Текст книги "Воровской орден"
Автор книги: Виталий Еремин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
А в общем-то не все так мрачно и грустно, как кажется на первый взгляд. Суть характера преступной женщины хорошо выразили сами арестантки: «Мы можем последнее украсть и последнее отдать».
Знаю случай. Женщина отдала французское белье (которое носила тайком) подруге, чтобы та обменяла на леденцы для своего ребенка. Она же, освобождаясь, вырвала щипцами золотую коронку, чтобы купить у барыги чаю, заварить чифирь, угостить отряд, оставить о себе хорошую память.
Знаю случаи, когда женщины, выплачивающие большие иски, отдавали последние копейки на лечение смертельно больных детей за рубежом.
«Я хоть и подонок, но тоже советский человек!», – сказала мне зечка с тридцатилетним лагерным стажем. В этой фразе выразилось еще одно отличие заключенных-женщин от заключенных-мужчин. Женщины не такие враги системы. И все же…
«Никто у нас не живет честно. Просто на воле живут те, кто не попался. Не верю я в ваш свободный мир, верю в преступный мир!» Эти слова старой зэчки вспомнились мне, когда я наблюдал посещение одной колонии православным священником. Батюшка кое-как прочитал свою проповедь. Видимо, волновался. Потом подал руку для целования. Выстроилась очередь. И, к своему изумлению, я увидел в веренице женщин два восточных лица. Не знаю, что сказали бы про своих единоверок мусульмане-мужчины. Мне же вспомнились чьи-то слова: «Женщина может любить Бога, в то время как мужчина способен только бояться его!»
Эта сценка сказала еще раз о сострадательности женщин и их интернационализме, которого там, в зонах, кажется, больше, чем по нашу сторону колючей проволоки.
Эта сцена сказала и о том, что самой испорченной рецидивистке необходимо духовное руководство, возможность открыть свою преступную душу, получить отпущение грехов, которого ей не дождаться от общества.
Можно предположить, что самой падшей требуется обыкновенное мужское сочувствие, поддержка, а может быть, и более сильное чувство. Преступные женщины составляют в общей массе заключенных не такую уж большую долю. Их так немного, что можно было бы всех до единой раздать на поруки. Но кто их отдаст? И кто их возьмет?
Если листая уголовное дело, узнаешь, сколько зла и несчастий принес людям преступник, а познакомившись с ним, обнаруживаешь, что он умен, начитан, рассудителен, то поневоле задаешь себе вопрос: «А что же побудило его пойти на это?»
Да, большинство осужденных совершило то, в чем их обвиняли. Но при этом не следует забывать, что они не виновны ни в чем, кроме того, что родились от таких-то родителей, в такое-то время, в таком-то обществе.
Если на то пошло, то вместе с сумасбродной девчонкой нужно сажать в колонию ее беспутную мать. Ее неизвестного или самодурственного отца. Сажать в колонию кризисы, в которых почти беспрерывно пребывает наше общество и которые лишают людей полноценной, здоровой жизни. Нужно сажать вместе с этой девчонкой тех, кто не прописал ее по месту прежнего жительства. Кто не принял на работу. Кто в колонии беспочвенно подозревает ее в порочных наклонностях, провоцирует на грубость, подводит к «раскрутке». И, наконец, сажать тех, кто на воле вопит о «беспределе гуманности», поощряя репрессивные методы перевоспитания.
О том, что «мы разводим слишком много гуманности», кричали еще во времена сахалинской каторги, когда порка кнутом была заменена поркой розгами. «В ужасе каторгу надо держать. В ужасе!» – говаривали царские тюремщики. Что с тех пор изменилось?
Ничего, кроме того, что преступников стало в десятки раз больше.
«Я тебе царь и Бог!» – орали когда-то смотрители тюрем. «Я здесь советская власть!» – орали в колониях современные давильщики.
«Арестант, – писал Достоевский, – сам знает, что он арестант, отверженец, и знает свое место перед начальником, но никакими клеймами, никакими кандалами не заставишь забыть его, что он человек. А так как он действительно человек, то, следовательно, и надо с ним обращаться по-человечески. Боже мой! Да ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ обращение может очеловечить даже такого, на котором давно уже потускнел образ божий».
Заключенному требуется сознание законности осуждения и справедливости обращения с ним. В противном случае он считает, что он ничем не хуже тех, кто взялся его наказывать и перевоспитывать. И это в самом деле так, потому что жесткие правила содержания превращают в преступников самих тюремщиков, потому что дают им массу возможностей попирать достоинство людей, не способных за себя постоять, извлекать удовольствие из наложения взысканий. Чем бесчеловечнее правила содержания, тем больше поведение заключенных и тюремщиков становится взаимно преступным.
Нам кажется, что одного лишения свободы преступнику мало. Одно только лишение свободы не заставит его ни страдать, ни испытывать угрызения совести, ни стремиться стать лучше. Такая точка зрения вполне понятна, потому что принадлежит нам, гражданам страны, не знающим толком, что такое настоящая личная свобода. Не уважая и не ценя свою свободу, мы, естественно, не можем понимать, что испытывает преступник, лишенный этой нашей свободы. Ведя жизнь, полную всевозможных унижений даже для честного, законопослушного гражданина, мы, естественно, не в состоянии понять, какому унижению подвергается достоинство осужденного.
1991 г.
ЦВЕТЫ НАСИЛИЯ
ЧУДОВИЩА
Кто знает… Если бы не смелость парня, видевшего, как Наумов и Пронский уводили мальчиков, и если бы не активность родителей, Женя и Роман до сих пор числились бы в списке без вести пропавших…
Первое, что бросилось в глаза тем, кто задержал Пронского, это его кулаки. Они были черными. Особенно костяшки пальцев. Представляю, как балдели над этими кулаками в камере следственного изолятора, где Пронский, не жалея красок, расписывал, как они с «Наумом» «поработали» в последний месяц своей свободной жизни.
«Работа» называлась «трясти крестов». Они подходили к своим сверстникам, у которых, по их мнению, были деньги. Это были в основном, приезжие, сельские ребята, из крестьян – «кресты». Не случайно «работа» велась на территории железнодорожного вокзала. Для того чтобы заманить свои жертвы в укромное место, применялось несколько способов, неимоверно примитивных, но поразительно безотказных. Либо они просили, чтобы им помогли «позвать одного парня», либо «позвать одну девушку».
Свидетель видел, как они шли, обняв Женю и Рому за плечи. Вели их в сторону железнодорожной станции на окраину Белгорода. Наверняка мальчики чувствовали, что ничего хорошего впереди их не ждет. И тем не менее шли! Такова страшная, почти гипнотическая власть старших подростков. Такова психология младших: не протестуй, не сопротивляйся, дорожи тем, что с тобой обращаются по-хорошему, иначе будет хуже.
Отец Романа Антонова не понимал, как могли проявить хоть малейшее насилие над его сыном. У мальчика было обостренное чувство собственного достоинства. Не понимал этого и отец Жени Лунина, потому что его сын тоже не был хилым.
Сидя на скамье подсудимых, – Наумов и Пронский выслушивали отцов с кривыми ухмылками, а потом с заметным смаком объяснили, чем они брали тех, кого решали «потрясти». Они обрушивали на свои жертвы три серии сильных, отработанных ударов. И, видя полную растерянность, выбивали из них остатки всякой воли к сопротивлению. «Встань прямо! – цедили они. – Подними подбородок!» И били в приподнятый подбородок. А потом спрашивали, кто из них бьет сильнее. Если недогадливая жертва указывала, предположим, на Наумова, Наумов кулаком доказывал обратное. Если кто-то догадывался сказать, что оба сильно бьют, – били за то, что жертва хитрит: «Не может быть такого, чтобы удары были одинаковыми».
Потом они требовали сказать, сколько в карманах денег. Предупреждали: «Соврешь, будем бить еще сильнее». Один из потерпевших утаил рубль. За это его подвергли издевательствам, названным в судебном протоколе «особо циничным действием»…
Женя и Роман отдали все, что у них было – 30 копеек. На большую добычу рассчитывать не приходилось. Наумов и Пронский знали это по опыту «тряски» в школе и СПТУ. Много ли карманных денег у 12-летних мальчиков? Поэтому технология «тряски» была ими заметно усовершенствована. Они пытались «вытрясти» не столько то, что было в наличии, сколько то, что жертва могла бы принести на следующий день.
Кроме «особо циничных действий» Наумов и Пронский совершали насильственные акты мужеложства. Расчет был точен. Разве кто-нибудь решится рассказать об этом родителям? Разве каждые родители, даже если они узнают об этом, заявят в милицию? И разве не захочет подросток заплатить за то, чтобы никто не узнал о его невольном позоре?
Роман Антонов сказал мучителям, что у него дома готовятся к свадьбе сестры. Родители сняли со сберкнижки большую сумму. Он знает, где лежат деньги. И если его и Женю отпустят, он принесет тысячу рублей.
К тому времени Наумов и Пронский уже совершили 6 грабежей личного имущества, 4 кражи личного и государственного имущества, 3 изнасилования, 2 разбойных нападения, 15 хулиганских действий, 3 насильственных акта мужеложства (перечисляю только те преступления, которые были раскрыты. – В. Е.). Несколько раз их задерживала милиция. Они понимали, что оставаться в городе становится опасно. И решили уехать. Но на дорогу нужны были деньги. И вот такая удача!
Но прежде чем отпустить мальчиков за выкупом, они решили убедиться в искренности их обещаний. Для этого придумали еще один способ пыток – имитацию удушения.
– Когда они оба сказали, что принесут все деньги, – говорил Наумов, – мы сразу поняли, что они нас обманывают.
В руках у бандитов был ключ от квартиры Антоновых. Идти за деньгами решили утром. Но куда девать мальчиков? Пронский сходил куда-то и вернулся с 8-килограммовой трубой с большим набалдашником. Пока он ходил, мальчики, изнасилованные во всех извращенных формах и до полусмерти избитые, стояли на коленях. А Наумов возвышался над ними, держа в руке большую палку.
Сентябрьский ветер шевелил кроны деревьев. Где-то рядом, в реке Везелке, плескалась рыба. Было около часа ночи. Страдания мальчиков длились уже больше трех часов. И я не знаю, понимали ли они, что их ждет после возвращения второго мучителя. Надеялись ли они на помощь родителей, милиции? Скорее всего надеялись. Ведь их дом был в нескольких сотнях метров от того места, где им учинили пытки и медленную казнь.
Товарищи родители! Если ваш ребенок не вернулся домой в то время, в какое он всегда возвращается, не звоните в милицию, как это сделали Антоновы и Лунины, бегите туда сами. Бегите со всех ног, берите милиционеров за грудки, пробивайтесь к самому высокому начальству. Требуйте принятия самых срочных мер. Обзванивайте соседей, друзей, знакомых, и сами, не дожидаясь милиции, прочесывайте окрестные подвалы, чердаки, заброшенные строения, скверы, лесопосадки. Вас будут упрекать в паникерстве – не обращайте внимания. Вас будут уверять, что ваши дети никуда не денутся – вернутся, – не слушайте! Пом-те, что дорога каждая минута, а может и каждая секунда. Помните, что дети рассчитывают прежде всего на то, что вы вовремя спохватитесь и забьете тревогу.
Дважды звонили в Свердловский РОВД Антоновы и Лунины. К ним приходили и спрашивали, кто, где, когда родился.
– Какое это имеет значение?! – спрашивали матери.
– А может быть, ваши дети уехали туда, где вы жили раньше, к вашим родственникам? Может быть, они в бегах?
– Наши дети не такие! – в слезах кричали матери.
– Все обойдется, – успокаивали их.
Примерно в 12 ночи родителям стало ясно: произошло что-то ужасное, но их детей никто не собирается искать. Они позвонили снова. И услышали в ответ:
– Не смотрите за детьми, вот и ищите сами.
– Сделайте объявление по радио! – требовали родители.
Ах, если бы в самом деле срочно объявили о пропаже детей по радио и телевидению! Всегда, почти всегда есть человек, который что-то видел. Был такой человек и в этом случае. Жил неподалеку. Знал мальчиков, знал и Наумова и Пронского. Своими глазами видел, как они увели мальчиков. Только «не думал, что они могут так поступить с ними». Потом, на другой день, он навел родителей на след убийц. Но мог бы и раньше, в ту страшную ночь. Если бы услышал объявление.
– Объявление даем только после трех суток со дня исчезновения детей, – сказали родителям в Свердловском РОВД.
Иные руководящие работники ведут подсчет публикаций, где милиция показана в неприглядном виде. Будто журналисты сговорились и решили дискредитировать привычное понятие «наша милиция нас бережет». Будто это понятие давным-давно не дискредитировано и не продолжает дискредитироваться самой милицией. Листаю тома этого дела, выписываю случаи, подтверждающие не только вину работников Свердловского РОВД, дежуривших в ту ночь, но и тех, кто давно знал, какую общественную опасность представляют Наумов и Пронский.
За месяц до убийства они были уличены в краже имугцества, принадлежащего пионервожатой и шефствующему над пионерским лагерем предприятию. Оперуполномоченный С. И. Сурженко сказал им, что «ничего не будет, если они помогут раскрыть кражу на базе отдыха КГБ».
– И вы пообещали? – спросил судья у Наумова.
– Конечно.
– И сдержали слово?
– Зачем?
Особая примета Пронского – короткая, почти под ноль стрижка – была зафиксирована в Свердловском РОВД. Известна была и фамилия.
14 сентября Пронский и другой его дружок, Богатырев, пытались совершить разбойное нападение на двух девушек. Им помешал гражданин Л. Он сообщил сотрудникам Свердловского РОВД. Будучи задержан, Пронский назвался чужим именем и был… отпущен.
28 сентября Наумовым и Пронским был ограблен, избит и изнасилован 17-летний Ж. Он обратился в линейный отдел милиции, описал приметы преступников, сказал, что дал им расписку – завтра пообещал принести на то место, где был ограблен, 250 рублей.
У него уточнили место и сказали:
– Это территория Свердловского РОВД. Туда и обращайся.
Ж. обратился. Вместо того чтобы устроить засаду, начальник наложил резолюцию «разобраться» и адресовал ее тому подчиненному, который мог приступить к выполнению задания только сутки спустя!
29 сентября, между 14 и 15 часами, на том же месте был избит, ограблен и изнасилован 16-летний П. В тяжелом состоянии он попал в больницу. Сообщение о совершенном против П. преступлении направили в Свердловский РОВД. Но и после этого никаких мер принято не было!
– Трое работников отделения уволены, а его начальник Ефимов предупрежден о неполном служебном соответствии. Это наказание, предшествующее увольнению из органов, – сказали мне в политотделе УВД Белгородского облисполкома. Сказали таким тоном, будто виновные понесли справедливое и достаточно строгое наказание.
«Наше место». Так преступники называли небольшую поляну, куда они приводили со станции свои жертвы.
«Наше место». Так Наумов и Пронский называли подвал, в котором ночевали, где изнасиловали девочку. Это второе «их место» буквально в двух шагах от опорного пункта охраны общественного порядка. Жильцы неоднократно заявляли в Свердловский РОВД и в опорный пункт. Но на эти сигналы никто не отреагировал.
Поразительное дело! Преступники объявляют «своими» целые участки города, уверенные в том, что ни одна общественная сила не в состоянии оспорить это присвоение.
– Двести пятьдесят факторов влияют на рост преступности, – просвещали меня в политотделе Белгородского УВД.
И это подсчитали. Только неизвестно, на какое место поставили самые постоянные факторы: ротозейство, равнодушие, нерасторопность, сделки с преступниками, подобно той, которую совершил Сурженко.
Наумова и Пронского тщательно обследовали психиатры. Из анемнеза Пронского: «Наследственность не отягощенная. Роды были стремительные, закричал сразу. Грудь взял активно. Рос и развивался соответственно возрасту». Спиртные напитки употребляет с 13 лет. Перенес черепно-мозговую травму. Однако интеллект достаточный. В момент совершения преступления-убийства «сильно пьяным себя не чувствовал».
Из школьной характеристики: «Мучил животных, устраивал жестокие истязания детей младше себя. Неоднократно уличен в воровстве. Дружил только со старшими. Отбирал деньги у младших. В 4-м классе поставлен на учет в инспекции по делам несовершеннолетних».
Судья просил подсудимых дать показания в таком речевом темпе, чтобы секретарь успевала записывать слово в слово. «Я сбил Лунина с ног, – медленно диктовал Пронский, – сел ему на грудь, отвел подбородок вверх и нанес несколько ударов кулаком в область кадыка. Женя затих…»
Из школьной характеристики Наумова. «С 1-го по 4-й класс имел хорошие знания при примерном поведении. Увлекался чтением художественной литературы. Был горнистом отряда».
Из характеристики, выданной в СПТУ-120: «Вежлив, тактичен. Среди учащихся пользуется авторитетом. На производственной практике (как раз перед совершением пелой серии тяжких преступлений. – В. Е.) работал образцово».
Из характеристики, выданной комитетом комсомола СПТУ: «Как комсорг группы, регулярно проводил комсомольские собрания, своевременно собирал взносы, пользовался авторитетом».
– У потерпевшего пошла изо рта кровь, – еще медленнее, чем Пронский, диктовал секретарю Наумов. – С тем, чтобы он прополоскал рот, я с Пронским заставил его открыть рот, куда мы оправились. Парень мочу не глотал, сплевывал…
На суде Пронский дергался, кривил рот, судорожно сцеплял руки. У Наумова не дрогнул ни один мускул. Он только изредка делал глубокие выдохи. Отдувался.
В самые невыносимые моменты судебного разбирательства, я бросал взгляды на отца Пронского, на мать Наумова. Ни тени муки. Ни слезинки. Ни одного тяжелого вздоха. Никакой реакции, которая выдавала бы внутренние переживания. Говорят, однажды мать Наумова обронила, глядя на сына: «Чудовище!» Может быть. Но я своими ушами слышал, как отец Пронского бросал гневные реплики в адрес родителей убитых мальчиков.
Итак, один учился плохо, другой хорошо. Один вел себя безобразно, другой – примерно. Один пользовался авторитетом у сверстников, другой был постоянно озабочен тем, как он выглядит в глазах окружающих. Один активно участвовал в общественной жизни, другой был «активистом» в уличной среде. И тем не менее, эти, казалось бы, полные антиподы орудовали с одинаковым цинизмом и жестокостью, понимая друг друга с одного слова. Значит, было у них что-то общее. Общими были, как минимум, четыре свойства: цинизм, злобность, сексуальная распущенность, стремление наводить страх.
– Как ты считаешь, – спрашивал я Пронского, – легко запугать человека?
– Да, – отвечал он. – Особенно силой.
– Кого проще? Сверстника? Взрослого?
– Любого. Люди одинаковы. У всех есть чувство страха.
– Тебя можно было бы запугать?
– А почему нет? Мы хотели так себя поставить, чтобы о нас ходила слава. Чтобы нас боялись.
– Вы занимались тем, что ходили и «трясли» сверстников. Насколько это распространено? – спросил я Наумова.
– Это в порядке вещей. Что-то вроде «дедовщины» в армии.
Меня, как и других присутствовавших на суде, мучил вопрос: а как бы вели себя убийцы, зная, что получат по закону совсем другой максимум наказания? Предположим, не 10 лет лишения свободы, а, как взрослые, расстрел?
– Мы не знали, какое наказание нам грозит, – говорил Наумов.
Лично я понял его слова так: они орудовали бы с тем же цинизмом и жестокостью, даже если бы знали, что будут поставлены к стенке. Все нормы и законы человеческого поведения как бы написаны для других, нормальных людей, а не для них, достигших страшной стадии морального одичания.
Злобности в них было столько, что они не могли ее сдерживать ни на следствии, ни во время суда.
Их моральное одичание достигло такой стадии, что они не были способны правильно оценивать мотивы поведения своих жертв. Им не могло прийти в голову, что Роман Антонов в самом деле может оценить свою и друга жизнь в тысячу рублей. Эта цена казалась им непомерно высокой. И уж тем более для них не представляло никакой цены чье-то достоинство.
Не одного меня мучил вопрос, осталось ли в Наумове и Пронском хоть что-то человеческое.
– Есть ли у вас девушка? Любили ли вы ее? – спросила женщина, общественный обвинитель от училища, в котором учился Наумов.
– Да, – громко сказал он. И неожиданно процитировал: «Люби! Любовь необходима. Любовь, ты знаешь, красота. А кто не любит, тот скотина иль просто мертвая душа».
Все оцепенели: судья, заседатели, прокурор, адвокаты, родители потерпевших. Ведь только что Наумов рассказывал, как добивали они уже убитых, дергавшихся в последних конвульсиях мальчиков восьмикилограммовой трубой, забрызгивая кровью свои брюки. Как ходили добывать лопаты, для чего сорвали замки с нескольких сараев, не опасаясь, что жильцы, услышав шум, позвонят в милицию. Как пили и ели найденные в сараях соления и варенья. Как утром отправились к Антоновым – обворовывать и, застав их дома, спокойно смотрели им в глаза. И как потом, когда заметили за собой слежку, не торопились скрыться. Разгуливали по микрорайону в окровавленных штанах. Суд только что выслушал показания о том, как милиционеры, откопавшие тела мальчиков, не находили себе места, а из камер Наумова и Пронского доносился храп. И вот – после всего этого – такая декламация, почти патетика…
Они не просто зверски избивали свои жертвы, они, по их собственным показаниям, отрабатывали удары, Они не просто издевались, а заставляли пить мочу, лизать испражнения. Откуда в них это?
Третьим компаньоном в грязных похождениях был некий Богатырев. На процессе он сидел между Наумовым и Пронским, настороженно вслушивался в каж< дое их слово, бросая им, не разжимая зубов, тихие реплики. Нет оснований считать его главарем, но то, что Богатырев по кличке «Бог» имел в подростковой среде более высокое положение, чем Наумов и Пронский, говорит хотя бы тот факт, что он несколько лет провел в спецшколе.
Это заведение не уступает своими жестокими законами подростковым зонам. Десятки лет там отрабатывались самые изощренные и циничные способы морального и физического подавления личности. Теперь эти нормы – через выпускников спецшкол, спец-ПТУ и зон-малолеток – все шире распространяются среди подростков.
Во множестве «эпизодов» только однажды Наумов и Пронский встретили ожесточенное сопротивление. И то его оказала девчонка. Иногда подсудимые совершали по нескольку насилий в день. И не получали отпора!
Все, кто участвовал в процессе, с удивлением смотрели на потерпевших, позволивших в отношении себя циничные действия и надругательства. Это были в основном парни, не уступавшие Наумову и Пронскому ни в росте, ни в силе.
Наш воспитательный корпус, кажется, не подозревает, что, благодаря его работе, в ее сегодняшнем виде, подростки делятся на тех, кто может совершить любую низость, и тех, кто может позволить совершить над собой любое насилие.
Насильственное мужеложство распространяется у нас со скоростью эпидемии не только в городах, но и в сельской местности, где есть профтехучилища. И этот процесс нарастает. А что будет завтра, если в «зоны» и криминогенную подростковую среду на воле проникнет СПИД?
Я не раз употребил слово «жертва» и сделал это не случайно. Наумов и Пронский вели самую настоящую охоту, превратив целый район Белгорода в «социальные джунгли».
Наверное, мы не скоро сделаем жизнь наших детей безопасной. Перемены к лучшему произойдут не раньше, чем начнет уменьшаться наше всеобщее недовольство тем, как мы живем, питающее злобность юнцов, прежде чем ценность человеческого достоинства не вырастет вместе с уважением к той жизни, которую мы ведем.
Не надо запугивать детей «социальными джунглями». Но надо прививать им элементарную осторожность. Не просто так здесь приведена технология совершения подобных преступлений. Пусть и дети знают в деталях, как это делается. И пусть будут трижды осторожны. А если все же попали в западню, пусть бьются до конца.
– Если вытерпишь, пущу, – сказала отцу Жени Лунина работница морга. Даже ей, казалось бы, привыкшей ко всему, было не по себе.
Потом он при мне говорил Антонову: «Ты-то видел их уже вымытыми, чистыми. А я захожу, смотрю, они все в саже. Волосы опаленные. Их, наверное, пытались сжечь. Повернул голову одного. Не могу узнать, кто это. Это был не Женя. Это был твой Роман. А Женю изуродовали еще больше…»
Тысячи белгородцев пришли на похороны. Для поддержания порядка были направлены десятки милиционеров. Возле дома, где живут Антоновы и Лунины, несколько дней дежурила машина «Скорой помощи». Из цветущих женщин матери мальчиков на глазах превращались в старух.
– Ваше место работы? – спрашивал судья Антонову.
– Домохозяйка, – отвечала она.
После гибели сына она не могла больше работать. И удивлялась, как еще живет. До гибели сына Антонов руководил строительной организацией.
– Ваше место работы? – спрашивал его судья.
– Я работаю сторожем вневедомственной охраны, – сказал Антонов.
Он не мог больше выполнять свою прежнюю работу. У него то и дело непроизвольно катились из глаз слезы.
Камера, в которой я разговаривал сначала с Пронским, потом с Наумовым, была без лампочек, без электрических проводов. Таков порядок. Мало ли что взбредет в голову обвиняемому в тяжком преступлении. Мера эта в отношении Наумова и Пронского была совершенно излишней. Они не мучились угрызениями совести.
Они совершили убийство в сентябре прошлого года. Суд состоялся спустя семь месяцев. Попав в следственный изолятор, они узнали, что ожидается утверждение новых Основ уголовного законодательства, по которым лицу, совершившему преступление в возрасте до восемнадцати лет (статья 68-я), срок лишения свободы за тяжкое преступление не может превышать семи лет (вместо нынешних десяти). Они поверили, что можно протянуть время, дождаться принятия новых Основ и сократить себе наказание минимум на три года. Вот и «выдавали» следователям прокуратуры по преступлению в месяц, откровенно тянули время.
С требованием восстановить смертную казнь за особо жестокие и опасные преступления выступил недавно во французском сенате бывший министр внутренних дел. Он не уверен, что его законопроект пройдет через Национальное собрание, и поэтому намерен обратиться к народу. Во многих газетах промелькнуло сообщение о том, что в США были приговорены к смертной казни подростки 15–16 лет, совершившие особо тяжкие преступления.
Во Франции и США с законом обращаются так, как с ним и надо обращаться, видя в нем инструмент борьбы с преступностью, а не мертвую букву, которую нельзя переписать заново. На Западе ужесточают ответственность несовершеннолетних за особо тяжкие преступления, исходя из того, что современный 15– 17-летний подросток вполне зрелая личность. Наши же законодатели, ударяясь в крайность, понижают потолок уголовной ответственности с десяти до семи лет.
Двадцати семи потерпевшим судья говорил одну и ту же фразу. «За дачу ложных показаний вам грозит уголовная ответственность до семи лет лишения свободы». Примерно такая же кара грозила несовершеннолетним Пронскому и Наумову. Это ли не абсурд?
Работники правоохранительных органов справедливо предупреждают, что подобное ослабление уголовной ответственности приведет к увеличению числа наемных убийц среди несовершеннолетних. Не исключено также, что сами потерпевшие будут прибегать к услугам наемных убийц, чтобы отомстить. Выслушав это предложение, Антонов сказал мне: «И я бы нанял!»
Еще раз перечитываю сообщения пресс-группы УВД Белгородского облисполкома: «Максим Викторович Шарчнев (1973 г. р.) ушел из дома и не вернулся». «15 апреля ушел из дома и не вернулся Галицких Владимир Афанасьевич, 70 г. р.»… Хорошие лица у этих ребят. Где они? Что с ними случилось? Всего за один год в Белгороде пропало без вести 236 человек. Сколько таких, бесследно исчезнувших, по всей стране? Десятки тысяч детей пропадают без вести, словно вокруг идет война…
