Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
«Я не знаю, что у них произошло, когда я вышла в другую комнату, чтобы уложить ребенка спать, – говорила мне Ольга. – Да, я жаловалась Олегу на то, как со мной обращается Михаил. Да, я говорила ему, что не знаю, как от него избавиться. Но я не была организатором убийства. Естественно, их двое. Им надо как-то выкрутиться. И они будут все валить на меня».
– То, что они сделали, совпало с тем, чего хотела ты? – спросил я.
– Да! Но как они докажут, что это я их подговорила?..
– Она мне жизнь сломала, – сказал об Ольге Олег. – Я ее ненавижу. (Он не уточнил, за что именно. То ли за то, что уговорила, то ли за то, что призналась.) Если мне сохранят жизнь, рано или поздно она ответит за это.
– Твой дружок Иванцов тоже считает, что ты ему жизнь сломал, – сказал я.
– Он сам себе сломал, – жестко сказал Олег.
Никто не принуждал Ольгу делать признание. Никто не принуждал Олега указывать, где лежит топор. Никто не принуждал Ярослава показывать, где лежат вещи убитого.
Ольга призналась и заплакала. Олег написал признание и заплакал. Плакал и Ярослав. Не выдержал каждый. Теперь каждый видит причину в других. До чего же это старо и скучно!
– До преступления все вместе. После преступления все врозь…
– Всегда так было. Всегда так будет, – сказала Ольга.
ЧЕМ БЫЛ ДЛЯ МАТЕРИ РЕБЕНОК?На допросы Ольга приходила только с ребенком. По ее собственным словам, он ей помогал. Когда ей задавали трудные вопросы, она отвлекалась на сына, тянула время, обдумывала ответы. Оперов на такой мякине не проведешь. Когда Ольга отвлекалась, они понимали, что поставили ее в очередной тупик.
Когда ее мать тоже во всем призналась, ее оставили на свободе. Из-за ребенка. Потом приехала сестра Воропаева и сказала, что заберет мальчика к себе. Старшая Прохорова была взята под стражу. А младшая, то есть Ольга, отказалась сотрудничать со следователем до тех пор, пока ребенок не будет возвращен в Чебоксары. «Пусть отдают его – до моего возвращения – в детский дом. Если она не отдаст сына, так и напишите, когда я выйду – убью ее!»
Это был, может быть, единственный момент, когда Ольга сорвалась, вышла из образа. На другой день я снова осторожно подвел ее к этой теме. И она сказала: «Квартира Воропаева мне не нужна. В ней будет жить мой сын. Все вещи тоже будут принадлежать только ему».
– Вещи будут там, где будет сын… Не потому ли, на твой взгляд, лучше – детский дом?
Ольга молчала. И мне пришлось спросить:
– Ты очень боишься потерять мальчика?
– Да, в нем будут воспитывать ненависть ко мне.
– А ты? Какое отношение к отцу воспитала бы ты, если бы преступление осталось нераскрытым? Как отвечала бы на вопросы сына: где мой папа? куда он девался?
Ольга озадаченно молчала. Похоже, она не ставила перед собой таких вопросов. И здесь я понял, что ее отношение к ребенку является ключом к ее психологии. Человек, замысливший такое злодейство, не мог не понимать, что, может быть, придется ответить своей жизнью или, как минимум, значительным ее отрезком. Что ребенок будет не просто страдать, но будет морально изуродован той правдой, которая рано или поздно неизбежно откроется. Если же человек (в данном случае родная мать) шел на это, значит, он использовал ребенка как средство для достижения своих целей, а значит, свершил преступление не только против ненавистного сожителя, но и против любимого ребенка.
1991 г.
ОХОТА НА ДЕТЕЙ
ПОЧЕМУ ОН БЫЛ НЕУЛОВИМ
Те, кто его искал, чтобы обезвредить, по сей день должны мучиться мыслью: как же так случилось, что они не могли найти его хоть годом раньше, хоть месяцем?!
Могли. Если бы после первого его покушения милиция немедленно обратилась к населению и сказала (во всех газетах, по радио, по всем каналам телевидения) прямо, что случилось страшное. Неизвестный в зеленой штормовке пытался задушить паренька из первого отряда пионерского лагеря. А это означает, что вызрел очередной сексуальный садист, которого можно вычислить только благодаря сигналам тех, кто мог видеть его в окрестностях Москвы. Звоните, граждане, по такому-то телефону. А сейчас вот вам для ориентировки словесный портрет, составленный со слов потерпевшего.
Леса Подмосковья – не джунгли Амазонки. Конечно же, его видели. Он просто не мог не обратить на себя внимание. Слишком подозрительно отворачивал лицо. Не держал в руках ни корзины, ни ведра, ни удочки, ни рюкзака. Не грибник, не рыболов, не турист, не местный житель, не чей-то гость. Кто же?
Его видели у пионерских лагерей, возле лужаек, где мальчишки играли в футбол, возле речки, где купалась ребятня. Чаще всего он высматривал свою добычу в бинокль. Но нередко терял над собой контроль, подходил совсем близко, и тогда подростки (если бы знали, что разыскивается маньяк) могли исхитриться, позвать на помощь взрослых и задержать подозрительного типа.
Потом, когда в лесу начнут находить расчлененные тела мальчиков, розыскникам станет ясно, что садист знаком с анатомией. Но не обязательно по профессии медик. Может быть, и специалист по животным. И просто поразительно, что конезавод № 1, где работал Головкин, в общем-то так и не попал в поле зрения сыщиков.
А если бы попал, то они услышали бы о Головкине немало интересного. Живет один, как бирюк, женщинами не интересуется.
При обследовании и осеменении лошадей слишком долго задерживает руку в прямой кишке животного, при этом глаза у него становятся мутными. К нему обращаются, а он будто не слышит. Ощупывая половые органы кобылы, что-то напевает. Некоторым женщинам бывало стыдно за его возбужденный вид.
17-летний Иванов, которого Головкин заманил в свое жилище, оборудованное прямо на территории конезавода, и, напоив спиртом, пытался склонить к гомосексуальной связи, тоже мог навести розыскников на след маньяка, но… куда обращаться?
В общем, так. Если бы со слов первого потерпевшего был составлен фоторобот. Если бы этот фоторобот был опубликован во всех газетах и попал на глаза Иванову, а Иванов знал, куда можно позвонить без опасения, что его имя будет предано огласке, Головкин, без сомнения, был бы задержан, его жилище подвергнуто осмотру, и стало бы ясно, к чему так тщательно готовится зоотехник, какой чудовищной страстью одержим. И если бы, добавлю, в структуре ЧВД была постоянно действующая группа, специализирующаяся исключительно на такого рода преступлениях, ставших в наши дни сущим наказанием господним, знающая, в частности, все методы вовлечения в розыск обыкновенных граждан, то не было бы искромсанных в куски одиннадцати мальчиков.
Головкин сделал две осечки. Но на этих двух осечках его не поймали. Лишь спустя восемь лет после первых промахов он допустил третий, и страшный счет наконец оборвался.
СОЗРЕВАНИЕ САДИСТАВ уголовном деле находятся две фотографии Головкина. Первая сделана в 1976 году, когда ему было 17 лет. В этом возрасте его угнетали несколько недостатков: впалая грудь, прыщи на лице и теле, непроизвольное мочеиспускание. А также опасение, что окружающие ощутят исходящий от него запах спермы. Во время мастурбации он мысленно представлял, что совершает половой акт с одноклассниками и при этом мучает их, жаря голыми на сковороде, сжигая на костре. Во время обследования он признается психиатрам, что в более раннем возрасте также «представлял себя в роли фашистов, которые мучили пионеров-героев».
В 13 лет он поймал кошку, повесил, затем отрезал ей голову и впервые ощутил, что у него «наступила разрядка, ушло напряжение, возникло душевное облегчение». После этого появились «мечты об эксгумации трупа и его расчленении».
Во время садистских грез постепенно сформировался «идеальный» образ жертвы. Худенький мальчик, среднего роста, не старше 16 лет. В общем, такой, который не окажет серьезного сопротивления.
Со временем захотелось перейти от грез к действиям. Начались поиски объектов для нападения. Походы вокруг пионерских лагерей были почти ежедневными, «до ощущения усталости».
Наблюдения подсказали ему, что удобнее всего совершить нападение на тех подростков, которые выходят за пределы лагеря, чтобы покурить. И стал караулить возле лазов в заборе.
Как садист и сексуальный маньяк он созрел к 17 годам. Но, судя по первой попытке нападения на мальчика, ему не хватало злобности. В нем оставалось что-то человеческое. Какая-то нерешительность, последние крохи жалости к жертве. Сам он, вероятно, еще долго избавлялся бы от этой помехи. Но ему помогли. Когда он уже учился в Сельхозакадемии, на него напала группа подростков. Ему выбили передние зубы, повредили хрящи носа. Он не находил себе места, пытаясь найти хулиганов. Они стояли у него перед глазами. И он представлял, как расправляется с ними, вешая на деревьях, отрезая головы, вырезая внутренности, снимая кожу.
Он избегал смотреться в зеркало. Знал, как стремительно и резко меняется и чернеет его лицо. Иногда он был страшен даже самому себе.
Вторую фотографию Головкина отделяют от первой всего восемь лет. Но какая между ними страшная разница! На второй Головкин снят через несколько месяцев после первого покушения, накануне второго, во всех отношениях удачного. Показать бы крупным планом Головкина сейчас, когда дьявол завершает работу над его обликом…
95 ТОМОВ УЖАСАВоистину нет предела стремлению человека к совершенствованию. В том числе и в садизме.
После двух убийств Головкин ощутил «жажду новых ощущений». А в лесу, где за каждым деревом мог скрываться грибник, не было чувства полной свободы. Кроме того, мучителю требовался комфорт и полный набор инструментов для истязаний. Он также рассчитывал, что уже достаточно поднаторел для того, чтобы осуществлять убийство сразу нескольких мальчиков. А самое главное – ему хотелось, чтобы его удовольствия длились часами.
Головкин купил «жигули», получил под гараж место на территории конезавода, вырыл в гараже подвал, забетонировал пол, обложил стены бетонными плитами, провел свет, в стенах закрепил кольца, купил детскую оцинкованную ванну… Готовя живодерню, «испытывал предвкушение радости», уверенный, что «те-перь-то будет делать все, что хочет…»
Теперь, когда у него появилась машина, он мог перенацелиться на совсем другую категорию мальчиков. На тех, кто сбежал из дому, кого не сразу хватятся родители, кого могут даже не искать. Он подъезжал к железнодорожной платформе и часами терпеливо ждал, когда с поезда сойдет какой-нибудь пацан и выйдет на дорогу с поднятой рукой. К таким, «голосующим», и подкатывал наш дьявол во плоти. Предлагал не только подвезти, но и что-нибудь украсть. Или помочь ему в гараже.
Мальчишки редко бегут от родителей или болтаются где-нибудь в одиночку. Стали сбываться мечты маньяка. Сначала ему удалось заманить в машину двоих. А потом даже троих.
Теперь он мог выбирать, к кому испытывает наибольшую симпатию. Бывало, что «чувство симпатии буквально захлестывало». Это было то, что можно назвать его любовью. «Чем больше жертва нравилась мне, тем больше хотелось манипулировать с ней, больше резать, вырезать», – признается он на следствии.
Теперь его удовольствия длились иногда с вечера до утра. Самых «любимых» он оставлял напоследок, истязал и убивал медленно, заставляя смотреть, что он вытворяет с другими мальчиками, и даже заставляя участвовать в пытках и процедуре убийства.
Особое наслаждение доставляло ему не только испытание подростков на терпение боли, но и то, что они клятвенно обещали выполнить любое его поручение, даже привести кого-нибудь вместо себя, только бы он отпустил их живыми. Что ни говори, в подвале было лучше, чем в лесу. Теперь он испытывал не только половое, но и моральное удовлетворение.
«После каждого убийства у меня было такое приятное чувство, будто я сделал что-то хорошее, как бы выполнил свой долг», – скажет он психиатрам.
И все же, добавит он, у него никогда не было полного удовлетворения. (Например, ему не понравилось на вкус человеческое мясо.) Акт насилия был идеальным только тогда, когда он прокручивал его в своем воображении.
Вывезя частями и закопав очередного мальчика, он часами созерцал оставленную на память какую-нибудь его вещь. «Это успокаивало», когда ему хотелось получить удовольствие от очередной жертвы, но не было такой возможности. Самым любимым сувениром был для него череп, сделанный из головы одного мальчика, которым он «совершенно насытился».
Отлично понимаю, как уже негодует иной читатель на автора: к чему эти подробности?!
Дело Головкина занимает 95 томов. Обвинительное заключение зачитывалось два дня! Вот и судите сами, какая толика всей правды перед вами, читатель.
Отец одного из мальчиков сам нашел сына в лесу, с перерезанным горлом, с выпотрошенными внутренностями. Если, не дай Бог, прочтете сообщение об очередном маньяке, вспомните этого отца, представьте, что он испытал, найдя сына, поставьте себя на его место, ощутите хотя бы миллионную частицу его ужаса, боли, отчаяния.
ПОСЛЕДНИЙ ТРЮК?В СИЗО у Головкина изъяли записку, которую он написал, но не успел передать по назначению. Почти изящный почерк. Ни одной помарки.
«Здравствуй, дорогая мамулечка! Вот и вылезла наружу самая страшная моя тайна. Все это началось у меня давно, еще в школе. Тогда это были только мечтания, а потом, по мере появления возможностей, появилось и желание использовать эти возможности. Я понимаю, да и раньше понимал, сколько горя могу принести тебе и всем родным, но ничего не мог с собой поделать. Мне стыдно. Я чувствую себя, как инопланетянин. Можешь представить себе, как трудно мне находиться в одном обществе с людьми, у которых такие же дети, каких я убивал…»
У Головкина был один шанс избежать вышки – вызвать сомнения у судьи и заседателей. Авось назначит повторную экспертизу. Авось психиатры признают-таки невменяемым. А тут в каждой строчке – обратное подтверждение. Не только сознавал, что творит, но даже осуждал себя. Осуждал и… не мог остановиться. С одной стороны, судья, читая эту записку, не может не сделать вывод, что в обвиняемом есть что-то человеческое. А с другой стороны, есть в нем и нечто такое, чему он не мог противиться, что было выше его желания сохранить в себе человеческое.
Такая линия поведения просматривается с момента его ареста. «Спустя несколько дней после задержания, – говорил он психиатрам, – страх перед возмездием сменился чувством облегчения: наконец-то все кончилось и больше никогда не повторится».
На вопрос, почему не заводил семью, он ответил в том же ключе: «Боялся, что сделаю с собственным сыном то же самое, что и с теми мальчиками».
А потом после трех судебных заседаний совершил попытку самоубийства. Точнее, имитацию самоубийства, если учесть незначительность повреждений, которые он нанес самому себе.
Если так, то и записка – тоже трюк, преследующий простую цель – настроить судью и заседателей на то, чтобы они видели в нем не чудовище, а человека.
(Печальнее всего то, что это действительно так. Зверем его не назовешь. Ни одно хищное животное даже отдаленно не сравнится с ним в изуверстве и жестокости.)
Но – смотря какого человека!
Головкин понимал, в кого превращает его мерзкая страсть, но не сделал попытки обратиться за помощью к медицине. Он мог целых два года удерживать себя от нападений, зная, что его ищут.
Считается, что такие изверги вырастают в семьях, где взаимоотношения родителей и воспитание детей построены на систематическом унижении и насилии. Психиатры проанализировали и эту вероятность. И пришли к выводу: да, унижение было, было и насилие. Но не физическое. И вовсе не в кричащих формах. В пределах нормы.
Не исключаю, что решающий толчок к садизму Головкин получил, когда сам подвергся сильному избиению хулиганами. Показательный пример того, как за жестокость, проявленную одними, расплачиваются ни в чем не повинные. Расплачивались мальчики.
Но вспомним: он начал мечтать о сексуальном садизме и манипуляциях с трупами почти ребенком. Разве такие фантазии – норма? Откуда это у него?
И это все же болезнь? Или остается предположить, что так, видимо, устроено человечество. Есть гении, непревзойденные таланты, чьи достоинства часто не поддаются объяснению. И есть потрясающие негодяи, превосходящие все нормы зла, от чьих деяний стынет кровь. Первые вбирают в себя все лучшее, что вырабатывает человечество. Вторые – все самое порочное и мерзкое. И вероятнее всего, от нас самих (от нашего состояния умов и душ) зависит, кого больше породит наше время: гениев или людоедов.
ПРОСТИТЕ, МАЛЬЧИКИ…Меня мучают сегодня два вопроса. Почему мальчиков не страшил облик Головкина, почему они верили его обманам и, как слепые котята, лезли в его петлю? И почему не оказали ни малейшего сопротивления даже тогда, когда были вдвоем или даже втроем?
Если мы, взрослые, своей совокупной жестокостью порождаем феноменов зла, мы просто не имеем права выпускать наших детей в жизнь, не научив их защищаться от насилия. Это умение куда важнее, чем умение читать и писать. Потому что цена неумения – жизнь.
Сначала нужно обучать недоверию к любому незнакомому взрослому, который может что-то предложить или просить, куда-то звать.
Потом – умению выдерживать психологический напор насильника.
А затем – и физическим приемам самозащиты. Курс для младших классов. Курс для средних классов. Курс для старшеклассников.
И пусть первым таким уроком будет этот материал.
Если маньяк угрожает ножом, то это вовсе не значит, что он применит его. Тем более там, где схватил свою жертву. Ведь не просто так он тащит или ведет за собой в укромное место. На месте нападения он ножа не применит. Это просто не укладывается в программу его поведения. Он самонацелен на совсем другую процедуру насилия! Не случайно первая жертва ускользнула от Головкина. Подросток просто не побоялся оказать сопротивление.
Маньяк подсознательно боится физического отпора. И потому пытается подавить жертву психологически. Головкин использовал прозвище, присвоенное ему (с подачи некоторых газет) людской молвой. И говорил растерянным мальчикам: «Я – Фишер». А потом показывал череп…
Понимаю: детская психика – хрупкая, ломкая. Значит, нужно укреплять. По крайней мере предупреждать детей, с каким напором, с какими угрозами они могут столкнуться.
Самое главное – не дать насильнику связать руки. Головкин путем угроз умудрялся связать руки двоим, а потом и троим мальчикам. Когда принялся за одного, двое подростков могли напасть на него. В подвале-живодерне одних ножей было более десятка и топоров – несколько штук… Было чем защититься.
Мне скажут: не много ли ты хочешь от детей? Нет. Во всяком случае, ничуть не больше того самообладания и мужества, которые они проявили.
Головкин: «Я сказал подвешенному на крюке Е., что сейчас буду выжигать паяльной лампой у него на груди нецензурное слово. Во время выжигания Е. не кричал, только шипел от боли…»
«Я сказал этим троим, что вместе с ними на моем счету будет одиннадцать мальчиков… Я установил очередность, сообщив детям, кто за кем будет умирать… Ш. я расчленял на глазах у Е. При этом показывал внутренние органы и давал анатомические пояснения. Мальчик все это пережил спокойно, без истерики, только иногда отворачивался…»
Если бы это самообладание было потрачено не на терпение, а на сопротивление. Если бы мы научили этому – сопротивляться мерзавцам, бороться за свою жизнь.
Прощайте, мальчики. Мы все так виноваты перед вами…
1994 г.
РАСКОРЯКА
10 октября 1983 года инженер-конструктор Алина Азовская (имя и фамилия этой женщины изменены) поделилась с мужем потрясающей новостью. Ее коллега по НПО «Энергия» (конструкторское бюро С. Королева в подмосковном Калининграде) Олег Панченко сказал, что может помочь ей получить вне всякой очереди квартиру.
Алина жила с мужем и 5-летней дочерью у свекра и свекрови. Отношения были прекрасные, но теснота отравляла лучшие минуты жизни. Возраст приближался к тридцати, хотелось своего угла.
В профкоме Алина могла получить жилье (комнату) не раньше чем через 8—10 лет. А Панченко предлагал на выбор: бери любую квартиру, однокомнатную, двухкомнатную, трехкомнатную. Голова шла кругом.
Все складывалось фантастически удачно. Но кое-что настораживало. Панченко запрашивал за каждую комнату всего 400 рублей. Точнее, деньги должен был получить человек, который устраивал получение квартиры. Сам Панченко был еще скромнее: сказал, что ему хватит бутылки коньяка. И почему-то ставил условие, чтобы Алина не делилась секретом ни с одной живой душой. Даже с мужем.
Это было странно еще и потому, что раньше подобное предложение Панченко сделал сестре Алины, которая работала с ним в одном отделе. Сестру смутили небольшие деньги. «Как бы не пришлось доплачивать натурой», – сказала она Панченко. «Ну, что ты, – ответил он. – Человек, который все устраивает, уже пожилой, ему этого не надо».
Сестра отказалась, но спустя время свела Алину с Панченко. Они шептались в ее присутствии. Но когда сестра пыталась включиться в разговор, Панченко неожиданно сделал вид, что не понимает, о чем вообще идет речь.
10 октября Алина сказала мужу, что все решится завтра. Она снимет со сберкнижки весь свой вклад – 1055 рублей. Возьмет в долг и добавит к этой сумме еще 145 рублей. Чтобы было всего 1200 рублей. Как раз на трехкомнатную. По договору с Панченко, она должна поехать с ним после 16.00 к «тому человеку» и передать ему не только деньги, но также паспорта и профкомовские документы на предоставление жилья.
Муж сказал, что не мешало бы и ему принять участие во всей этой авантюре. Мало ли что… Алина отвечала: тогда сразу станет ясно, что она не сохранила секрет. Решили, что нет ничего страшного. Все-таки Панченко – заслуживающий доверия человек. Инженер-конструктор первой категории. Работает в одной комнате с сестрой. Ну как он может их надуть, зная, что в случае чего никуда не денется?
Около 16.00 Алина написала заявление о предоставлении ей отгула. Но после телефонного разговора с Панченко позвонила мужу и сказала, что встреча переносится на более позднее время и, вероятнее всего, вернется она домой не раньше 22.00.
Ее должен был насторожить не только перенос встречи на то время, когда уже становится темно, но и многое другое. Когда они шли по улицам, Панченко сказа,! что им надо держаться отдельно, чтобы никто из встречных не видел их вместе. Потом Панченко зашел домой и зачем-то переоделся в рабочую одежду. Потом они приехали на вокзал, где Панченко без особого актерского блеска разыграл якобы назначенную встречу с одним из участников сделки, который якобы сказал, что нужный человек находится сейчас на станции Мамонтовская, в доме отдыха Верховного Совета РСФСР. Там он или не там – это было неизвестно. А то, что ехать на ночь глядя в Подмосковье не так уж обязательно, – это было как дважды два. Но Алина уже не могла остановиться. Слишком боялась, что сделка расстроится. Настолько этого боялась, что даже не подумала, что, если не проявить осмотрительность, можно не приобрести ничего и потерять все.
Я пишу не детективную историю, где по законам жанра полагается раскрыть, кто убийца, в самом конце. Моя задача другая. Показать, как люди становятся жертвами во многом по собственной вине. Как они, говоря еще жестче, своими руками роют себе могилу.
Когда приехали в дом отдыха в Мамонтовке, выяснилось, что «нужного человека» на месте нет, надо подождать. Ну и ждали бы в вестибюле или рядом с домом отдыха. Нет, Панченко предложил прогуляться по окрестностям. Уже было около 9 вечера. Темень. Какая может быть прогулка?
Развлекая разговором, Панченко уводит Алину на другой, совершенно безлюдный берег реки Уча. Потом вынимает из кармана веревку, на глазах у Алины делает скользящую петлю и разглагольствует о применении веревки в качестве «элемента биосвязи». Поразительно, но и здесь Алина буквально лезет в пасть к дьяволу. Словно загипнотизированная, позволяет Панченко набросить ей петлю на шею! И спохватывается только тогда, когда он пытается связать ей руки.
Что больше всего поражает в этой истории? Прежде всего невероятная, переходящая все границы наглость Панченко. Он вел себя так, будто был заворожен от разоблачения. Он сделал, кажется, все для того, чтобы возбудить против себя самые сильные подозрения. Но создается впечатление, что чем наглее он это делал, тем больше ему верила Алина. Он как бы ввел ей инъекцию против недоверия, пообещав то, что намного превосходило самые смелые ее мечты.
Но она совершила ошибку и потом, когда Панченко объявил, что он сексуальный маньяк и начал подтверждать это своими действиями. Алина сказала, что обо всем расскажет мужу, – вместо того, чтобы сказать, что муж знает, с кем она ушла, что факт их переговоров подтвердит сестра, что кроме него, Панченко, некого будет подозревать!
Но можно предположить, что его уже ничего не могло остановить. Никакие мольбы, никакие угрозы. Как он потом признается, за минувшие десять лет он минимум 39 раз душил женщин и детей, грабя их и принуждая их к противоестественной связи. Но те его жертвы не знали, кто он и где работает. И потому тех жертв он мог отпустить, не особенно боясь разоблачения. Алина в этом смысле была обречена.
Не снимая петли, он волоком оттащил ее тело к берегу Учи, сбросил в воду, и тело медленно поплыло лицом вверх. А он, лихорадочно сжигая паспорта и документы, опорожняя бутылку коньяка, едва ли предполагал, что это последняя его жертва.
Панченко разоблачили не сразу, но довольно быстро. Он не долго запирался. А потом несколько недель зональный прокурор-криминалист Н. П. Осипов возил его и понятых по разным подмосковным станциям, где Панченко безошибочно показывал, как выглядела жертва, во что была одета и какие действия он совершал. Потом садился за сто v и сопровождал каждое свое признание подробной схемой. Как потом признают судебные психиатры, Панченко был во всех отношениях нормальным человеком. Единственный недостаток – «остаточные явления органического поражения мозга (скорее всего, последствия перенесенных в детстве инфекционных заболеваний), проявляющиеся в склонности к сексуальным извращениям».
Патология проявлялась постепенно. Начал (еще в детстве) с онанизма. Потом стал прижиматься к женщинам в транспорте. Потом… Первая жена не захотела потакать его сексуальным фантазиям и ушла. А он стал бродить возле платформ железнодорожных станций и по прилегающим лесным массивам «с целью развратных действий».
Обычно он задавал женщине какой-нибудь вопрос и, пока она отвечала, успевав приблизиться почти вплотную. Если был гололед, галантно поддерживал под локоть. Иногда изображал падение и, когда женщина приближалась, неожиданно вскакивал.
Еще незатейливей обманывал детей. Бежала навстречу плачущая 10-летняя девочка. «Ты чего плачешь?» – «Папа уехал в Москву, а меня оставил с бабушкой». – «Не беда. Пойдем, я тебе покажу, где папа прячется в лесу».
Он боялся чем-то вооружаться. Вдруг схватят милиционеры и учинят обыск. Только иногда, после того, как накануне получал серьезный отпор, брал с собой молоток. И бил им молча, без угроз. Но не настолько сильно, чтобы убить или даже отключить. А чаще всего просто хватал за шею, сдавливал и, угрожая убить, если жертва будет сопротивляться, тащил в сторону от платформы или лесной дорожки.
По его собственному признанию, если жертва в течение минуты не покорялась, а ожесточенно сопротивлялась, царапала ему лицо и отбивалась руками и ногами, несмотря на то, что он мог бить в лицо и по телу кулаками, давить пальцами глаза, он этой борьбы не выдерживал и убегал, потому что чувствовал резкую слабость в руках и ногах.
Самое ожесточенное сопротивление оказывали ему женщины от 25 до 45 лет. Вероятно, это были те, кто уже отбоялся мужиков или никогда не испытывал перед ними особенного трепета, для кого мысль о том, что их изнасилуют, была, очевидно, гораздо страшнее мысли о том, что насильник может их убить. Сказывалась и физическая способность к сопротивлению. 10-летняя девочка, И-летний мальчик или женщина-ветеран Великой Отечественной войны были перед Панченко, конечно же, беспомощны.
Исследователи отмечают большую осторожность, с которой маньяки ведут свою охоту. Панченко и в этом смысле выпадет из ряда себе подобных. У него была особая примета – густая борода и усы. Но он только изредка подстригал свою растительность и никогда не сбривал совсем. Он мог совершать по нескольку нападений в одном месте. Если ему удавалось снять с жертвы какие-то драгоценности, он не старался от них избавиться.
При желании его давным-давно могла бы разоблачить вторая жена. Она отлично знала, что он извращенец. Она заставала его подглядывающим за обнаженной падчерицей. Вероятно, она догадывалась, что Панченко изнасиловал прямо дома 14-летнюю племянницу жены. Он слишком часто являлся домой поздно ночью с поцарапанной физиономией, объясняя свои повреждения тем, что он якобы с кем-то подрался или разнимал дерущихся.
Он то и дело «находил» рядом с домом вещи, которые отбирал у своих жертв: зонты, кольца, часы, кулоны. Он «находил» драгоценности даже на дне моря, делая вид, что нашел их во время ныряния. Эти чудеса были так часты и так однообразны, что даже ребенок заподозрил бы неладное. Но, видно, нечаянные находки были для жены важнее, чем стремление понять, какую вторую жизнь ведет ее супруг.
Это для коллег, для Алины Азовской и ее сестры Панченко был конструктором первой категории, выпускником престижного высшего технического училища имени Баумана. Человеком неспособным на преступление. Но близкие-то Панченко люди догадывались, что он из себя представляет. Падчерица прямо говорила матери, что «отчим – натуральный маньяк». Да и сама жена могла бы обратить внимание, с чего бы это муж, идя, по его словам, на шабашку, кладет в карман веревку.
Прокурора Н. П. Осипова интересовало, в какой степени Панченко был свободен или несвободен от своей отвратительной страсти, мог ли он хоть в малой степени сдерживать себя. Предположим, его неудержимо тянуло по-звериному набрасываться на женщин. Но что побудило напасть на мальчика?
– Половое возбуждение, – отвечал Панченко. – Если бы в этот момент шла женщина или девушка, я напал бы на них. Но их не было, появился мальчик, и я не мог удержаться.
Патологию, которая его одолевала, можно назвать сексуальным бешенством. В какой-то степени врожденным, в какой-то степени развившимся во время «упражнений» в насильственных действиях. Вероятно, он не был оформившимся, законченным маньяком. Иначе скрупулезно просчитывал бы все свои действия и вероятность грозящих последствий. Этой скрупулезности что-то мешало. Мешали приступы сексуального бешенства.
