Текст книги "41ый год. 2 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

У партизан нет налаженного канала продовольствия – поэтому они едят всегда впроголодь. Даже если есть некий запас еды, то интендант и отец-командир трясутся над ним как курица над яйцом. А вдруг в ближайшее время захватить продукты у противника или сменять на что-нибудь полезное у крестьян не получится и придётся голодать?

А если нет боевых заданий, то партизанам приходится очень много работать на обустройстве своей базы.

И тут речь идёт не только о строительстве изб или землянок на зиму, до этого времени года нужно ещё дожить.

Гораздо важнее и срочнее насытить близлежащие территории ловушками, обложиться минами, так чтобы ни одна сволочь не могла добраться до партизанской базы, не понеся невосполнимые потери.

Но сейчас перед рейдом на Минск повары по распоряжению командиров готовят еды досыта, без проблем докладывают добавку, да ещё и щедро раздают с собой сухари и галеты в качестве сухпайков, поэтому партизаны блаженствуют.

Свежий густой суп из тушенки со свежими грибами и молодой картошкой очень вкусный. Грибы партизаны сами собирали, а картошку Прибытько опять же обменял у крестьян на военную советскую амуницию.

Чтобы избежать последующих обвинений в разбазаривании социалистической собственности мы с ним придумали следующий финт: за полученное продовольствие крестьянам выдавали расписки, а в качестве залога предоставляли имущество с правом пользования.

После войны советская власть может заплатить за продукты по распискам и получить сильно б/у имущество обратно. Если захочет, конечно.

Самое интересное, что Москва чуть позже одобрила и санкционировала подобный вариант отношений с населением для всех партизанских отрядов для сохранения лояльности к советской власти.

Благодаря чему мы можем сейчас кушать супчик с немецкой тушёнкой, молодой картошкой, лучком, укропом, петрушкой, наслаждаться свежими витаминами.

После завтрака наш объединённый с Прибытько отряд выдвинулся в сторону Минска.

По пути в заранее согласованных точках пространства и времени мы соединялись с другими партизанскими отрядами, постепенно превращаясь в грозную силу, способную смести почти любого противника.

Только вот неожиданно для противника вместо самой столицы Белоруссии мы нахлынули мощной атакующей волной на аэродром, откуда немцы незадолго до этого перевели две сотни человек охраны для укрепления Минского гарнизона.

Партизанский отряд Иванова даже выставил три танка КВ1, случайно обнаруженных на тихой поляне, где их бросили с полным боекомплектом героические советские танкисты, не ожидавшие такого катастрофического начала войны и решившие, вместо того чтобы отдать долг родине, тупо разбежаться.

Хорошо ещё что среди партизан Иванова нашлись бывшие танкисты, умевшие водить этих больших бронированных носорогов, а то достались бы они фрицам в качестве драгоценных трофеев.

Танки атаковали аэродром в первой волне.

76 миллиметровые снаряды разносили немецкие самолёты вдребезги, а пулемёты косили всякого ганса пытавшегося подобраться с противотанковой гранатой.

Кроме того, танки очень надёжно страховали партизаны, отсекавшие от бронированных машин любых камикадзе меткими очередями.

Немцы отбивались отчаянно, все-таки и численностью и оружием они не были обижены, только вот наше преимущество было многократным.

Спустя полчаса на аэродроме горело и пылало всё что только могло гореть и пылать в принципе.

К сожалению, у нас не было достаточно много времени на артподготовку и уничтожение вражеских огневых точек с помощью меткого обстрела с безопасного расстояния.

Нам нужно было срочно захватить и зачистить аэродром, и успеть организовать здесь более-менее нормальную оборону прежде чем немцы из Минска пришлют подкрепление.

Поэтому наши потери сегодня были на уровне обычного атакующего воинского подразделения, то есть, к сожалению, очень большие для обычных операций партизан.

Я бежал в числе первых.

Среди партизан командиры не прятались в тылу, да и мое бессмертие давало возможность сохранить жизни товарищей.

Я стрелял из мп 38 в противника, враг стрелял в меня, но мимо, попадая в моих товарищей.

В этот момент я страстно просил окружающую меня вселенную чтобы одна из пуль прервала мою текущую жизнь и позволила возродиться рядом с одной из критически важных точек немецкой обороны.

Наконец, мне повезло погибнуть, я возродился рядом с зенитным пулемётом, который косил наступающих партизан как траву, не давая ворваться на аэродром.

Пара метких очередей, и грозное оружие поменяло хозяина.

Я развернул зенитный пулемёт сначала в сторону одной ещё «живой» немецкой огневой точки, затем в сторону другой… потом прошёлся по нескольким замеченным мной группам фрицев.

Так я стрелял несколько минут, пока какой-то меткий немец не воткнул в меня несколько пуль, прервав текущую жизнь, зато я смог при возрождении оказаться возле зенитной пушки, которую её обслуга как раз нацеливала на наши КВ-1.

Кинул гранаты чтобы зачистить зенитчиков, длинной очередью выкосил их соседей,и спустя мгновение запал сражаться у немцев окончательно потух.

И они стали сдаваться в плен.

Сначала по одиночке, потом группами, а позже все фрицы на аэродроме прекратили сопротивление.

Прибытько звучным голосом приказал начать работу по тушению пожаров, привлекать к этому пленных немцев.

Другие партизанские командиры вторили ему.

По плану нас оставалось чуть меньше часа чтобы привести в порядок защитные укрепления аэродрома, пока подкрепления Минского гарнизона раскачаются и приедут по нашу душу.

Партизаны во время работы не ходили, и даже не бегали, а летали.

За неполный час мы успели потушить пожар, перенаправить пулемётные точки, переставить зенитные орудия, создать баррикады, разломать вдребезги без возможности восстановления уцелевшие в бою немецкие самолёты.

Даже если следующих намеченных целей в Минске мы не сможем достигнуть, то уничтожение крупного аэродрома уже оправдает наши сегодняшние существенные потери.

Потому что с этого аэродрома немцы не только тревожили нас, партизан, но и делали постоянные налёты на советские позиции в пределах действия всей группы армий Центр.

Глава 16

19 августа 41 года 3.30

Немцы появились несколько позднее чем мы ожидали.

Видимо довольно долго не могли поверить, что мы не собираемся лезть как лоси во время гона на мощные минские укрепления, а неожиданно сменили цель атаки и разгромили их аэродром.

Поэтому сначала командование фрицев отправило к нам довольно небольшую группу в разведку боем.

Первую их вылазку мы отбили без труда, рассеяв пару рот противника мощным огнем зенитных пулемётов, благо запасов боеприпасов у фрицев на аэродроме было предостаточно, а оставлять их противнику мы не собирались, так как с собой забрать и потом таскать по лесу все эти трофеи было нереально. Поэтому приказ был зенитные патроны не жалеть.

Пока выдалась передышка, я крикнул команду на быстрый перекус и продолжение работ по превращению аэродрома и окрестностей в крепость, о которую противник должен будет обломать зубы.

Партизаны изготавливали из срубленных накануне в лесу брёвен доты, копали окопы, создавали из подручных материалов баррикады и защиту от пуль и осколков.

Фрицы снова нас потревожили только спустя пару часов.

Ко второй атаке немцы подошли более основательно: пустили с десяток танков т3 и т2 и около двух тысяч человек пехоты с легкой артиллерией.

Однако, у нас было в загашнике три КВ1, которых геймеры будущего прозвали «квасами», и сейчас в 41 ом году они были на полях сражений такими же ультимативными убийцами танков, как королевские тигры в начале 45 ого года. Жаль у нашего военного руководства не хватило времени и мозгов чтобы распорядиться ими как следует в начале войны.

Кроме того наши артиллеристы перенаправили зенитные орудия на поражение танков и пехоты.

Я, прячась от немецких пуль за конструкцией из толстых бревен, стрелял в редкую атакующую цепь фрицев из трофейной винтовки Маузер. Расстояние для пистолета– пулемёта и прицельной стрельбы слишком далекое, но по закону больших чисел какая-нибудь пуля, да найдёт по пути вражину. Тем более что на складе аэродрома мы нашли целую кучу винтовок и патронных коробок к ним калибром 7,92 мм.

Потеряв пять танков и пару сотен солдат, немцы опять откатились назад. Наши потери были гораздо меньше, но как минимум трем десяткам партизан не повезло.

Кого-то санитары перевязали и организовали отправку в партизанский госпиталь, а у кого-то забирали медальон для последующей отправки похоронки домой.

Сейчас благодаря связи с Большой землёй можно было подать информацию про партизан чтобы их родным и близким в тылу оформить нормальный продатестат и не дать помереть с голоду в сложное военное время.

Еще через пару часов немцы предприняли новую атаку.

На этот раз сменив тактику,

они подтянули несколько десятков миномётов и стали утюжить наши позиции, стараясь подавить огневые точки и доты.

Мы как могли отвечали из зенитных орудий, пулеметов, танки КВ-1 отгоняли минометчиков меткими пулеметными и осколочными выстрелами, но их запасы уже показали дно.

Сложилась во многом патовая ситуация.

Немцы не спешили убиваться о нашу оборону, стремясь разрушить её с безопасного расстояния с помощью минометов и артиллерии.

Мы убивали излишне резвых минометчиков и артиллеристов, но тоже несли значительные потери.

Мины, нет-нет, но попадали в цель, несмотря на защиту дотов и баррикад, и тогда очередной партизан отдавал Богу душу или получал ранения.

Иногда очень тяжёлые, и тогда над захваченным нами аэродромом раздаются громкие выматывающие нервы крики и стоны наших товарищей.

Хорошо ещё что санитарные команды не дремлют, и шустро относят раненых назад к грузовикам, которые отвозят их в партизанский полевой госпиталь.

Наличие раненых, которых невозможно убрать из под огня и перенести в тыл очень сильно деморализует бойцов. Хорошо что у нас была такая возможность.

Время шло и я окончательно понял, что план выманить гарнизон Минска за пределы города и разбить его в бою с помощью ударов засадных полков провалился.

Фрицы, наученные горьким опытом борьбы с партизанами, категорически не хотели лезть в нашу ловушку.

Долгая позиционная перестрелка больше играла на руку немцам, потому что они могли постоянно подтягивать и резервы и восполнять запасы боеприпасов.

Следовало пока не поздно сматывать удочки.

Я созвал совещание командиров.

– Товарищи, кажется, наш план по захвату Минска идёт по известному маршруту. – сказал когда все собрались за большим металлическим ангаром, чтобы укрыться от минометных осколков.

Как ни странно лидеры партизан почему-то заулыбались, хотя вроде бы ситуация к веселью не сильно располагала.

– Извините, товарищ майор, мы не с дури лыбимся. Просто когда вы план на штурм аэродрома, а потом Минска нарисовали, мы с товарищами прикинули, что вторую часть мы сможем выполнить только при невероятном везении. Если фрицы очень сильно затупят. – сказал Иванов со сконфуженным видом.

– А мне почему не сказали? – выругался я.

– План захвата аэродрома был вполне себе нормальный, рабочий, к тому же вы невероятно везучий, товарищ майор, вдруг немцы действительно совершили бы ошибку. – пожал плечами Иванов. – К сожалению, не повезло. Поэтому считаю, что нужно собирать трофеи и понемногу отходить, а то что нельзя с собой прихватить, поломать так чтобы фрицы ещё долго не могли починить. И надо бы поторопиться с отходом, пока немцы не начали нас окружать. Гораздо больше людей положим, когда будем идти на прорыв.

– А как же наши пленные в минском концлагере? – спросил я растерянно.

– Мы и так думали, и этак прикидывали, товарищ майор.– Иванов сделал расстроенный вид и развёл руками.– Практически без шансов. Только если почти всех имеющихся в Белоруссии партизан положить, и то вряд ли получится их выручить. Все таки фрицы наготове.

– Значит большую часть из них после сегодняшнего боя расстреляют. – сказал я с похоронным видом.

Иванов пожал плечами:

– На войне как на войне, товарищ майор, никто не живёт вечно. У нас крайне мало шансов их освободить. Фрицы приготовили нам ловушку.

От осознания собственного бессилия я стиснул челюсти настолько сильно, что у меня закрошились зубы.

Я ещё раз выругался, затем у меня появилась идея.

Я приказал подвести ко мне пленных немцев и двинул им следующую речь:

– Солдаты, мы отпустим вас, сделав аккуратное ранение в руку и перевязав. Однако, к сожалению, ваше руководство решило начать расстреливать советских военопленных за атаки партизан. Это противоречит всевозможным конвенциям, правилам чести и нормам ведения войны.

Передайте вашим командирам наше послание: за каждого расстрелянного пленного мы будем уничтожать по десять немецких солдат или тех советских граждан кто работает на оккупационную власть.

Мы предлагаем отменить бесчеловечный бесчестный приказ или все кто будут участвовать в расстреле военнопленных рано или поздно будут уничтожены.

Посмотрел на немцев, чтобы убедиться что они поняли, и добавил:

– Если будут расстреляны наши пленные, в следующий раз вас ждёт не лёгкое ранение, а виселица. Донесите это послание до вашего руководства и ваших камрадов.

По моему знаку партизаны стали дырявить выстрелами руки немцев и тут же перевязывать раны бинтами.

Партизанские отряды стали собирать трофеи и постепенно отходить от аэродрома к лесным дорогам и тропинками.

С собой партизаны собирали зенитные пулемёты и лёгкие пушки и боеприпасы к ним, а тяжёлые орудия, с которыми тяжело передвигаться где-то помимо хороших шоссейных дорог приводили в негодность, ломали так чтобы фрицы не смогли починить.

Кроме того, партизаны забирали с собой раненых и даже убитых, благо оставалось время на их транспортировку для последующего погребения.

На их месте я бы взял с собой побольше боеприпасов, бензина и продуктов, но приказывать бросать погибших товарищей партизанам других отрядов я не могу, не в этой ситуации.

Даже своим бойцам не могу.

Гибель товарищей в бою сильно действует на боевой дух солдат, но нет ничего хуже чем бежать от врага сломя голову, бросая своих мёртвых друзей и раненых сослуживцев.

Тогда есть большой риск потерять боевой дух и боеспособность отряда в целом при сохранении жизней людей. Только вот они перестают быть солдатами, бойцами, превращаются в толпу потерявших волю и стойкость гражданских, думающих только о спасении своей жизни.

Почему-то большинство партизан пугает не сам риск гибели, к этому на войне постепенно все привыкли.

Больше всего партизан пугает вероятность погибнуть там где товарищи не смогут потом похоронить тебя по человечески.

Постепенно на аэродроме почти не остаётся партизан.

Только те кто сидит на зенитных пулемётах и орудиях, оставленных прикрыть отступление.

– Пора и нам, товарищ майор, – говорит мне Прибытько. – Вроде бы мы все что смогли собрали.

Действительно, большая часть нашего объединённого отряда уже успела погрузиться на трофейные машины и укатить в сторону нашей базы.

Можно было бы остаться на аэродроме, сменив за пулеметом одного из партизан, чтобы одной своей жизнью купить у этого мира его жизнь, но Помощник администраторов реальности предостерег меня от этого шага:

– Не нужно слишком сильно светить свои способности, разумный. В этот раз вам лучше отыграть роль нормального командира партизанского отряда. Незачем изображать из себя супермена. Вы и так слишком сильно показываете свои отличия от нормы аборигенам. К тому же менять свою жизнь на жизнь всего лишь одного обычного бойца нецелесообразно. Лучше оставить ее на дальнейшие сражения где ваша гибель и способность возрождаться в критически важной точке поля боя сбережёт десятки жизней ваших товарищей.

Я решил не спорить, но перед отъездом приказал отправить пленных раненых в руку фрицев в сторону немецких позиций.

Там их замечают не сразу, даже сначала выпускают несколько метких очередей, принимая за партизан, затем у немцев раздаётся громкая истошная команда: Стой, не стрелять, свои.

Пока уцелевшие под дружественным огнем пленные немцы добираются на своих позиций, мы за их спинами как за живым щитом успеваем поджечь заранее приготовленные бочки с бензином и покинуть аэродром.

Фрицам достаются лишь горящие развалины, где каждую секунду могут рвануть те боеприпасы, которые не влезли в наши грузовики.

Глава 17

20 августа 41 года 10.30

Следующий день мы целиком посвятили отдыху.

Партизаны были измотаны боем, но ещё больше тряской на грузовиках по не шибко хорошим дорогам Белорусской ССР.

Да и мне с Прибытько тоже нужно было отдохнуть и подумать о следующих целях нашей партизанской деятельности.

На утро нас ждал густой наваристый суп из трофейной немецкой тушёнки (Поликарпенко, интендант нашего объединенного отряда отыскал на аэродроме и набил целый грузовик ящиками с этим ценным и вкусным продуктом).

И теперь мы наслаждались содержимым из светло-коричневых банок с орлом и надписью Берлин по немецки.

Нам с Прибытько как командному составу полагалась привелегия в виде дрянного кофе со сгущеным молоком и плитка шоколада.

Поликарпенко даже себе любимому жалел эти продукты, обосновывая необходимость отцам-командирам думать за всех остальных партизан.

Только если попадалось в виде трофеев очень много кофе или шоколада, лишь тогда эти продукты попадали на стол простых партизан.

После сытного завтрака народ устроил себе постирушки.

Сначала помылись в ближайшем ручье, потом, используя трофейное немецкое мыло, очищали густо пропитанную грязью, потом, пылью одежду.

– Надо будет к зиме баньку срубить. – глядя на личный состав прикинул Прибытько. – Или даже не дожидаясь зимы, в сентябре где-то. И гонять народ пару раз в неделю, чтобы вшей не разводить.

В честь удачного рейда на аэродром по моему приказу Поликарпенко выдал по сто грамм трофейного шнапса.

Выпить за победу и помянуть погибших товарищей.

Народ сытый и слегка пьяный окончательно расслабился, повеселел и стал рассуждать о том чем можно будет заняться после окончания войны.

Кто-то надеялся вернуться к жене, детям, закончив службу, кто-то наоборот хотел продолжить военную карьеру, защищать родину, чтобы ни одна скотина даже не смела смотреть на СССР.

Кто-то мечтал вернуться к невесте, девушке с очень большими достоинствами, кто-то думал о высшем образовании, потому что в родном колхозе не было агронома, и урожаи оставляли желать лучшего.

Почти все партизаны были уверены, что война закончится быстро, за полгода, максимум год, нужно только собраться с силами, поднатужиться, врезать как следует, и вражина шустро побежит обратно в Берлин, теряя тапки.

То что конфликт окажется невероятно долгим, кровавым, разрушительным, никто не мог даже и подумать.

Несмотря на жестокие поражения первых месяцев войны партизаны все ещё верили в то что " от тайги до британских морей красная армия всех сильней ".

– А вы, товарищ майор, чем бы хотели заняться после войны? – спросил меня Прибытько с интересом.

Другие партизаны тоже посмотрели на меня, прервав свои разговоры.

– Я бы в колхоз поехал, хлеб выращивать, или в пекарню устроился пекарем, булки выпекать. – сказал я неожиданно. – Очень сильно хочется перестать убивать людей, пусть даже фашистов, и заняться чем-то мирным, радовать родных и близких, друзей и знакомых, да и просто посторонних.

Женился бы наконец на хорошей девушке, родил и воспитал пятерых детей.

Можно больше или меньше, но главное чтобы они выросли достойными людьми.

Партизаны встретили мои слова одобрительным гулом.

– Поликарпенко, выдай парням ещё по 100 грамм, – велел я, глядя на бойцов. – Выпить за победу и помянуть ещё раз погибших друзей.

Интендат привычно заворчал про необходимость экономить, но достал таки несколько бутылок коньяка.

– Вчера мы потеряли отличных товарищей. Красноармейцы Петрук, Седов, Новожилин, Буйнов, Дрокин, Курносов, Светлаков, Бехтерев, сержанты Ладов, Крайнов, Турецкий, Комаров.

Их гибель была не напрасна.

Мы разгромили очень важный вражеский объект, уничтожили много сотен вражеских солдат, десятки вражеских лётчиков– асов, десятки самолётов.

Наши павшие товарищи приблизили нашу общую победу над врагом, будущую победу, до которой они увы не дожили, однако они вечно будут в нашей памяти, в наших сердцах.

Наши погибшие друзья будут жить пока живы мы, пока живы их родные и близкие, пока жива наша родина Советский союз.

Вечная память нашим товарищам. смерть фашистским оккупантам.

Бутылки с коньяком пошли по рукам, каждый партизан выпивал глоток и повторял: «Вечная память, смерть гадам».

Мы с Прибытько отошли в сторонку, прихватив с собой несколько сержантов, бывших у нас за командиров отделений: Иванова, Терентьева, Соколова, Поршука.

На пеньке на полянке за чашками с кофе мы развернули трофейную карту, взятую на разгромленном аэродроме.

Аккуратные немцы нарисовали на ней несколько важных объектов, в том числе с десяток ложных аэродромов расположенных на показ, чтобы вводить в заблуждение наших лётчиков, и с десяток настоящих, активно действующих, запрятанных получше.

– Эту карту нужно срочно на Большую землю переправить. – взволнованно завопил сержант Иванов, едва увидев это сокровища.

– Ты, Иванов, – усмехнулся Прибытько, – не будь самым умным. Это копия, оригинал, разумеется, уже передали куда надо, чтобы отправить в Москву.

Нам с вами, товарищи, нужно выбрать цель для следующей вылазки.

– Громить аэродромы дело важное и архинужное, только вот охраняют их фрицы очень хорошо. Хватит ли нашего объединённого отряда для такой цели? – засомневался Иванов.

– Под Минском мы атаковали очень большой аэродром, эти поменьше и размером и охраной будут. – ответил я. – Сил должно хватить, хотя подмогу тоже можно прихватить для подстраховки.

Хуже не будет.

– А это что за обозначение? – спросил Прибытько, тыкая пальцем в карту.

– Судя по всему база топлива. – ответил я, пытаясь перевести сокращения на немецком языке.

– Она поближе к нам чем аэродромы. – одобрительно хмыкнул сержант. – А это что?

– Здесь общий склад по снабжению хозяйства Люфтваффе в зоне действия группы армий Центр всем необходимым. – Опять сработал я за переводчика.

– Тогда может быть лучше займёмся топливной базой и складом? – предложил Прибытько.

Я вспомнил и неожиданно для всех пропел песенку из далёкого будущего мирного времени, сочинённую про войну и слегка переделанную в народе:

– Первым делом мы испортим самолёты, ну а девушки? А девушек потом…

– Значит сначала все-таки аэродром? – удивился моему экспромту Прибытько.

– Нет, это шутка. Конечно, топливная база и склады для партизан гораздо интереснее. Нам ведь нужно не только врагу наносить ущерб, но и самих себя обеспечивать как-то. Голые босые голодные безоружные партизаны много не навоюют.

Надо будет договариваться о новой встрече партизанских командиров. Одни эти цели без помощи товарищей можем не потянуть.

Прибытько, на вас организация совещания. Всех можно не звать, достаточно нескольких ближайших соседей.

Сержант вздохнул и пошёл собирать бойцов, которые на конной тяге должны были добраться до соседних отрядов, и передать их командирам просьбу о встрече.

На следующий день, под вечер мы тоже на лошадях прибыли на поляну в глубине леса, на совещание ближайших к нам отрядов, всего девять командиров, включая нас с Прибытько.

Больше нам для нашей цели и не нужно.

Кроме командиров на встречу незванными гостями явился капитан ГБ Ветрук и ещё несколько товарищей с казенными мордами и оловянными глазами.

Оказалось, что Ставка озаботилась нашим моральным обликом, чтобы в партизанских отрядах не процветала махновщина, и прислала нам комиссаров.

Командиры партизанских отрядов восприняли эту новость молча, но лица у них были очень красноречивые. Всем очень хотелось материться.

Тут всего не хватает, еды, оружия, боеприпасов, лекарств, а Москва вместо припасов присылает явных дармоедов и стукачей.

Один из них, с говорящей фамилией Пылаев, явился по души и умы нашего отряда.

– Ты знаешь, Прибытько, что нынешние комиссары это замена дореволюционным попам?– сказал я тихо сержанту. – Для окормления паствы.

Тот слегка хрюкнул.

Пылаев с разбегу начал гундеть про необходимость усиления работы с простыми партизанами и местным населением, об организации митингов, партийных собраний, чтений передовиц советских газет…

– Товарищ комиссар, мы тут собрались обсудить атаку немецкой топливной базы и склада. – прервал я его мантры. – Если хотите, то можете потом поагитировать попавших в плен немцев относительно безусловной победы в будущем учения Маркса и Энгельса, благо они соплеменники. А сейчас давайте всё-таки сосредоточимся на выполнении боевой задачи. У нас тут война идёт, а не съезд по повышению урожайности и надоев крупного рогатого скота.

Пылаев посмотрел на меня злобным взглядом, но всё-таки таки заткнулся.

Комиссары отошли в сторонку обсуждать будущую работу по окормлению коммунистической паствы, а мы с командирами окружили карту.

Большинством голосов было решено сначала взять на абордаж топливную базу, так как дефицит бензина у партизан был еще больше чем дефицит продуктов. Особенно в тех отрядах, которые использовали для передвижения больше грузовики чем лошадей.

В этом смысле лошадь гораздо более правильный для партизан транспорт: более проходима, сама ищет корм, а при необходимости легко превращается во вкусное диетическое мясо.

Грузовик к сожалению травой не питается и на шашлык не годен.

В течение часа мы согласовали время и планы нападения, на всякий случай все командиры пообещали сообщать простым партизанам неправильную информацию о целях операций.

Пусть агенты немецкой разведки сообщают ложные сведения своим шефам.

По моей настоятельной просьбе этих товарищей даже перевели в хозвзводы, чтобы они ненароком не погибли в бою.

Выявленных вражеских шпионов нужно холить и лелеять, беречь пуще собственного ока, аккуратно скармливать дезинформацию.

После окончания обсуждения, меня отозвал в сторону капитан госбезопасности Ветрук и тихо предупредил:

– Не нужно ссориться со своим комиссаром, товарищ майор. Ваше стремительное возвышение по карьерной лестнице может так же быстро прерваться.

У комиссаров большие полномочия, в том числе по вашему отстранению и взятию командования на себя.

– Да нет проблем, капитан, пусть попробует. – я усмехнулся. – Там в Ставке видимо совсем не понимают нашу специфику. Мы здесь на самообеспечении, командуют отрядами нередко не самый старший по званию, а самый авторитетный и проверенный в боях командир.

Такой вот комиссар может взять командование на себя условным партизанским отрядом имени 20 лет октября. И что?

После этого отряд сразу же самораспустится и организуется в новый имени 15 лет комсомола. А комиссар останется руководить старым отрядом, состоявшим из одного активного партизана.

Капитан усмехнулся в ответ и пожал плечами. Мол, смотри сам, я тебя предупредил.

Не глупый он товарищ, да и не говнюк.

– Я запрашивал у ставки боеприпасы, связь, оружие, продукты, – он скривился. – А они прислали комиссаров. Правда с рациями. Они обладают навыками радиосвязи, вполне способны обучить других людей, так что совсем бесполезным грузом не станут.

Я вздохнул, как-то не испытывал я особой тоски по отсутствию руководящих посланий из Москвы, откуда, разумеется, гораздо лучше чем из Брянских лесов видно как брать штурмом хутор Колупаевка с гарнизоном из трёх фрицев и четырёх полицаев.

Читывал я в прошлой мирной жизни мемуары Ковпака и прочих партизанских командиров. Поругивали они руководство партизанского движения, сидевшее в уютных московских кожаных креслах на усиленном продпайке.

Да и партизанские знаменитые рейды, организованные по приказу Москвы, тоже не блистали большой эффективностью. Потерь было много, героизма ещё больше, а вот ущерба для врага куда меньше чем если бы они в своих лесах сидели и делали вылазки на знакомые им немецкие коммуникации.

Эффектность была, эффективности, к сожалению, меньше.

По прибытию в отряд я дёрнул Пылаева в сторону пообщаться.

– Комиссар, нужно сразу расставить точки над и, как говорили до революции.

Мне командовать не мешать, партизан сильно не грузить, потому что они и так почти круглые сутки заняты.

Но если вы поможете поддержать дух и бодрость моих бойцов, то сработаемся.

К сожалению, комиссар вместо того чтобы принять предложение, скривился с высокомерным видом и процедил:

– Меня и моих товарищей прислало правительство чтобы не допустить махновщины и отклонения от руководящей линии партии.

Я вам не подчиняюсь и поэтому буду делать то что считаю нужным в рамках своих полномочий.

Я вздохнул:

– Ты, комиссар, правильные вещи говоришь, только вот не всегда правильные слова соответствуют верным делам.

Мне как-то рассказывали поучительную историю про товарища, отправленного руководителем в некий колхоз, в котором не до конца были изжиты кулацкие элементы и прочие нехорошие проявления.

Товарищ очень хорошо знал труды Ленина, Маркса, Энгельса, ну вот беда: ни censored не понимал в сельском хозяйстве. С 14 лет работал на заводе, потом гражданская война, продотряды, продразвёрстка, борьба с кулаками.

В принципе ничего не страшного если руководитель ни censored не понимает в том чем руководит, главное чтобы нормальных заместителей и помощников себе набрал и слушал их советы.

Но товарищ считал себя самым умным и, к сожалению, этим не озаботился.

Хлеб он велел сажать ещё зимой, мол, быстрее вырастит, а когда урожай, разумеется, погиб на корню, обвинил пол деревни во вредительстве и антисоветчине.

На счастье крестьян следователь, который приехал расследовать этот случай, был деревенский.

Установив, что новый председатель категорически нарушил все нормы и правила земледелия, следователь арестовал этого авторитетного товарища и возбудил дело о саботаже.

Как ни странно хорошее знание марксизма-ленинизма не сильно помогло незадачливому председателю колхоза на суде: впаяли 10 лет строгого режима, да и то только благодаря старым заслугам. Другого на его месте просто расстреляли бы.

Так что вы, товарищ комиссар, не думайте что вредительская деятельность под лозунги победы коммунизма поможет кому-то избежать трибунала и расстрела.

Враг нынче очень хитро маскируется под верного последователя товарищей Сталина и Ленина. На словах они за коммунизм, но мы же будем смотреть по делам?

Я окинул комиссара жёстким взглядом.

Тот с вызовом смотрел в ответ.

Упертый. Жаль.

– Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. – сказал я. – Будешь мешать – познакомишься с нашим партизанским правосудием, самым гуманным правосудием в мире.

Пылаев немного сдал назад: