Текст книги "Воровской орден"

Автор книги: Виталий Еремин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

НА КОГО РАБОТАЕТЕ?

Сегодня преступников порождают не только условия жизни, но и сама преступность. В стране есть не только города, но и целые регионы, например Поволжье, где жизнь подростка на улице очень похожа на жизнь в колонии. С пацана или девчонки, которые приезжают вместе с родителями на жительство, берут до 30 рублей. Это называется прописка. Есть компании, где в чем-либо провинившихся мальчишек опускают, подвергая особой процедуре унижения. В это трудно поверить, но уже начали опускать даже девчонок, если они отказываются вступать с парнями в половую связь.

Подростки на воле начали портачиться, наносить себе татуировки. Пап, ан еще не бывал в милиции, а уже выколол себе квадрат из четырех точек с точкой посередине. Это означает, что он сидел. Никто еще толком не занимался его исправлением, а он уже выколол крест, означающий: я неисправим.

Если раньше преступная среда в детском исправительном учреждении портила новичка, то сегодня он в этом смысле приходит уже готовеньким. Сегодня совершенно другая, более высокая степень испорченности. Подросток гораздо больше склонен к насилию над другими и не так остро переживает насилие по отношению к себе. Он твердо убежден, что все люди нечестны, злы и жестоки. Значит, и он тоже – чтобы выжить – должен быть таким. Исправлять сегодняшних несовершеннолетних правонарушителей гораздо труднее, чем хотя бы во времена Макаренко.

Несовершеннолетнего правонарушителя формирует не только чрезвычайно криминогенная уличная среда. Сказывается и то, что народ десятилетиями живет беззаконием. В семье подростка, осужденного за хулиганство, отец нещадно колотит мать, а мать, когда отец упьется, берет в руки что потяжелее и до изнеможения вымещает на супруге свою лютую обиду. В семье подростка, осужденного за кражу, как минимум один из родителей постоянно что-то тащит с работы, что-то «химичит». Подросток-насильник никогда не видел уважительного отношения к женщине.

Иных родителей ни в чем подобном обвинить нельзя. Но их невольное соучастие в становлении сына как преступника заключается в том, что они не борются за него. Боятся выйти на улицу, подойти к компании и сказать главарям: оставьте моего сына в покое или я не знаю что сделаю! Сын хотел бы освободиться из-под власти уличных главарей. Но кто его защитит? Родители? Он видит, что отец сам боится. И пацан начинает сознавать, что преступное общество всесильно. А уличные главари видят, что родители боятся, и ведут себя еще наглее.

Но вот – не уберегли родители пацана. Он осужден, отправлен в колонию, отбыл срок, вернулся. Ему снова требуется родительская защита. Старые дружки могут снова потянуть за собой. А тут еще и милиция поглядывает косо, какое преступление рядом ни случится, начинают подозревать. Тоже нужно уметь защитить. Ведь парень может нагрубить, не так себя повести.

Часто подросток начинает совершать преступления, которые не выходят за рамки уличной подростковой среды. Кого-то «ставят на счетчик» – мальчишка, избранный жертвой, обязан достать и принести такую-ту сумму денег. Занимаются «прикидкой» – открыто раздевают, даже в школьных туалетах. Снимают модные предметы одежды. Те, кого ограбили, молчат. Знают, что если пожалуются родителям, учителям или милиции, на улице узнают и будет еще хуже. Вовремя разоблачить и остановить подобные преступления могут только родители. Но… Они видят у сына чужие вещи, деньги и… молчат..

Нам нужны такие книги о подростках, которые были бы интересны и понятны им самим. Им так важно понять самих себя. Кто поможет? Родители? Им некогда. В свободную минуту они отчитывают. Объяснять сыну, что с ним происходит, им некогда.

На мой взгляд, самая главная черта подростка – неуверенность в себе. Постоянное, изнуряющее ощущение легкого или сильного страха перед более сильными сверстниками, перед старшими ребятами, перед родителями, если они чрезмерно строги, перед учителями, считающими, что для подростка всего важнее – усваивать то, что они преподают, а не то, каким он растет человеком.

Когда человек боится, у него возникает совершенно естественное стремление либо найти себе защиту, либо как-то заглушить свой страх, либо стать сильным и на ком-то отыграться за свои былые страхи. Вот этот поиск состояния, альтернативного состоянию неуверенности и страха и ведет подростка в дурную компанию, к употреблению спиртного, токсических веществ и наркотиков, насильственному преступлению, направленному на то, чтобы вызвать страх у другого человека и насладиться своим превосходством.

Бывая в колониях, я мысленно представлял, какие чувства испытывают воспитатели, глядя на своих подопечных. Всех вместе взятых – стриженых, лопоухих, тоскливоглазых – жалко. Очень жалко. А каждого в отдельности? Тоже жалко. Но только до тех пор, пока не прочитаешь приговор.

Кто-то, с лицом херувима, оказывается, девочку трехлетнюю изнасиловал, задушил и закопал. Читаешь – трудно дышать. А начитавшись, ловишь себя на том, что жалости той, что была, уже нет. Ни ко всем вместе, ни к каждому в отдельности.

И вот я примериваю на себя. Каково было бы мне в роли воспитателя? Спрашиваю себя: легко ли было бы мне относиться к таким мерзавцам, как учил Макаренко, с оптимистической гипотезой… Я отдаю себе отчет в том, что он (малолетний преступник) негодяй и, может быть, негодяем и останется, но я обязан, профессиональный долг велит, верить в то, что он станет человеком. Трудная обязанность.

Пытался я представить себе и другое как работал бы сегодня Макаренко? Не думаю, что он стал бы содержать вместе осужденных за насильственные и корыстные преступления. Уж очень это разные люди.

Участие в изнасиловании требует целого набора специфических качеств. Насильник агрессивен, невероятно циничен, совершенно лишен способности к сочувствию и сопереживанию чужой боли. Он жесток. Вспомним: множество подобных преступлений заканчиваются убийствами. Воришка, в этом сравнении, существо почти безобидное. Я подчеркиваю: в этом сравнении! Для того чтобы сделать насильника другим человеком, требуется совершенно другая педагогическая инструментовка, чем при воспитании того, кто нечист на руку. Нужно работать над совершенно другими, как сказал бы Макаренко, отделами души. А мы держим их вместе, и это приводит, я уверен, к своеобразному заражению. Насилие заразительно!

Если среди сегодняшних колонистов так много насильников, то первый принцип воздействия на них напрашивается такой – в самой жизни колонистов должно быть как можно меньше насилия над личностью. Как со стороны администрации по отношению к ребятам, так и ребят по отношению друг к другу.

Давайте уточним очень важную вещь: какие действия воспитателей ребята воспринимают как насилие? Самое распространенное наказание – наложение запрета на просмотр телепередач. А что такое в этом возрасте телевизор? Глядя на экран, пацан мысленно находится на свободе. Он просыпается утром, и первое, о чем он думает: скорее бы вечер, когда можно посидеть у телевизора. Весь день он думает о других вещах, но эта мысль мелькает у него постоянно. Телевизор – это то, что Макаренко называл ближайшей перспективой. Обещая и гарантируя воспитанникам эту перспективу, он добивался того, что они стремились быть лучше. Я перечитал Макаренко не один раз. И не помню, чтобы он кого-то наказывал лишением ближайшей перспективы.

Всеми фибрами души Макаренко отвергал любые формы насилия над личностью подростка. Потому и отчеканил свою формулу: «Как можно больше требования к воспитаннику, как можно больше уважения к нему».

Звучит дико. Кого уважать? Вора? Насильника? Убийцу? Но, может быть, у Макаренко были какие-то другие воспитанники, которых можно было уважать? Да нет, были и убийцы, и грабители с большой дороги, и блатные. Как же он додумался до такого – требовать от себя и от других воспитателей уважения к преступнику?

Вероятно, Макаренко понимал, что этим голодным, настрадавшимся, испорченным, ни во что не верящим детям требуется возвышающее душу потрясение. Но потрясение не разовое, не минутное, а постоянное, длительное.

Кто знает, может быть, уважение требуется человеку даже больше, чем любовь. И Макаренко своим острым чутьем психолога и педагога это почувствовал.

Он, как известно, начинал наказывать только тех, кто получал звание коммунара. Но для того чтобы это звание получить, нужно было довольно долго заслуживать уважение со стороны коллектива.

Представляете, какое причудливое построение. Я, беспризорник, который воровал, может быть, даже кого-то ограбил или убил, прихожу в колонию и начинаю куролесить: то побью кого-нибудь, то украду что-нибудь. А на меня смотрят, как на больного, с сочувствием и состраданием и… не наказывают. Говорят: «Рано еще. Вот станешь человеком…».

Вы представляете, что творится у меня в душе? Я теряюсь, Я не знаю, как себя вести. Я одно только понимаю: мне надо вести себя так же, как все. Я начинаю перестраиваться. Не получаю замечаний и вижу, чувствую по отношению к себе такое уважение, которое просто страшно потерять. Не так страшно потерять обычное уважение. А вот когда тебя очень уважают, тогда – страшно.

Макаренко был большим мастером менять местами привычные понятия. Чисто внешне эта перестановка выглядела парадоксально, почти нелепо. Но если вдуматься… Ну, например, он утверждал, что дисциплина есть не цель, не средство, а результат воспитания. Это то состояние детской личности или целого детского коллектива, которое надо создавать. А у нас до сих пор? Все наоборот! У нас в большинстве колоний и даже обычных школ прочно укоренились антимакарен-ковские методы. Так будет правильней сказать. А воспитатели убеждены, что работают по Макаренко.

Макаренко заявлял, что до отдельной детской личности ему нет никакого дела. Что он не занимается так называемой парной возней. На самом деле для него, конечно же, не было ничего важнее конкретной детской судьбы. И это мог почувствовать всякий, кто внимательно читал «Педагогическую поэму». Какие там выписаны характеры! Какая любовь именно к личности!

Но Макаренко – в целях воспитания – утверждал, что до личности ему дела нет. Он работает с коллективом. А уж коллектив пусть разбирается с каждым по отдельности, влияет на каждого. Назывался такой прием педагогикой параллельного действия.

У нас ухватились именно за этот прием! Точнее, за его подобие. Потому что так удобнее работать. Воспитателям трудно, почти невозможно дойти до каждого. К тому же ребята чаще всего бывают без воспитателя. Вот и создали между ними такие отношения, чтобы старшие, назначенные на командные должности, все делали для того, чтобы не было нарушений дисциплины, чтобы выполнялся план, чтобы ни у кого не было двоек в школе, ну и, конечно, чтобы не было никаких преступлений.

Вы посмотрите, как они сидят в колонийской столовой. Большие, огромные парни – отдельно. Те, кто поменьше, – отдельно. И самые меньшие – отдельно. Вы вглядитесь в больших! Внимательно взглядитесь. Им по 18–20 лет. А самым младшим—14. Огромная разница! Давайте говорить прямо. В их возрасте – страшный напор сексуальной энергии. И чем меньше культуры и духовности, тем сильнее этот напор. А они получают из рук воспитателей почти необъятную власть. В их распоряжении мальчики…

Ему приходится надоедать, этому маленькому пацану. Самая густая часть супа остается у мордоворотов. Ему присылают посылки или приносят передачи. Наиболее калорийные продукты он добровольно несет мордоворотам. Если не принесет сам, они отберут силой и еще отобьют все внутри. На работе он вкалывает, а мордовороты присматривают за ним.

Только недавно было отменено (везде ли?) самое распространенное воспитательное мероприятие – двухчасовая маршировка по кругу, после которой пацаны не чувствуют ног. От усталости пацан постоянно хочет спать. И он засыпает на каком-нибудь мероприятии под монотонный голос воспитателя, за что получает наказание – мыть полы. Как бы хорошо он ни вымыл, всегда можно придраться. И мордовороты придерутся. Ведь он принес отряду нарушение! С отряда сняты баллы…

У Макаренко тоже были разновозрастные отряды. Он тоже пользовался тем, что у подростков каждый старший – непререкаемый авторитет для каждого младшего. Он писал, что и у него «была тенденция выдвигать во главу первичного коллектива наиболее способного, наиболее блатного мальчика, способного держать все в руках: командовать, нажимать». Но он тут же делает оговорку: «Ни один воспитанник, как бы он ни был мал и слабосилен или нов в коллективе, не должен чувствовать своего обособления и беззащитности. В коллективе должно быть крепким законом, что никто не только не имеет права, но не имеет и возгчож-ности безнаказанно издеваться, куражиться или насильничать».

Что же происходит у нас? Насилие со стороны актива как бы не замечается, а нередко даже насаждается воспитателем. Провинился один – наказываются все. Стоят, пока разгильдяй не приведет в порядок свой внешний вид. Лишаются просмотра телевизора или кино. Выбираются самые чувствительные наказания. Вполне возможно, что в следующий раз провинившийся уже ничего такого не допустит. Но какой ценой?

Вот письмо, полученное от взрослого мужчины. «Сегодня, – пишет он, – спустя много лет, при одной мысли о том, что происходило со мной в стенах Бобровской ВТК, у меня начинают дрожать руки. Я не был в отри-цаловке. Я был членом библиотечной комиссии, а это почти актив. Но я не мог выдержать каждодневных разборок. Каждый вечер наше отделение выстраивалось, и бугор надевал перчатки. За нарушение режима виновный получал по морде или по почкам. Били за плохо пришитую пуговицу, за плохо начищенные сапоги, за дырку в одежде, за курение в неположенном месте. За более серьезные нарушения виновника ждало нечто ужасное. Знаю паренька, которого пропускали через строй актива, а в руках у каждого активиста была табуретка. За ослушание нас подвергали «телефону». Зто когда изо всех сил бьют ладонями сразу по обоим ушам. После этого часа два ничего не слышишь. Последствия этого «телефона» я испытываю до сих пор…»

Мы говорим: оступившийся человек должен держать ответ перед своей совестью. Но когда пацану заниматься самоанализом и самоосуждением, если он постоянно думает об одном: как сохранить свое достоинство?

Мы говорим: для того, чтобы осужденный не совершил вновь преступление, у него нужно сформировать правосознание. Вдумаемся в это слово. Человек должен правильно сознавать свои и чужие человеческие права, уметь их учитывать, считаться с ними. А что происходит у нас? С одной стороны – по крайней мере до недавнего времени – все самые минимальные человеческие права у осужденного отнимал исправительно-трудовой кодекс. Воспитанник не имел возможности получить хотя бы одно длительное свидание с родителями. Не мог в нормальной обстановке поговорить с ними. Не мог написать столько писем, сколько ему хочется. Не мог, не мог, не мог… Он был бесправнее, чем раб, А мы ожидали от него какой-то нравственности. Вспомним Ушинского: «Существо бесправное может быть добрым или злым, но нравственным быть не может».

С одной стороны, бесправие создавал исправительно-трудовой кодекс, с другой – актив. Актив, который отбирал даже то, что оставлял кодекс.

Леонид Габышев (автор известного романа «Одлян, или Воздух свободы») побывав в колонии, в которой отбывал когда-то срок, рассказывал мне, что его поразила одна вещь, которую он видел раньше только в колониях для взрослых. Пацаны делают из стальной проволоки крючок, прикрепляют к крючку нитку и заглатывают его. Нитка нужна для того, чтобы показать ее кому-нибудь из персонала. Иначе не поверят, не поведут к врачу, А если вовремя не сделать операцию, кишки наворачиются на крючок и – конец.

«Зажрались», – объяснил замполит. Даже он не может (или не хочет?) понять, что от хорошей жизни не играют своей жизнью. Ведь врачи могут спасти, а могут и не спасти…

Я много думал: что же нам делать? Как изменить положение в колониях для несовершеннолетних? Ведь это ясно, как дважды два, что меры по гуманизации условий содержания сами по себе мало что дадут. Напротив, те, кто ничего не понял, ни в чем не раскаялся (а таких, мне кажется, большинство), просто будут жить еще вольготней.

Как изменить? В общем-то вопрос несколько наивный. Мы каждый день без передыху говорим о перестройке, а ведь ничего не меняется. Напротив, жить становится все труднее. Почему же должно что-то резко меняться к лучшему в наших местах лишения свободы?

И все же надо что-то делать.

Некоторые говорят: нужно убрать из жизни колонии производственный план, чтобы заботы о плане не ставились впереди задачи воспитания. Но я сошлюсь на того же Макаренко. Он писал, что промфинплан – лучший воспитатель. Почему? Да потому, что воспитанники Макаренко участвовали в организации производства, совершенствовании технологии и т. д. Они были заинтересованы в конечных результатах труда, потому что этот труд хорошо оплачивался. Молодой человек готовил себя к самостоятельной жизни, он знал, что выйдет из колонии обеспеченным.

Давайте вспомним, какую продукцию выпускали воспитанники Макаренко. Фотоаппараты ФЭД! Это примерно все равно, если бы сегодня выпускали видеомагнитофоны. Одно дело, когда пацан целую смену крутит какие-то железки, получает за это копейки, ненавидит свою однообразную, грязную, низкооплачиваемую работу, которая никогда в жизни ему не пригодится. И совсем другое – если он научится делать престижное изделие. Зто специальность на всю жизнь. Эго уважение окружающих. Это самоуважение.

Перевоспитывать без труда невозможно. Без труда можно только держать в изоляции. Все дело – в виде ^тРУД^а– Один вид труда работает на перевоспитание, другой – работает на еще большую порчу.

Но вернемся к вопросу: что же нам сделать, чтобы пацан выходил из ВТК и больше никогда туда не попадал?

Здесь нам не обойти вечный вопрос: что лучше? Когда воспитанники боятся воспитателя? Или когда они его уважают?

С каких-то пор в нашей исправительной системе возобладало убеждение, что современного несовершеннолетнего правонарушителя можно держать в руках только строгостью, только страхом.

Но вспомним Макаренко. Ведь он каким-то чудом обходился без карцера. И если бы он увидел, что из себя представляет дисциплинарный изолятор, боюсь, ему изменила бы выдержка.

Дело даже не в том, что все сегодняшние строгости негуманны, вредны для здоровья, а довольно часто и для самой жизни. Они еще и бесполезны. Они никого еще не сделали лучше. После отсидки в том же дисциплинарном изоляторе наказанный выходит героем, повышает свой преступный статус, получает сильнейший заряд ненависти к тому, кто его наказал, к нашей исправительной системе. Он становится не только врагом закона и права, но и врагом государства и общества.

Держать в страхе… Не понимаю, как люди, хорошо знающие уголовную среду, могут работать по такому принципу. Ведь те, кого они призваны переделать, перековать, тоже строят свои взаимоотношения на страхе и жестокости. Так кто же у кого находится под влиянием?

Подростки, может, так не рассуждают. Они просто чувствуют, что воспитатели строят свою работу как-то не так, не по-человечески, несправедливо, недостойно. И не уважают их. Более того – ненавидят. А разве может воспитатель, которого ненавидят, вернуть обществу нормального человека?

Если воспитатели все это понимают, то почему они раздают наказания направо и налево? Это же непрофессионально. Если же они не понимают, что воспитание, построенное на страхе, дает в результате только зло, умножение зла, то это… тем более непрофессионально.

Если воспитатель знает, какими методами актив его отряда добивается высоких показателей в труде, учебе и в быту, то его нужно немедленно отдавать под суд. Это преступник. Если же он этого не знает, то его, воспитателя, нужно немедленно увольнять за педагогическую слепоту, за непрофессиональное отношение к делу.

По-моему, воспитатели редко спрашивают себя: а на кого они, собственно, работают? Если на государство, то для них всего важнее должна быть цель – выпустить своих воспитанников нормальными людьми, которые никогда больше не совершат ничего противоправного.

Если же воспитатель работает иначе, не на государство, то… на кого же он работает?

1991 г.

ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА СНЕЖНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Если это чудо, то достаточно будет свидетеля, если же факт – необходимы неопровержимые доказательства.

Марк Твен

До недавнего времени «снежного человека» искали в вечных снегах Гималаев и Тянь-Шаня, ущельях Памира и Кавказа. Десятки фанат и ко в-искателе и, что называется, положили жизнь на раскрытие одной из жгучих тайн Земли. И вот выясняется, что существуют куда более перспективные места. Самые потрясающие сообщения поступают теперь из географически противоположного региона: из Мурманской и Архангельской областей.