательную сцену. Не дожидаясь выхода на свободу, родители приехали к Трушину на свидание. Кормили фруктами, конфетами, шоколадом. Счастливо смеялись. Мама смотрела на сына влажными глазами и поглаживала его по голове.
В комнате свиданий было немало других насильников. Каждый третий в этой колонии (и не только в этой) осуждены по 117-й статье. И всех их мамочки кормили сладким, гладили, целовали. Ну как при таком отношении можно жалеть жертву больше, чем себя?
– Почему администрация считает, что ты искупил свою вину? – спросил я прямо.
– Нормально работаю. Нормально учусь. Отрица-ловку не поддерживаю, – объяснил Трушин. Глаза его смеялись.
Чего только не делают на Западе, чтобы заставить преступника думать над совершенным. Насильникам устраивают даже встречи с их жертвами. У нас же… «Тебе хоть кто-нибудь посоветовал написать письмо той девчонке, попросить у нее прощения?» «С нами вообще не говорят о том, что мы совершили», – ответил Трушин.
В эту минуту я подумал о том, какими тонкими знатоками человеческой психологии были священнослужители, придумавшие религиозные нравственные проповеди. За прошедшие десятилетия отстранения церкви от воспитания людей ничего равного по силе воздействия так и не придумано.
Я попросил администрацию свозить группу освобождающихся в церковь. Батюшка говорил доходчиво, красиво и взволнованно. Он напомнил о том, что в каждом из нас живет бес, которому нельзя давать воли. Парни слушали с самыми серьезными лицами. Офицер-воспитатель, улыбаясь в усы, вышел из храма, закурил хорошую сигарету и смачно сплюнул.
Антипова живет неподалеку от Трушина. Отец у нее – участковый инспектор. «А что, если он еще до конца не остыл?» – спросил я Трушина. «Мести я не боюсь». «Ну, а если бы такие, как ты, знали наперед, что будут отвечать не только перед законом, но и перед отцами, старшими братьями?» – «Думаю, что кое-кого это останавливало бы», – мысленно примерив на себя, сказал Трушин.
Как только учащаются те или иные виды преступлений, раздаются призывы ужесточить наказания. Но это дает, как правило, лишь временный эффект. Возмездие, связанное с увеличением срока лишения свободы, мало кого пугает. Намного сильнее сдерживают бесов народные обычаи.
Грузин может изнасиловать грузинку. Но в большинстве случаев он расплачивается потом не только перед правосудием, Родственники жертвы заставляют насильника платить по отдельному, куда более страшному счету. Возьмите статистику в тех республиках и регионах, где действуют подобные обычаи, и вы убедитесь, что число сексуальных посягательств представителей коренной нации на своих девушек и женщин гораздо ниже, чем у нас, славян.
Я не призываю к насаждению у нас таких же обычаев. Я хочу сказать только о том, что родственники изнасилованной (а во множестве случаев и убитой) девочки имеют полное право на мщение в состоянии аффекта. И прежде всего потому, что наша система так называемого перевоспитания не подводит насильника даже к шевелению вины и раскаяния. Как правило, насильник обвиняет не себя, а жертву. В чем же тогда нравственный смысл назначаемого судом наказания? Насильник освобождается с той же психологией насильника. Безусловно, напуганный колонией он уже не решается на явное посягательство. Но даже если никогда ничего подобного не совершит, разве можно будет считать его нормальным отцом? Нормальным гражданином? Нормальным человеком?
Дело даже не в том, что остается неудовлетворенным чувство растоптанного человеческого достоинства, а в том, что остается безнаказанным порок.
Я видел, как рыдал Антонов – отец изнасилованного, убитого и закопанного мальчика. «Я бы убил подонка, но не могу. В нас буквально вбито, что самосуд – это жестоко и безнравственно. Что суд и только суд может наказать по всей справедливости. Но какая же это справедливость, если эти нелюди, получив десять лет (больше им не дадут – несовершеннолетние!) имеют право через семь-восемь лет выйти на свободу? А мой мальчик? Ведь он уже никогда не вернется! Самосуд – безнравственно. А такое наказание – нравственно? Самосуд – жестоко. А нам, родителям, сознавать, что подонки гуляют на свободе – не жестоко?»
Убитый горем отец непрерывно рыдал. Слезы текли у него непроизвольно. А насильники-убийцы посматривали в его сторону и улыбались. Они знали, что он ничего им не сделает. Ни сейчас, во время суда, ни тогда, когда они выйдут на свободу. И тогда я окончательно убедился, что людей с такой психологией (а таких, особенно среди молодежи, признаем, немало) может останавливать только страх. И только перед одним возмездием: жизнь за жизнь.
Изнасилование – особый вид преступления. Как и убийца, насильник наносит невосполнимый ущерб. (Скандально знаменитый Матиас Руст за попытку изнасилования заплатил 23 тысячи долларов. Нам бы перенять такой способ возмездия). Последствия в определенном смысле бывают еще более пагубны, чем последствия убийства. Жертва продолжает жить, но с травмированной душой и изуродованной психикой. Постоянное беспокойство, беззащитность, беспомощность, отвращение ко всем мужчинам – далеко не полный перечень чувств, которые терзают женщину годами, десятилетиями, всю жизнь.
Уверен, если бы наши суды назначали минимальные наказания родителям, родственникам изнасилованных девочек и девушек, свершившим в состоянии горя, отчаяния и аффекта свой собственный суд, это остановило бы многих потенциальных насильников.
Когда я сказал об этом Трушину, его глаза беспокойно заметались, голос завибрировал и он начал почти умолять, чтобы я не называл его настоящую фамилию.
К краже человек идет через ряд падений, как бы ступает с одной ступеньки на другую – вниз. Убийству и изнасилованию такая подготовка не предшествует. Спуска нет, есть моментальное падение. Такую теорию развивал передо мной старый работник колонии.
Не согласен! Способность к изнасилованию начинается прежде всего с отношения к женщине. Трушин признал: в той среде, где он вращался, отношение было известное: девочки, девушки, женщины – все они телки!
Он, правда, сделал исключение: «Подружка брата, конечно, не телка!» Но это он так считает. А другие, такие же, как он, для кого подружка его брата – никто? «Для них она тоже телка», – согласился Трушин. Я мог бы, следуя этой логике, взять для примера его мать. Ее ведь тоже какой-нибудь подонок может назвать телкой. Но не стал. Трушин и без того, кажется, понял простую вещь: если женщины – телки, то кто же родившиеся от них?
Потом он, правда, начал оговариваться, что телки – это прежде всего доступные девочки. Но и тут не все сходится.
– Вы презираете их. Но они вам нужны. Они дают вам возможность сбросить сексуальное напряжение. И что же? Вы выше их?
– Да нет, в принципе, – пробормотал Трушин.
Пренебрежительное, презрительное, почти расистское отношение немалой части наших парней и мужчин к женщине… Откуда это? От низкой общей культуры? Безусловно. От бездуховности и безнравственности? Вне сомнения. Но есть, как мне кажется, еще более важная причина. Это раздавленное чувство человеческого достоинства. Раздавленное настолько, что его и достоинством-то можно назвать только формально. А когда человек подсознательно чувствует свою низость, ему так же непроизвольно хочется унижать тех, кто это позволит.
117-я статья стала среди молодежи такой распространенной, что половое насилие как бы перестало считаться насилием. Какой-то частью молодежи (да и людей зрелого возраста) овладело некое ницшеанство. Они сами себе разрешают наглое и грубое попрание половой свободы, считая, что если им хочется, то все дозволено. Такое попрание есть не что иное, как крайнее, на грани инстинктов, следствие попрания в обществе всех других человеческих свобод.
Ежегодно наши суды отправляют за решетку более ста тысяч подростков. Более трети из них – за изнасилование. Такого рода преступления в большинстве случаев – групповые. Но, как правило, сажают только инициаторов. Таким образом, число насильников можно смело удвоить. Хорошо известно, сколь огромное число таких преступлений остается неизвестным или же нераскрытым. Добавим сюда столь же непредсказуемое число девочек и женщин, изнасилованных взрослыми мужчинами, и мы получим совершенно ошеломляющую цифру. По мнению некоторых криминологов, каждая пятая женщина (будучи девочкой или взрослой) подверглась либо насилию, либо покушению на изнасилование.
1992 г.
