Текст книги "41ый год. 2 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

23 августа 23.30

Пылаев мне поверил сразу, а в глазах остальных комиссаров плескалось явное сомнение, но высказывать его вслух они не торопились. Всё-таки у первого партизана Пухова большой кредит доверия от товарищей Сталина и Берии, оспаривать его сейчас – верный способ попасть в немецкие шпионы и во враги народа.

К тому же новоиспечённый майор действительно невероятно удачливый командир. У таких людей чутьё должно быть максимально развито.

Да и авторитет такого любимчика фортуны среди простых партизан подвергать сомнению неправильно, пока бойцы в него верят как в Христа спасителя. Это потом когда Пухов ошибётся, можно будет вовремя ударить ему в спину, а пока разумнее его поддерживать.

Поэтому мы быстро расселись по машинам и большой колонной двинулись в Прибалтику.

Где-то ближе к цели мы переночевали, съехав с дороги на неприметную полянку, а на утро после короткого завтрака двинулись дальше. Путь оказался хоть длинный, но почти безопасный. Два немецких блокпоста мы сняли практически без потерь, простреленное ухо красноармейца Пинчука не в счёт, а продовольственные склады и вовсе взяли не напрягаясь: три десятка пожилых камрадов из охранных войск Вермахта даже за свои винтовки Маузер хвататься не стали, сразу же подняли руки вверх.

А услышав, что вместо смерти их ждёт аккуратное ранение в руку или ногу, даже с энтузиазмом помогли загрузить ящики с тушёнкой и прочие полезные в хозяйстве вещи в наши грузовики.

Заодно мы позаимствовали у фрицев два новеньких грузовика Даймлер Бенс и с десяток прицепов. Эти трофеи тоже с горкой нагрузили продуктами.

Только собрались отчаливать обратно в Белоруссию, как наши разведчики обнаружили длинную колонну пленных. На секунду даже возникло подозрение об ловушке на партизан, но нет, красноармейцы шли очень грязные, худые, оборванные, многие с перевязками, шатались от слабости и усталости.

Восемь сотен пленных охраняла целая рота охранных войск Вермахта, с десятком конных повозок, несколькими пулемётами.

Фрицы двигались очень настороженно, выглядели хмуро, были в любой момент готовы вступить в бой.

На фронте шли ожесточённые бои, русские пришли в себя после неожиданного начала войны и сражались пусть не всегда умело, но с отчаянной храбростью. В тылу у немцев стремительно разрасталось партизанское движение.

Поэтому шансы окончить войну быстро и легко до зимы у гансов таяли как дым.

– Народ, приготовиться, – скомандовал я негромко, когда колонна начала подходить к базе. – Без команды не…

В этот момент комиссару Бухтееву толи моча в голову ударила, толи он воочию увидел себя красивого и статного на передовице газеты: «Красная звезда» под заголовком: «Героический комиссар возглавил атаку партизан». С орденом Красной звёзды на груди, разумеется, а то и вообще Героя Советского Союза.

Он вытащил из портупеи пистолет и крикнул громко:

– В атаку, товарищи, ура!!! – и побежал, придурок, на охраняющих пленных фрицев, как лось на внедорожник.

Ровно на пару минут раньше чем надо было.

И операция, которая могла пройти почти без потерь с нашей стороны внезапно превратилась в кровавую бойню. Немцы успели развернуть пулемёты, полоснуть по нашим рядам и лечь, укрывшись пленными как живым щитом.

Придурок-комиссар, быстро героически получив пулю в плечо, упал на землю и больше в бою не участвовал.

Я выпустил из мп-38 по ближайшему пулеметчику очередь и даже попал в него.

Однако, его коллега в ответ срезал меня и сержанта Иванова.

Я завис над полем боя, ища наиболее уязвимые точки фрицев, затем воплотился за спиной убившего меня пулеметчика и прикончил его, схватился за пулемет и стал аккуратными очередями причесывать тех немцев, которым не повезло спрятаться за нашими пленными. Фрицы ответили бросками гранат-палашей.

Нам повезло ещё, что пленные оказались несмотря на слабость и бескормицу очень боевыми товарищами и спустя мгновения тоже включились в сражение. Рискуя жизнью, жертвуя собой, они набрасывались на охранников, отбирали оружие, душили их голыми руками.

– Немецкие солдаты, сопротивление бесполезно, сдавайтесь, в случае сдачи в плен гарантирую вам жизнь, – прокричал я громко на немецком.

Какое-то время немцы ещё отстреливались, затем начали сдаваться. Их уцелело чуть больше трёх десятков, большинство охранников были убиты самими пленными, задушены, забиты до смерти. Сами мы потеряли пять десятков погибшими и вдвое больше ранеными.

Среди пленных потери оказались ещё печальнее: почти сотня мёртвых и две сотни «трехсотых ».

Как раз в этот момент снова проявился Бухтеев. С лёгкой раной, перевязанный, бодрый и улыбающийся, с героической рожей он начал толкать речь перед уцелевшими партизанами и пленными, благодаря всех за храбрость и суля невероятные победы в будущем.

Ещё и мою речь украл, сученыш, подумал я про себя, затем подошёл к комиссару и дал ему в челюсть от всей души, а когда тот потянулся рукой к пистолету, выбил ногой оружие, ломая кисть.

– Ты, сукин сын, почему без приказа бой начал? Из-за тебя, тварина, десятки прекрасных людей погибли.

Я с разбегу заехал ему сапогом в солнечное сплетение, затем впечатал носком в челюсть, выбивая зубы.

Бухтеев хрипел и стонал от шока и боли

– Я хотел воодушевить товарищей. – пробулькал он.

– Майор, – ко мне бросился Пылаев, – вы не имеете права…

– Заткнись, комиссар, иначе сейчас рядом ляжешь. – ожег я его бешеным взглядом.

– Комиссар Бухтеев, разумеется, поступил неразумно и подверг опасности своих товарищей, но судить его имеет право только трибунал. – твердо заявил комиссар.

Мой гнев немного приутих.

– Хорошо, Пылаев, будет ему трибунал, – я пнул ещё раз Бухтеева, затем нашёл глазами Иванова, отрядного командира, где этот выродок был назначен комиссаром, – смотри за этим куском дерьма, чтобы никуда не делся. Отвечаешь головой.

Иванов оскалился в злой усмешке:

– Никуда не денется, буду заботиться как о наследнике, товарищ майор. У меня трое отличных бойцов из-за этой курвы полегли.

– Прибытько организуй похороны наших товарищей и погибших пленных. – скомандовал я своему заместителю, а сам обратился к уцелевшим пленным:

– Товарищи, вы проиграли бой и попали в плен, но остались в живых, а война продолжается. Вашим родным и близким там на Востоке по прежнему нужна защита от фашистских орд. Вы голодные, усталые, ослабевшие от войны и бескормицы.

Вам дадут возможность придти в себя, подкормиться, отдохнуть, подлечиться, после чего мы вооружим вас и снова отправим бить врагов нашей страны. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Вопросы есть?

Усатый худой сержант с измождённым лицом сказал сиплым голосом:

– Сейчас бы нам подкормиться, товарищ командир, а не потом, эти твари, – он показал рукой на уцелевших фрицев,– нас голодом не один день морили.

– Сейчас раздадим еду. Машин на всех не хватит, только раненых и ослабевших погрузим, остальных вооружим и выдадим паёк. Вам до Белоруссии пешком топать, и лучше в основном не по дороге, а по бездорожью. – сказал я бывшим пленным. – Зато как придёте на партизанские базы, обещаю всем недельку отдыха.

Народ услышав про долгую пешеходную прогулку, немного притух. Радость от освобождения стала сменяться тревожными мыслями о своём дальнейшем существовании, но к чести большинства освобождённых на их лицах читалась решимость продолжать борьбу. Только у некоторых товарищей оставалось растерянность и смятение.

Уцелевших фрицев заставили среди прочих копать могилы, они мрачно работали лопатами, размышляя не себе ли последнее пристанище готовят, а я распределял среди пленных еду.

Сейчас всем быстро съесть по полбанки на брата и галету из немецких сухпайков и по три банки и несколько галет на каждого на дорогу до Белоруссии. Можно было бы и больше, так как колонне пленных предстояло идти до базы партизан минимум несколько дней по захваченной и довольно хорошо контролируемой немцами территории. Но больший груз ослабевшие пленные на себе просто не потянут.

Переодеть всех пленных в немецкие мундиры, к сожалению, возможностей у нас не было, зато вооружения благодаря комиссару Бухтееву, штопанному гандону, имелось достаточно чтобы вооружить каждого второго пленного если не винтовкой, то хотя бы гранатой.

Возникла проблема что делать с уцелевшими немцами. Если отпускать их здесь и сейчас с ранениями в руку то они слишком быстро попадут к своим и расскажут о побеге военнопленных. И за ними пойдёт погоня гораздо быстрее чем хотелось бы.

Для принятия тяжёлого решения я расспросил освобождённых про их бывших охранников, а затем с лёгким сердцем приказал расстрелять большинство из них, кинуть в придорожную канаву и засыпать валежником. На почти каждом из уцелевших фрицев были убитые раненые или ослабевшие красноармейцы. Не были бы тварями, остались бы в живых.

Только четверо из охранников по словам бывших военнопленных проявляли сочувствие к ослабевшим красноармейцам и даже пытались подкармливать их из собственных пайков.

Гуманистов я приказал оставить в живых, взять с собой на машинах до партизанских баз, после чего спустя недельку, если уцелеют, отпустить восвояси. Кроме того, пришлось также взять до Белоруссии сдавшихся в плен охранников базы. Этих тоже пока не за что было расстреливать.

Свое слово нужно было держать хотя бы в отношении нормальных немцев. Озвереть мы не имели права, пусть даже вокруг и крайне жестокое время.

– Пылаев, – крикнул я комиссару, – возглавишь товарищей и доведёшь их до нашей базы. Заодно приободришь бывших пленных по дороге. Прибытько, выдели комиссару десяток опытных бойцов, которые помогут дойти до цели, не потерявшись по пути.

Кто-то мог бы сказать что я сам должен был возглавить колонну освобождённых и помочь им добраться до базы. Но вокруг нас бушевала война и возможности целых несколько дней нянчиться с военнопленными у меня не было. Неподалёку, согласно трофейной карте в нескольких часах езды находился ещё один вражеский аэродром, который работал как раз на группу армий Север, рвавшихся к Ленинграду.

Если его разгромить, самолёты сжечь, а асов Люфтваффе пустить червям на корм, то нажим фрицев на колыбель революции неизбежно ослабнет. Значит и блокаду можно будет хоть немного, но оттянуть, чтобы суметь как можно больше вывести гражданских из осаждённого города. Только как бы намекнуть товарищу Сталину и прочим нашим вождям о необходимости как можно скорее вывезти иждивенцев из колыбели революции?

Здесь в нынешнее время не верят пророкам и провидцам. И может быть правильно делают, что не верят.

– Вы в самом деле видели голод в Ленинграде? – тихо спросил у меня подошедший поближе Пылаев.

– Да, и сгоревший Рейхстаг тоже. – напомнил я на всякий случай, чтобы не пополнить список трусов и паникеров.

– А на сколько верны ваши эти видения? – комиссар хоть и верил, но всё-таки сомневался.

– Пока не подводили. – я спокойно пожал плечами.

– Может быть стоит попросить наше руководство вывезти женщин и детей из Ленинграда? – предложил Пылаев.

– Было бы неплохо, только не знаю под каким соусом попросить, чтобы не сочли городским сумасшедшим. Доказательств то у меня нет. – я сердито махнул рукой.

– Это это действительно проблема, – хмыкнул комиссар. – Может быть сослаться на агентурные данные?

– Предлагаете обманывать товарищей в Москве? – восхитился я. – Вас действительно не зря к нам отправили.

– У христиан есть понятие: ложь во спасение. Не вижу ничего плохого в том чтобы из города было вывезено дополнительное количество иждивенцев. Если ваши прогнозы оправдаются, то массовую гибель населения от голода сложно будет оправдать. Даже если Ленинград и не попадёт в блокаду, как вы предсказываете, то все равно он уже недалеко от фронта, и его постоянно бомбят немецкие самолёты. В любом случае гражданских оттуда нужно срочно вывозить. – стал рассуждать комиссар. – Отправлю радиограмму в Центр, что по оперативным данным фрицы планируют взять Ленинград в блокаду и уморить защитников и жителей голодом.

Пусть руководство подумает над этой информацией. Хуже не будет.

Тут с ним сложно было не согласиться.

Глава 21

Пламя – Центру.

По полученным от пленных данным Первый сообщает о планах немцев окружить Ленинград, установить блокаду и заставить его защитников и население умереть с голоду.

Первый просит Центр организовать вывоз гражданских и иждивенцев из города. Пламя.

24 августа 19.30

Немецкий аэродром был очень сильно укреплён и имел охрану численностью минимум в две роты. Вокруг стояли деревянные столбы с протянутой между ними колючей проволокой в четыре ряда. Кроме нескольких пулеметных вышек и десятка зенитных орудий по периметру располагались три броневика и два танка Т3.

Учитывая, что мы отправили часть бойцов охранять продуктовый конвой, а часть выделили на сопровождение освобождённых из плена солдат, а ещё погибших и раненых ( огромное спасибо комиссару Бухтееву), то с оставшимися полутора сотнями партизан такую цель брать штурмом было крайне рискованно.

Со мной из биноклей рассматривали аэродром сержанты Черкашин, Александров и Пушкин. Первый был из моего отряда, а двух других вместе с людьми, я одолжил до конца операции у командиров соседних партизанских отрядов.

К сожалению, мой командир отделения сержант Иванов погиб при освобождении пленных ( не путаем с другим Ивановым, командиром отдельного партизанского отряда), а заместитель Прибытько уехал на базу с продуктами, как с наиболее важным фактором грядущего выживания партизан, учитывая будущую продовольственную блокаду фрицев. Других лиц командного состава у меня не было.

– Что скажете, товарищи? – спросил я командиров подразделений.

Те какое-то время молчали, чесали затылки, смотрели в бинокль, затем высказали мнение, которое в принципе я поддержал:

– Тут, товарищ майор, для нашего нынешнего отряда всё очень печально. Врагов больше по численности, плюс броневики и танки. Они настороже и в обороне. Убиться о аэродром мы можем, а вот захватить его и разрушить вряд ли. Даже если нападём неожиданно и ночью.

– Согласен полностью, товарищи, но есть важный нюанс: с этого аэродрома враг бомбит Ленинград и позиции Северного и Северо-Западного фронтов. Каждый день эти летучие сволочи безнаказанно уничтожают тысячи наших солдат и мирных граждан. Надо бы придумать как закрыть аэродром на ремонт, желательно надолго, и при этом не положить здесь всех наших партизан. – высказался я.

Сержанты впали в глубокую задумчивость.

– У нас есть миномёты и запас мин. – Высказался Пушкин, молодой и слегка смуглый и курчавый, возможно даже один из потомков или дальних родственников поэта. – Можно самолёты раздолбить с безопасного расстояния. Так чтобы не переть на вражеские пулемёты и бронетехнику.

– Но как только мы начнём долбать самолёты, враг бросит на нас броневики и танки, – возразил Черкашин, сорвавший и задумчиво покусывающий травинку. Вид у него был боевой и бравый, хоть сейчас на агитационный плакат, а учитывая немецкую форму и белокурую внешность, можно даже производства доктора Геббельса. – А танки нам нечем будет останавливать, разве что минометами. Размажут нас.

– У нас есть обычные мины, в том числе противотанковые, – напомнил я сержантам.

– Боюсь что фрицы не дадут нам их установить посреди белого дня. – сказал Черкашин с сарказмом.

– Днём разумеется не дадут, а вот ночью вполне. – сказал я с усмешкой. – Поставим пол сотни штук перед нашей позицией. А утром угостим немцев минометным обстрелом, подождём пока техника фрицев взорвётся на минном поле и быстренько свалим.

Никто не возражал против подобного плана.

Мы отъехали подальше от аэродрома чтобы не светиться раньше времени, а ближе к закату вернулись обустраивать позицию и минировать подходы.

Ночью немцы включили на вышках прожекторы и старательно светили вокруг в поисках возможных диверсантов. В таких условиях саперам с установкой мин работать было нелегко, но они справились, установив необходимое количество мин и не попав под прожектора фрицев.

А на утро после плотного завтрака с трофейной берлинской тушёнкой с кофе и с шоколадом наши минометчики начали обстрел немецкого аэродрома. В бинокль было отлично видно как среди мессершмитов, фокке-вульфов и хенкелей стали взрываться мины, нанося серьезные повреждения отличным летающим машинам немецкого производства.

Фрицы на наш обстрел отреагировали, к сожалению, практически мгновенно: с вышек полетели пулемётные очереди, взревела сирена, бронетранспортёры и танки под прикрытием пехоты шустро двинулись в нашу сторону.

Мы ответили пулемётным и ружейным огнём, стараясь заставить замолчать пулемётные вышки и срезать немецкую пехоту.

Метров за 200 до нашей позиции начиналось минное поле. И первым среди немецкой бронетехники на мине подорвался средний танк Т3, он неловко подпрыгнул от взрыва и задымился. Из него ловко выскочил танкист, тут же получил пулю от какого-то нашего Ворошиловского стрелка и мертвой амёбой растёкся на земле.

Затем на минах рванул бронеавтомобиль, СД.КВЗ 221, а может быть и 222ой, уцелевшая техника немцев приостановила движение вперёд и стала пятиться назад, стреляя по нам из всех стволов.

Всё-таки немцы не дураки переть по минному полю. Это советские командиры готовы положить всех своих бойцов, но выполнить приказ, даже самый дебильный, а фрицевские по уставу должны проявлять разумную инициативу, думать головой, так чтобы и цели достигнуть, и подчиненных не израсходовать. Ихние бабы все-таки хуже рожают, чем русские.

– Товарищ майор, мины всё, – доложил мне командир наших миномётчиков, сержант Яблочков.

– Значит и нам пора делать ноги, – решил я. – Отходим, я остаюсь прикрывать на пулемёте.

– Давайте лучше я останусь, товарищ командир, – смущённо предложил наш главный минометчик. – Вы для отряда нужнее.

– Отставить, Яблочков, я везучий, выпутаюсь. – сказал я решительно. – А ты здесь ляжешь и зачем нам это надо?

"Он прав, разумный, каждая твоя жизнь важнее чем жизнь простого солдата. – донеслась до меня мысль помощника архитекторов реальности.

«Даже если так, но сегодня, здесь и сейчас, я не хочу чтобы умирали мои люди вместо меня», – подумал я в ответ и пошёл к пулемёту.

– Петров, – сказал я пулемётчику, – отступаем, я остаюсь прикрывать отряд.

Тот посмотрел на меня скептически:

– Так точно, товарищ командир отступаем, только прикрывать отряд остаюсь я, как пулемётчик, а не вы. Вы очень плохо стреляете из пулемёта, хотя как командиру вам цены нет.

Я ошеломлённо уставился на Петрова. Вот значит как. Даже обидно.

Тот сердито усмехнулся:

– Выполняйте собственный приказ, товарищ майор. Не задерживайте других партизан.

– Постарайся не геройствовать и выжить, Петров, – я хлопнул его по плечу и побежал за отступающими бойцами.

– Не могу обещать выжить, товарищ майор, но постараюсь задать фашистским тварям. – крикнул он мне вслед.

Несмотря на короткий бой, мы успели потерять четырёх убитыми и семерых ранеными. Всё-таки немцы стреляли тоже не холостыми патронами. Всех этих партизан тащили на руках их товарищи, кого-то в полевой госпиталь, кого-то для дальнейших достойных похорон.

Нужно было спешить, потому что оставшиеся целыми танк и броневики, хоть и не рисковали приближаться, но продолжали стрелять, как и немецкие пулеметчики с вышек.

Пули свистели в опасной близости, снаряды рвались, грозя убить или покалечить других наших бойцов.

Вот один взорвался рядом с красноармейцами Сурковым и Глазьевым, тащившими погибшего товарища, и опрокинул их взрывной волной на землю. Сурков после взрыва встал как ни в чем не бывало, а вот Глазьеву не повезло – поймал несколько осколков снаряда.

– Хватай Глазьева, – крикнул я Суркову, подбегая вплотную.

– А как же Егоров? – ошарашено хлопал он глазами.

– Он уже мёртв, ему не помочь, а Глазьев ещё живой.

И мы потащили раненого товарища к машинам.

Прости, товарищ Егоров, что не будет тебе достойного погребения, но, обещаю, что отправлю в Москву представление на тебя на награждение орденом посмертно. Вечная тебе память, был ты справным партизаном, труса не праздновал, товарищей не подводил.

За нашими спинами несколько минут стрекотал пулемёт, выигрывая нам время и жизнь.

Когда мы добежали до машин и были готовы поехать пулеметная стрельба резко прервалась. Очевидно, что оставшийся нас прикрывать пулемётчик или погиб или перезаряжает ленту. Так как стрельба вскоре не возобновилась, то скорее всего первый печальный вариант. Вечная память тебе красноармеец Петров. На тебя тоже отправим представление.

Когда спустя несколько часов поездки мы остановились на обочине для санитарных нужд, я заметил, что мои партизаны как-то слишком не веселы, унылы и потеряли уверенность в себе, как будто мы понесли тяжелое поражение. Надо было срочно разогнать это уныние. Я подозвал всех поближе и толкнул речь.

– Товарищи, хочу вас поблагодарить за очень важный результативный бой. Пусть мы не смогли разгромить охрану и захватить аэродром, но тем не менее сумели нанести врагу очень большой ущерб. Я сам видел в бинокль, что как минимум сорок самолётов были уничтожены или сильно повреждены. Кроме того, мы подорвали танк и бронетранспортёр, убили или ранили почти тридцать фрицев из охраны. А наши потери хоть и горькие, но на порядок меньше. Так что это однозначно победа, товарищи, пусть и не такая явная и полная как всем хотелось бы.

Лица партизан посветлели.

Мои слова они восприняли и сделали правильные выводы, снова обрели уверенность в собственных силах. Партизан, как воин действующий в тылу врага, должен обладать куражом, смелостью, уверенностью, даже наглостью, чтобы побеждать, чтобы бить врага, чтобы ему сопутствовала удача.

Мы сели на машины и поехали к базе. По пути снесли вражеский блокпост с десятком фрицев. Странно, что они до сих пор так близко их ставят от наших лесов. Совсем людей не жалеют фашисты.

24 августа 22.30

Иосиф Виссарионович, находясь в одиночестве, задумчиво раскуривал трубку над картой в своём кабинете в Кремле.

Положение складывалось сложное, но всё-таки не такое катастрофическое как в самом начале войны.

Центр, посыпавшийся из-за некомпетентности Павлова, благодаря активности партизан, немного стабилизировался. Немцы, испытывая нехватку припасов, уже не могли действовать быстро и маневренно, а потому советские войска не запаздывали с активной обороной и контрударами. Некоторые наносились даже вполне успешно.

На юге ситуация была ещё лучше чем в центре. Здесь сработал принцип: не было счастья, да несчастье помогло. До начала войны именно на Украине советское правительство сосредоточило свои самые боеспособные части, полагая, что основной целью войны у Германии будет захват черноземных земель юга СССР. Поэтому не самым лучшим и многочисленным войскам Рейха противостояли мощные хорошо вооружённые подразделения Красной армии.

Гораздо хуже обстояли дела на севере. Из-за предательства и вооружённых мятежей прибалтийских частей Северный и Северо-западные фронты имели большие потери и отступили гораздо глубже внутрь страны чем остальные советские войска. Им срочно требовались подкрепления, оставалось решить откуда и сколько взять и куда именно перевести.

Раздался телефонный звонок. Это был секретарь:

– Товарищ Сталин, к вам на приём товарищ Берия просится.

– Пускайте Лаврентия и принесите нам два кофе, товарищ Поскребышев. – велел вождь.

– И Арарат? – осторожно уточнил секретарь.

– И коньяк тоже можно. – по секундному размышлению разрешил вождь.

Берия вошёл, поздоровался и протянул Иосифу Виссарионовичу радиограмму.

Товарищ Сталин, пока Лаврентий пил кофе и хрустел печенюшкой, не торопясь прочёл напечатанный на листе текст, затем спросил:

– Лаврэнтий, ты зачем мне этот рэбус принёс? Думаешь, что у меня не хватает занимательного чтива? Что за пламя, кто такой пэрвый? – впрочем в голосе вождя не было недовольства, скорее наоборот присутствовало доброжелательное любопытство. Лаврентий был очень полезным соратником и крайне редко отнимал его время и внимание какой-либо ерундой. Вернее, никогда не отнимал. По крайней мере Сталин не мог припомнить такого случая, а память у вождя была на зависть многим.

– Пламя, Коба, это псевдоним комиссара Пламенева, которого мы забросили партизану Пухову. Первый это сам Пухов, ну он же первый партизан, поэтому… – стал объяснять Берия.

– Я понял, Лаврэнтий. А зачем мы вообще Пухову этого комиссара направили? Вместо оружия и патронов? – искренне удивился вождь. – Думаешь ему в окружении врагов сейчас нужнее митинги и лекции чем мины и тушенка?

Берия немного смутился:

– Во избежание махновщины и бонапартизма, Коба.

– Ну ладно, послали и послали, молодцы, – не стал заострять внимание на этом моменте Сталин, – значит этот Пламенев и Пухов докладывают о возможном окружении Ленинграда? – он затянулся трубкой, подошёл к карте и задумчиво посмотрел на неё:

– А ведь в самом деле, существует такой риск. Ленинград изначально закладывали как город-крепость. Здэсь присутствует Петропавловская крепость, форты, много рек и каналов, дворцы и особняки знати, которые легко превращаются в хорошо укрепленные ДОТы. К тому же город очень красивый, бывшая имперская столица, Гитлер вероятно хочет получить его в максимальной сохранности. Есть рациональное зерно в этом сообщении. К тому же, пока Пухов нас не подводил, а наоборот выручал. Что думаешь, Лаврэнтий?

– Нужно вывозить гражданских из города, Коба, как можно скорее. – сказал Берия, протирая свои очки салфеткой. – Если действительно получим окружение, то в Ленинграде будет дикий голод.

– А куда прикажешь вывезти почти два миллиона народу? – спросил товарищ Сталин с горечью. – В чистое поле?

– Найдем где разместить, Коба, наши советские люди помогут, примут сограждан, потеснятся. Меня здесь другое беспокоит. Давай рассмотрим самый скверный вариант: кого-то мы успеем вывезти, кого-то нет, начинается блокада, голод. Мы ведь город сдавать без боя не будем?

– Ни в коем случае, Лаврэнтий. Нэ имеем права. Пока город Ленина стоит и сражается, у нас, у всего нашего советского народа есть надежда на победу в войне. – сказал вождь жёстко. – Если немцы возьмут Ленинград, то это плохо отразится на боевом духе красноармейцев и рабочих в тылу. У многих опустятся руки.

– Значит помимо вывоза иждивенцев, нужно будет организовать в Ленинграде запас продовольствия для военных и рабочих оборонных заводов, которые не успеем эвакуировать. – предложил Берия.

– Если бы были у нас эти запасы продовольствия в должном объёме, – безрадостно усмехнулся Сталин. – Но ты прав, вывозим кого успеем, обратно везём подкрепления и некую часть стратегического продовольственного резерва. Тем более что британцы готовы нам помочь продовольствием и техникой.

– Они хотят помочь и верят в нашу победу? – Берия настолько удивился, что едва не уронил очки.

– Нэт, конечно, просто они боятся слишком быстрой победы Гитлера и готовы помогать хоть чертям если это хоть как-то ослабит фашистов. Нам они будут помогать, пока мы воюем. До последнего русского. – в словах вождя сквозила горечь.– Попросим их несколько транспортов с продуктами привезти сразу в Ленинград.