Текст книги "41ый год. 2 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 28

1 Сентября 17.30

Командиры курили трофейные сигареты, обсуждая будущую операцию по уничтожению вражеского диверсионного отряда, решали куда выманить противника и как его ловчее прижучить, а вокруг нас бодро прыгали какие-то пичуги, почти не боясь людей, весело чирикали, и не было у них никаких забот, и страшная человеческая война была им побоку.

– Кстати, Иванов, – вспомнил вдруг Рыков, – всё забываю тебе сказать: слухи ходят, что твои бойцы по молодкам в ближайшие села бегают.

Иванов равнодушно пожал плечами:

– Так там у всех по доброму согласию вроде как. Без насилия. Молодки не против. Три бойца вообще жениться хотят, просят меня брак зарегистрировать.

– Да при чем тут это. Хотят женятся, хотят любятся просто так как кошки, без обязательств, мне все равно, я же не поп, – досадливо махнул рукой Рыков. – Я к тому, что если я узнал про шикарную личную жизнь твоих бойцов, то и фрицам тоже какая-то сволочь может стукнуть. Предупреди бойцов чтобы активную любовь на после войны отложили. Если, конечно, хотят дожить до победы.

А то поймают твоих бойцов со спущенными штанами прямо на молодках…чем они с фрицами воевать будут? Мудями много ведь не навоюют.

Иванов нахмурился и пообещал подтянуть дисциплину.

Макар Ивашкевич советскую власть мягко говоря недолюбливал, и тому было немало причин. Семейную кожевенную мастерскую отняли комиссары, батю, крепкого хозяина, как кулака сослали в Сибирь, где он быстро сгинул от суровых морозов и полной неустроенности бытовых условий.

И ладно бы действительно эту самую мастерскую для народного блага советы потом действительно смогли использовать, как обещали красные горлопаны. Так ведь нет. Поставленный руководить мастерской односельчанин Андрий, активист, представитель сельской бедноты, лодырь и пьяница, привечал таких же как он дружков, без царя в голове, устраивали прямо на работе сходы-пьянки, в общем сгорело бывшее имущество семьи Макара синим пламенем вместе с активом села. Дураков было не жалко, бабы новых нарожают, а вот нажитое поколениями семьи имущество очень даже. Было обидно до слез.

Мало того, на Макара по этому поводу ГПУ даже дело начало шить, мол, ты гад и враг народа, поджёг из кулацкой ненависти народное добро. Повезло что в момент пожара он был в Минске у родственников в поисках работы. Там Макар много разговаривал о трудоустройстве с несколькими начальниками на разных заводах, и никак не мог быть в своем селе в момент пожара. Следователь, вместо извинений за время сидения в СИЗО и испорченные нервы, пообещал ему, что народное правосудие рано или поздно всё равно настигнет Макара и ему, подкулачнику, не избежать лагерной баланды.

Начало войны и приход немцев в Белоруссию он воспринял со сдержанным оптимизмом. Тем более что немцы обещали разогнать колхозы и раздать или вернуть землю справным хозяевам. Но радоваться, наученный горьким тысячелетним крестьянским опытом, Макар пока особо не спешил.

Тем более что пока колхозы немцы не только сохранили, но даже многих председателей там не стали менять, чтобы не сорвать сбор урожая. Только взяли письменные обязательства работать на новую администрацию.

Возможность заработать грошей на сдаче немцам партизан Макара и привлекала и одновременно пугала. Он слышал многочисленные рассказы от односельчан про расстрелянных и повешенных партизанами полицаях и бургомистрах. И страх в нём был все-таки больше чем ненависть к советам.

Однако когда к его односельчанке, красавице Ксанке, стал наведываться вечерами молодой партизан, Макар решился. Оксанка ему самому очень сильно нравилась, он даже хотел к ней посвататься. Не сейчас конечно, после лап краснопузого было как-то противно, но отомстить все равно очень захотелось.

Макар доехал вместе с соседом на его лошадке с повозкой до районного центра до базара, якобы что-то нужно было продать и купить, тем более что это было частично правдой, а затем, улучив момент, быстро забежал в здание гестапо.

Там его принял в небольшом кабинете немецкий офицер, тщательно выбритый, хорошо почти без акцента говорящий по русски, внимательно выслушал, тщательно записал показания, с пониманием отнёсся к просьбе оформить на него агентурное дело без указания настоящих фамилии, имени, отчества, щедро расплатился за полученные сведения (половину немецкими марками, половину рублями) и пообещал премию если по полученным сведениям получится поймать или убить партизан.

Макар по итогам решил для себя, что с немцами, особенно с этим офицером, дела вести можно, если, конечно, соблюдать осторожность.

Красноармеец, а ныне партизан Андрей Петрухин, влюбился в местную красотку Ксану, при чем влюбился с первого взгляда без памяти, когда сопровождал товарищей на операцию по обмену военной амуниции на продукты селян.

И сам он тоже явно глянулся девушке. Дальше жарких поцелуев пока дело не доходило, девушка хотела сначала оформить отношения официально, а уж потом все остальное, и Андрей активно уговаривал командира отряда, как представителя советской власти, зарегистрировать брак. Тот пока сомневался, потому что потом придется забирать женщин в отряд на базу, чего без крайней необходимости делать не хотелось.

В этот вечер он вместе с тремя приятелями снова отправился к своим зазнобам. Официально, конечно, они отпросились у командира подразделения на разведку, следить за немецкими егерями, но всегда прекрасно, когда можно совместить приятное и полезное.

Слишком явно предвкушая встречи с любимыми, партизаны расслабились и на окраине села попали в засаду.

Два десятка хорошо вооружённых немецких егерей окружили их, мгновенно выпрыгнув из-за домов и деревьев.

Партизаны Ивочкин и Ольгин при виде немцев схватились за оружие и… тут же легли наземь, пронзённые меткими пулями. Петрухин и другой его товарищ по вылазке к девочкам, Сойкин, подняли руки, увидев, что сопротивление бесполезно.

Из-за спин егерей вырос офицер СС в чине гауптштурмфюрера. Оказалось, что он неплохо знает русский язык, почти на уровне носителя, только сильно растягивал гласные, как будто долгое время жил в Прибалтике:

– Господа красные партизаны, и куда вы путь держите? Решили пройтись по девочкам? Надоело воевать? Молодцы! – сказал он, широко улыбаясь.– Не откажете в любезности поговорить со мной?

Партизаны, разумеется, были против, но наставленные на них стволы МП38 и тела погибших товарищей как бы намекали, что возражать не стоит.

Сойкин уверенно заявил:

– Мы, красноармейцы, сдаваясь в плен, требуем уважительного отношения к себе согласно Женевской конвенции.

– Грамотный, – обрадовался эсэсовец, – далеко пойдёшь, если, конечно, выживешь сегодня. Ты ошибаешься, так как, во-первых, СССР не ратифицировало эту конвенцию, а значит на вас она не распространяется, во-вторых, вы не военнослужащие, а партизаны, члены нерегулярного добровольческого соединения. Партизаны находятся вне закона и не обладают никакими правами. Разве что могут просить дать пару минут помолиться перед расстрелом… или покурить.

– Мы атеисты, нам покурить, – быстро отозвался Сойкин.

– Если за молитву дадут ещё несколько минут жизни, то я и помолюсь по такому случаю. – возразил Петрухин.

– Курите, товарищи, молитесь, заодно подумайте кто из вас хочет жить, а кто не очень? – немецкий офицер улыбался, показывая здоровые белые зубы.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – сказал Сойкин твёрдо, но возможность закурить напоследок решил не игнорировать. А вдруг случится чудо, и рядом окажутся товарищи и выручат? Умереть ведь никогда не поздно.

– Жить хочется, а предавать товарищей не хочется… – отозвался Петрухин.

– У вас ведь здесь в селе есть любимые девушки, подруги? – сказал после некоторого размышления немецкий офицер. – Наверное вам было бы печально видеть как их жёстко имеет целое отделение наших солдат… а потом ещё одно отделение и ещё. Девушкам будет больно, а вам очень неприятно.

Сойкин презрительно пожал плечами, мол, конечно, печально, но родина дороже, а вот Петрухин аж побледнел от мысли, что его любимую Ксану будут терзать потные грубые фрицы, тискать её нежное тело…

Эсэсовец обе эти реакции мгновенно расшифровал и, не задумываясь, застрелил из своего пистолета Сойкина.

– Бросьте эту падаль посередине дороги, пусть местные крестьяне поймут, что мы тут с ними не шутки шутим. – велел он егерям, а потрясенному смертью своих товарищей Петрухину сказал:

– У тебя два варианта, товарищ: или жить со своей любимой, поживать и добра наживать, как говорят у вас в матушке-России, или ждёт вас обоих смерть тяжёлая и неприятная. Показывай безопасную дорогу через минное поле к базе твоего отряда, и тогда появится шанс у вашей сладкой парочки на светлое будущее.

Из-за домов села начали выходить новые немцы в маскировочных костюмах. Ещё один десяток, ещё, затем ещё. Всего под две сотни хорошо вооружённых головорезов.

Вести их на базу это верная смерть всему партизанскому отряду Иванова, всем ста двадцати товарищам.

– А если я покажу дорогу и помогу уничтожить партизан, сколько мне заплатит за это немецкое командование? – спросил Петрухин неожиданно для себя и немецкого офицера.

Тот с удивлением задумался, затем просветлел лицом:

– Три тысячи немецких рейхсмарок. И десять тысяч советских рублей.

– Зачем мне рубли если комиссарам и советам каюк? – спросил Петрухин цинично, вызвав у эсэсовца улыбку, – лучше марок добавьте или золотых царских червонцев, господин офицер. И работу хорошую в Германии мне и моей невесте организуйте. Если здесь останусь после предательства, то товарищи меня хоть из-под земли достанут и повесят на березке в назидание остальным морально нестойким.

– Обсудим после удачной операции наши возможности, молодой человек, может быть просто переведём тебя на работу в Прибалтику, там спокойнее, партизан почти нет, а твои товарищи так далеко за тобой отсюда не поедут, у них и здесь проблем хватает. – сказал офицер. – В любом случае мы тебя не бросим, даю слово офицера. Немецкому командованию не хватает нормальных кадров чтобы должным образом управлять захваченными территориями. Да и после войны умные люди нам пригодятся.

– Тогда скажите своим солдатам, чтобы шли за мной след в след. Я знаю как обойти мины, но где они точно находятся, мне не рассказывали. Шаг влево или вправо, и привет семье. – сказал партизан с сарказмом.

Эсэсовец очень строго пролаял несколько команд на немецком. Жаль Андрей плохо учился в школе и мало что понял из его слов, только «следить за красным чтобы не убежал».

Петрухин пошёл впереди немецкой колонны, показывая дорогу.

Немецкий офицер подотстал, видимо, не желая идти в авангарде подразделения идущего в атаку на партизан. Но внимание немцев к Петрухину отнюдь не ослабло, скорее наоборот, сразу несколько егерей постоянно держали его на мушке.

Андрей вел немцев по самому сложному маршруту. Как раз созданному на тот случай если кого-то из партизан фрицы поймают и пытками или их угрозой заставят вести к базе. Мин в этой части леса находилось очень много, при чём расставлены они были так хаотично, что даже отрядные саперы уже не помнили точно где они располагались.

Андрей, приняв решение умереть, но не предавать товарищей, шёл с лёгким сердцем. Немного правда беспокоила возможность того что немцы после его смерти могут попробовать отыграться на Ксанке, но вероятность такого события он расценивал как маловероятную. Сам он погибнет, подорвётся на мине, а почему подорвался, перепутал тропинки или специально подставил немцев на минное поле, кто потом разберёт?

Как ни странно первым подорвался не он сам, а какой-то немец в пятидесяти шагах сзади. Как он умудрился привести в действие мину, рядом и мимо которой успели пройти пять десятков человек, было непонятно. Егеря по вбитой на фоне рефлексов привычке отшатнулись, пригнулись, кто-то попадал на землю, скрываясь от возможных осколков. Чем вызвали ещё два мощных взрыва.

Сапер отряда Иванова сержант Сухов мин на этом направлении не жалел, клал густо, благо недостатка в них не было. Ставка, почуяв недовольство партизан из-за присланных комиссаров, организовала несколько удачных выбросов боеприпасов на парашютах. Из-за блокады было сложно их использовать в диверсиях, зато для обороны своих баз вполне.

Петрухин почувствовал возможность убежать, пока фрицы находятся в состоянии растерянности и шока, и со скоростью снежного барса рванул в кусты. Но в этот момент его воинское счастье, к сожалению, окончательно исчерпалось. Егеря, которым офицер приказал присматривать за ним, хоть и испугались взрывов мины, но были опытными бойцами и про приказ не спускать с партизана глаз, они не забыли. Егеря сначала крикнули ему вслед «стой», затем, когда он лишь ускорился от крика сзади, срезали его меткими очередями.

Петрухин умер сразу, счастливый от последней мысли, что не предал товарищей, а завел фрицев в смертельную ловушку.

Заместитель отряда Иванова Сергей Владимиров сидел на пеньке, отдыхая от хозяйственных работ и с наслаждением выкуривая трофейную немецкую сигарету, когда услышал неожиданный взрыв мины, затем ещё два подряд и приглушённые автоматные очереди. А затем всё внезапно стихло. Только пичуги обеспокоенно чирикали, испуганные военным шумом.

Владимиров сделал ещё одну затяжку, затем аккуратно загасил сигарету о пенек и негромко крикнул насторожившимся партизанам:

– Отряд – всем боевая готовность, хозработы отставить. Передать приказ по цепи.

К нему подбежали командиры подразделений: сержанты Палочкин, Соловьёв и Трофимов.

– Интересно, по кому это стреляли из автоматов? – Спросил Соловьёв, большой, немного грузный и бородатый. Правда грузность от скудного партизанского пайка почти успела исчезнуть. – Мины взрывались это понятно, фрицы пошли без проводника и напоролись. А вот по кому они стреляли? Не по птицам же?

– Может быть они с проводником пошли? – рассуждая, ответил вопросом на вопрос Владимиров. – Поймали кого-то из наших и заставили вести, а тот их и завёл… Или опять с пленными идут, а кто-то из них побежал в лес. Ладно, всем занять огневые точки. Посмотрим кто на нас выйдет. До конца дня или до конца боя никому не курить, незачем раскрывать позиции заранее. Всем взять с собой печенья или галет на перекус.

Глава 29

Операцию по уничтожению немецкого диверсионного отряда мы решили организовать самым тщательным образом.

Тем более что Рыков вспомнил, что под командованием капитана Заруцкого фрицы собрали почти двести рыл, достаточное количество пулемётов «Максим» и даже несколько миномётов. Любой обычный партизанский отряд по одиночке был этим выкормышам Канариса на один зуб.

Хорошо ещё что они для лучшей интеграции и завоевания доверия пока вели себя прилично.

Мы выбрали самую подходящую полянку в лесу (из нескольких вариантов) и стали обустраивать там полноценную ловушку. Партизаны тщательно скрывали свои позиции, выкапывали полноценные окопы, использовали естественные укрытия, такие как деревья и кустарники, чтобы оставаться незамеченными.

Вокруг поляны были установлены мины и другие ловушки. Это должно было замедлить продвижение немецких диверсантов и нанести им урон, когда они окажутся в зоне поражения. Снайперские точки были размещены на деревьях, откуда снайперы могли вести точный огонь по противнику, оставаясь при этом в безопасности. В земле выкапывались глубокие ямы, которые маскировались ветками и листьями. Попадание в такую яму могло серьезно задержать противника и сделать его уязвимым для атаки.

Народный умелец, военный Кулибин, сержант Уткин из отряда Иванова, предлагал еще наделать самострелов, приводимых в действие с помощью верёвок, и подвесить на деревья большие бревна, которые с помощью рычага можно было бы сбрасывать на противника.

Мы с Прибытько, Ивановым и Рыковым долго чесали затылки, а затем спросили его хором:

– На хрена? Если мы весь периметр пулеметами закроем?

Уткин слегка обиделся:

– А при возведения обороны базы вы наоборот меня хвалили, товарищ командир.

– Так для долговременного обустройства базы все эти ловушки очень даже хорошо работают против неизвестного противника в течение долгого времени, тем более что их можно возводить не торопясь и основательно. Да и на минах некая экономия получается, – усмехнулся Иванов, – а здесь у нас конкретная задача и очень короткий срок для подготовки, поэтому ничего глобального сделать просто не успеем, и экономить на боеприпасах нам не нужно.

Через пару дней Рыков привел отряд господина Заруцкого прямо в хорошо подготовленную засаду, выманив их предложением поучаствовать в рейде до Бреста. Мол, Брест это крупный железнодорожный и логистический узел, если его хорошо и вдумчиво раздолбать, то снабжение группы армий Центр снова встанет на паузу.

Немецкие диверсанты очевидно надеялись выяснить дополнительные детали про наш будущий вояж и, улучив удобный момент, нанести удар в спину, но получилось наоборот.

Мы пригласили капитана Заруцкого пообщаться в командирский кружок, где приставили к его бокам пару стволов и тихо разоружили, после чего я отдал приказ к бою, и на немецких диверсантов жестким смертельным дождём полились пулемётные очереди.

Партизаны открыли огонь с разных сторон, застав врасплох предателей. Снайперы с деревьев точно поражали цели, а мины взрывались под ногами диверсантов, пытавшихся убежать из ловушки. Выкормыши Канариса оказались в полном окружении и не смогли оказать серьезного сопротивления.

В результате короткой, но ожесточенной схватки немецкая диверсионная группа была полностью разгромлена, подарив нам достаточно большой запас оружия и боеприпасов. Но, увы, опять почти без продовольствия.

В плен мы заранее решили никого не брать, так как благодаря рассказам Белугина знали, что в эти отряды по борьбе с партизанами немцы набирали совершенных отморозков, успевших получить боевое крещение в расстрелах командиров, комиссаров и евреев. Такие пассажиры нам были ни к чему. В их способность раскаяться и искупить содеянное никто не верил, да и хватало у нас среди партизан мотивированных и смелых бойцов для любых самых рискованных операций.

– Ну что, господин Заруцкий, не выпьете ли с нами коньяку? Вы какую марку предпочитаете? Реми Мартин или Тессерон? – спросил я ехидно командира немецких диверсантов.

Наградой мне было такое чистое ничем не скрытое изумление на его лице, какое редко увидишь в жизни.

Ещё бы, попасть в плен к красным партизанам, а тут тебя настоящим французским коньяком предлагают угостить.

Может быть там за опушкой у них еще и японские куртизанки веерами обмахиваются в ожидании важных клиентов?

Впрочем, капитан царской армии, уцелевший в первый мировой войне, в пекле гражданской, не сгинувший и не сломавшийся на чужбине, быстро пришёл в себя. Всё-таки когда потеряно всё, имение, деньги, родина, империя и император, утрачено всё кроме чести, именно честь позволяет не согнуться, сохранить цельность, нравственный стержень.

Очень большая потеря для нашей страны когда миллионы таких людей оказались изгнаны или уничтожены во время гражданской войны.

– Лучше Мартин, после употребления Тессерона мне обычно не везёт. – с улыбкой отозвался Заруцкий. – Не поверите, несколько раз играл в карты под Тессерон и проигрывался в пух и прах. А под Мартин наоборот… всегда вполне неплохо карта шла.

– Извольте отведать, ваше благородие, – Прибытько притащил бутылку и… правильный бокал, снифтер, чем удивил не только капитана, но и меня.

– Высокоблагородие, – педантично поправил Заруцкий, – впрочем, учитывая шикарный коньяк и правильный бокал, любезный, такая маленькая ошибка с вашей стороны не принципиальна.

Капитан налил себе сразу сто грамм, довольно долгое время катал напиток по стенкам снифтера, давая коньяку раскрыться, нюхал аромат и блаженствовал. Затем взял в рот небольшой глоток, немного погонял его на языке, проглотил и сказал:

– За такой коньяк наверное и душу можно продать. Раз вы меня взяли в плен, вместо того чтобы покрошить с тем шлаком, который немцы навязали мне в отряд, значит вам от меня что-то нужно?

Я спокойно пожал плечами:

– За вас попросил ваш хороший знакомый, поручик Белугин. За вашу жизнь и этот коньяк он уже рассчитался своими услугами, сами вы, наверное, нам не очень интересны. Разве что, мы что-то не знаем или не понимаем, ваше высокоблагородие.

Капитан зло усмехнулся:

– Белугин всегда умел хорошо устроиться, что в Империи, что во время Гражданской, что в Югославии…

– Вот не надо тут, – слегка рассердился я, – Белугин тоже как и вы угодил в капкан. Выслуживаться перед немцами для него нет никаких причин, поэтому он, попав к нам в плен, решил временно вступить в наш партизанский отряд. Про вас он рассказал при условии, что мы постараемся оставить вас в живых. Мы выполнили своё обещание.

– Тогда прежде чем о чем-то с вами договариваться, я бы хотел сначала переговорить с моим хорошим другом, поручиком Белугиным, – говоря про хорошего друга, капитан саркастически усмехнулся, затем снова припал к снифтеру. Даже если красные неожиданно соберутся его расстреливать или пытать, то надо успеть допить этот шикарный напиток, пока они не опомнились и не отобрали.

– Так он сейчас подойдёт, – сказал я и махнул своему бойцу, красноармейцу Круглову (тощему несмотря на фамилию как смерть Кощея):

– Тащи сюда поручика.

Когда Белугин подошёл к нам, он приветливо махнул капитану и обратился ко мне:

– Товарищ майор, позвольте мне с капитаном Заруцким поговорить тет-а-тет, так чтобы без лишних ушей?

Я махнул рукой:

– Отойдите к тем кустам, отдельных кабинетов для приватных разговоров у нас не имеется. Только дальше по возможности не заходите, там могут быть мины. Очень не хотелось бы потом собирать ваши остатки для похорон по окрестным березам.

Два бывших сослуживца отошли в сторонку и начали тихо, но очень эмоционально о чем-то разговаривать.

Капитан с явным неудовольствием что-то высказывал поручику, тот с некоторым смущением, но достаточно твёрдо отвечал.

– Может быть лучше их хлопнуть на всякий случай, товарищ майор? – озабоченно предложил Прибытько. – Они же беляки, белопогонники, враги советской власти. Какое им может быть доверие?

Другие командиры молчали, но по их сердитым лицам было очевидно, что они тоже напрочь не верят в господ офицеров и не понимают зачем я с ними цацкаюсь. Ведь недаром, товарищ Сталин, вождь и отец народов, говорил: Нет человека – нет проблем.

– Хлопнуть легче всего, Прибытько, а ведь через них мы сможем качать немцам дезинформацию… для начала. – сказал я командирам. – А для потом… понимаешь, эти господа прибыли к нам из Югославии, где бывших русских офицеров, дворян, их детей, осело на несколько десятков тысяч. Несколько боеспособных дивизий. Этот ресурс сейчас пытаются окучить фрицы. Возможно через Белугина и Заруцкого мы сможем часть этих людей перетащить на свою сторону. Взамен, если Ставка разрешит, пообещаем им прощение прежних грехов, право вернуться на родину или жить за границей, но там приносить нам пользу.

– Белякам? – удивился Рыков.

– Ситуация сильно изменилась, товарищ Рыков, со времен гражданской войны. Сейчас речь уже не идёт о защите советской власти, сейчас речь идёт о защите, выживании всей страны, народа. – попробовал я объяснить. – Это только дураки из белоэмигрантов могут надеяться на возврат старых порядков, умные среди них понимают, что немцы идут к нам захватывать себе земли, рабов, возврат к старому невозможен.

– А если Ставка не согласует игру с эмигрантами? – задал резонный вопрос Рыков.

– Значит будем использовать их сколько можно для предоставления немцам дезинформации, потом, если смогут завоевать наше доверие, станут командирами партизанских подразделений. Благо опыта командования и просто жизненного опыта у них за глаза на это хватит. А там после войны сами пусть решают: бежать им снова за границу или пытаться врастать в нашу советскую жизнь. С нашей стороны мы предоставим им все зависящие от нас рекомендации, но решать их судьбу, разумеется, будут старшие товарищи в Москве.

Партизанские командиры задумчиво качали головами: как-то это все слишком мудрено.

После не продолжительного договора господа офицеры подошли ко мне, после чего капитан Заруцкий сказал:

– Готов послужить матушке России, госп… товарищ майор. – Причём сказал серьёзно и искренне, без намёка на иронию. – Я тоже давно подозревал, а Белугин меня смог окончательно убедить, что наш интерес и интересы немцев сильно различаются. Нам действительно стоит прекратить или сильно отложить наши планы и желания относительно крушения советского режима, как минимум до окончания войны. А пока идёт война, нужно помочь нашей родине, не взирая на то кто там правит. Никогда не думал что скажу это, но национал социалисты гораздо хуже чем коммунисты из-за безумной расовой теории их фюрера.

– Тогда вам с Белугиным первое задание: передать немцам через ваши каналы связи, что партизаны из-за блокады и новых поступлений изголодавшихся пленных очень сильно недоедают, кроме того вам нужно сильно завысить потери партизан от бомбёжек и боёв с егерями.

Вы, Заруцкий, также доложите, что смогли разгромить два партизанских отряда, но понесли при этом большие потери, поэтому просите прислать пополнение, оружие, боеприпасы и самое главное продовольствие.

Потому что, мол, ящик тушёнки командир одного отряда другому отдаёт минимум за пять ящиков патронов. А неделю назад отдавал всего лишь за три. А вам и вашим бойцам жрать нечего. – сказал я и подмигнул.

– Это правда? В смысле вы действительно меняетесь ресурсами по такому курсу? – удивились офицеры.

– А как же, социализм это учёт и хозрасчёт, – я с важным видом поднял палец вверх, затем посмотрел на их ошарашенные лица и усмехнулся, – на самом деле, разумеется, всё не так или не совсем так.

Вот например захватил отряд Иванова большую партию ротных миномётов и кучу мин к ним. Больше чем сам сможет использовать в ближайшем будущем. А у нас удача случилась, например, на патроны 7,92 мм к винтовке Маузер и пулеметам мг-34. Разумеется, нам сам бог велел в этом случае поменяться избытком запасов.

Но если скажем появился в наших лесах отряд окруженцев, без боеприпасов и продовольствия, то каждый из нас ему чего-нибудь подкинет за так без надежды на отдачу. Потому что одно дело ведь делаем.