Текст книги "41ый год. 2 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 24

25 августа 20.30

Подобная тактика ограничения доступа партизан к продовольствию действительно со временем могла превратиться в большую проблему.

Противник беспокоил нас по несколько раз в день: то налётами бомбардировщиков, то обстрелом артиллерии, то поджогами лесов.

Мы постоянно маневрировали среди лесных массивов, поэтому чаще всего немцы клали свои бомбы и снаряды мимо, но иногда прилетало и в наши ряды, и у нас появлялись раненые и убитые. Кроме того, немцы постоянно посылали небольшие группы егерей, которые конвоировали пленных, толкая их впереди разминировать партизанские тропы. Егеря были вооружены пулемётами и пистолет-пулеметами, щедро тратили пули, стараясь вычищать лесные участки от партизан по секторам.

Наше секретное оружие снайпер Вася Алексеев обычно довольно быстро выбивал подобных героев, а вот в соседних отрядах подобная тактика приводила к большим потерям среди наших товарищей. Пришлось нам поделиться двумя учениками снайпера с соседними отрядами.

После каждой такой сшибки мы получали трофеи в виде оружия и освобождённых заключённых, но ни грамма продовольствия. Нам невероятно сильно повезло, что мы перед самой блокадой успели захватить большой продовольственный склад немцев и перевезти припасы на наши партизанские базы.

Однако видя подобную тенденцию, я большую часть отряда, особенно новичков, перевёл в хозяйственный взвод и направлял их на заготовку грибов, ягод, ловлю рыбы в лесных реках и озёрах. Мы старались питаться сезонной едой, а захваченные у немцев запасы тушёнки и галет планировали оставить на зиму как неприкосновенный запас.

В течение нескольких дней мы отходили медленно в глубь леса, в болота, огрызаясь и делая неожиданные ночные контратаки.

Кстати, немцы очень сильно просчитались, направляя нам заморённых голодом пленных. Они думали, что голодные сломанные пленом и издевательствами люди будут нам бесполезны, повиснут пустым бременем, но оказалось совсем наоборот. Бойцы из Минского концлагеря за время пребывания в плену настолько сильно прониклись ненавистью к фашистам, что после нескольких дней отдыха и усиленного питания, настойчиво требовали направить их в самую опасную точку противостояния с фрицами, были готовы рисковать жизнью днем и ночью. У многих из них исчез страх смерти, потому что они успели испытать на себе мучения и издевательства куда хуже самой смерти.

– Понимаете, товарищ майор, – рассказывал мне сержант Вахромеев, которого я назначил командиром нового подразделения, состоявшего целиком из бывших пленных Минского лагеря. – Немцы мало того что кормили нас такими ужасными отбросами, что даже свиньи побрезговали бы такой едой. Они ещё постоянно избивали нас почем зря, стравливали разные национальности, русского на украинца, белоруса на татарина. Им было скучно: устраивали бои, победителей кормили как на убой, проигравших лишали даже самой скудной пайки. А чуть проявил недовольство или непокорность – расстрел на месте. Чем снова возвращаться в такой плен уж лучше умереть. Все равно, двум смертям не бывать. И… мы очень сильно задолжали фрицам за эти мучения и унижения, но самое главное, за смерть наших товарищей. Очень хочется поскорее вернуть эти долги с лихвой.

– Вахромеев, всё вернете, всё заплатите, обещаю, с процентами, с пенями, неустойками, – ответил я осторожно, – но должен сказать, что вы выжили в таком аду не для того чтобы погибнуть сдуру и зря. Если одну свою жизнь сможете поменять на несколько жизней фрицев или хороший запас оружия или продуктов для отряда, то это хороший размен. Но без цели, просто так, потому что сжигает ненависть… нельзя так. Слушай мой боевой приказ и доведи до каждого своего бойца: не рисковать почем зря. Вы все, каждый из вас, величайшая ценность нашей социалистической родины. Нужно выиграть эту войну и загнать фрица в Берлин и дальше. После войны нужно будет потратить очень много сил чтобы построить наконец коммунизм. Если вы здесь поляжете, то кто будет строить? Тыловые крысы?

– Есть, не рисковать почем зря, товарищ майор. – отозвался Вахромеев. Он понимал, что командир отряда прав. Но как было избавиться от жутких воспоминаний о нескончаемом аде плена?

Стоило лишь прикрыть глаза, как снова вставал яркой картиной бой, где его роту, занимавшую оборону неподалёку от Брестской крепости сначала густо накрыло артиллерией противника, а остатки выживших добили танки Гудериана.

Сержант и выжил только потому что снаряд взорвался рядом с ним и контузил, отправив в беспамятство.

Очнулся он от «ласковых» ударов немецких сапогов по печени и сердитых слов:

– Рус, вставай, иначе пиф, паф. Я стрелять, тебя убивать.

Вахромеев едва смог подняться и с ужасом увидел как немцы, культурная европейская нация, без малейших колебаний и сомнений стреляют в раненых и уцелевших в бою командиров, политруков, евреев. Красноармейца, который потребовал дать время похоронить погибших товарищей тоже расстреляли.

После унизительного обыска сержанта и нескольких уцелевших из роты бойцов загнали во временный лагерь, и в течение недели только раз в день давали воду сомнительного качества и в качестве еды сырых картофельных очисток. И то совсем по чуть-чуть на каждого пленного.

На все возмущённые вопросы конвоиры отвечали:

– Жрать что давать, руссиш швайн. Вы есть не человеки, вы есть животные. Ошибка матушка-природа.

Лётчика, который продолжал качать права, немец-охранник без лишних разговоров пристрелил, а пленных заставил выкопать неподалёку яму и там его похоронить.

– За бунт расстрел, руссиш швайн. Вы славяне славы, рабы великая германская нация.

Каждый день на построении в лагере немецкий офицер с улыбкой ходил перед ними с подносом, на котором лежали аккуратно нарезанные бутерброды из свежего хлеба с ветчиной и стояла стопка с водкой.

Переводчик, кривой-косой рябой, тощий и убогий, робко семенил за фрицем и шепеляво переводил:

– Русские пленные, немецкое командование предлагает вам вступать в добровольческие объединения по помощи немецкой администрации. Вам будет обеспечено солидное ежемесячное вознаграждение, хороший паек, безопасные условия труда. Особо отличившимся будут присвоены офицерские звания.

И ведь почти каждый день какая-то сволочь из красноармейцев не выдерживала мук голодом и издевательств и выходила из строя.

На глазах у своих голодных товарищей такой перерожденец под одобрительные кивки немецкого офицера: «гут, руссиш Иван, гут» жадно, почти не жуя и давась от скорости, жрал хлеб с ветчиной, запивал водкой, после чего, понурив голову, уходил в след за офицером под недовольный гул и свист пленных.

Вахромеев изо всех сил старался держаться, чтобы не выбежать из строя к офицеру и бутербродам, чтобы не оскотиниться и не начать драться вечером за очистки и недоеденные охранниками остатки еды.

Еду приносили добровольные помощники фрицев в корытах, после чего охранники часто фотографировали как пленные на четвереньках руками едят принесенные помои, комментируя увиденное: «руссиш швайн».

В один из дней доведенные до отчаяния, но еще не до конца ослабевшие, пленные попробовали, улучив подходящий момент, атаковать охрану.

К сожалению, Вахромеева не посвятили в план, а когда неожиданно завязалась буча, он растерялся на несколько мгновений, а потом было уже поздно.

Сначала наши смогли отобрать пару винтовок у фрицев и даже пристрелить их, а затем охрана опомнилась, и два пулемёта скосили и восставших, и тех кто просто был рядом, и кому просто не повезло оказаться на ногах, кто не успел упасть на землю.

Фрицы потом долго орали, ругали и избивали уцелевших пленных, мстя за своих погибших.

У Вахромеева треснули ребра в тот день, из носа пошла кровь, он думал, что уже и не встанет после такого избиения, но нет, за пару дней как-то отлежался.

Затем после падения Минска его вместе с другими товарищами отконвоировали в Минский концлагерь.

По летней жаре почти без воды они еле-еле дошли, понукаемые немцами. Хотя дошли, конечно, не все, почти каждые несколько километров пути кто-то падал ослабевший, от голода и жажды. Иногда удавалось его поднять и помочь дойти до следующей стоянки для отдыха.

Но иногда пленный падал и не мог встать даже с помощью других товарищей. Тогда охранник с брезгливым выражением лица подходил к упавшему, пинал его некоторое время, предлагал подняться, затем спокойно без эмоций пристреливал пленного и заставлял его товарищей вырыть могилу и закопать возле дороги.

Вахромеев сам несколько раз падал во время этого адского пути по пыли и жаре, но каждый раз товарищи помогали ему встать и продолжить путь.

Многие пленные не дошли бы скорее всего до Минска, но несколько раз они проходили через деревни и села, и местные сердобольные жители давали им с собой немного еды и воды. Охранники смотрели на это сквозь пальцы, им было все равно.

Хотя не во всех деревнях и сёлах их жалели, в некоторых наоборот освистывали, плевали на них, кидались камнями, радовались их бедам и унижениям. Некоторые белорусы, особенно в западной части республики, очень плохо относились к советской власти.

В Минском концлагере с едой стало немножко получше, пленным отдавали остатки еды Минского гарнизона, то что солдаты не доели или не успели съесть, и те продукты, которые уже начинали портиться из-за истечения срока хранения или неправильного хранения.

Но издеваться продолжали ещё больше, так как вокруг Минска усилились действия партизан, и немцы старались сломать, раздавить пленных, заставить их или служить рейху или сдохнуть. Фрицы надеялись из них набрать достаточное количество предателей, чтобы забрасывать группами в лес и уничтожать с их помощью партизан.

Глава 25

26 августа 10.30

Кто-то не выдерживал, ломался, и таких, кто поумнее, переводили, по слухам, в какую-то специальную школу абвера. Или просто отправляли служить полицаями. Тех кто тупой как пробка.

К чести советских пленных, сломавшихся было пока довольно немного. Большинство предпочитали сдохнуть с голоду, но не предавать свою родину.

Красноармейцы вопреки здравому смыслу и окружающей действительности продолжали верить в несокрушимую мощь Красной армии, в то что товарищи соберутся с силами, вломят фрицу, погонят его до Берлина и довольно быстро освободят пленных из концлагеря.

Правда с каждым днём эта вера понемногу слабела вместе с силой воли, подтачиваемой постоянным голодом и унижениями.

28 августа 11.30

Спустя три дня ко мне подошёл Белугин, смущённый и слегка потерянный.

Все это время он активно общался с бойцами, пользовался относительной свободой, если не считать, что трое бойцов с автоматами повторяли каждое его движение и шаг и днём и ночью.

Бывший поручик успел убедиться, что русские под гнетом красных если и изменились со времён царя-батюшки, то не принципиально.

Кроме того он наслушался леденящих душу историй про приключения бывших пленных в немецком плену, про издевательства культурной нации над недоарийцами.

У него понемногу менялось мировоззрение, он, конечно, не начал резко любить советскую власть, слишком многое он и его родные потеряли там в прошлом, где был блистательный Санкт-Петербург, роскошные дворцы и позолоченные кареты, но понемногу проникался ненавистью партизан к фашистам.

– Товарищ майор. – сказал он, морщась. – Должен признаться, что я вам не все рассказал, что знаю.

– Не волнуйтесь, поручик, – я ему благожелательно усмехнулся, – мне вовсе не интересно на какой ягодице была родинка у вашей последней пассии или сколько мог до революции выпить шампанского граф Орлов прежде чем упасть под стол.

Белугин невольно улыбнулся и немного успокоился:

– Я не рассказал вам про три отряда, которые немцы собираются забросить в ваши леса под видом заблудившихся окруженцев… или может быть у них будет иная легенда. Не знаю деталей.

Просто всеми тремя группами руководят мои… эээ… хорошие знакомые из Югославии. Не то чтобы друзья, но… с ними многое пережито… одного вообще знаю еще со времён войны с красными…из Крыма вместе на последнем пароходе на Стамбул выбирались.

Я не знаю куда их должны закинуть, разве что примерно когда… через несколько дней. Сейчас они заканчивают подготовку и боевое слаживание.

Я и узнал об этом совершенно случайно, когда мы вместе пили дряной шнапс в минском кабаке.

Капитан Заруцкий и барон Штольберг очень сильно ругались на своих новых подчинённых, мол, не люди, а какой-то шлак, много бывших заключённых.

Ни выучки, ни опыта, только ярая ненависть к советской власти. На один-два раза использовать можно, но лучше чтобы партизаны убились о них, а они о партизан. Так говорил Заруцкий про них.

Не знаю почему не рассказал вам сразу, наверное для спасения жизни хватило того что я знаю по долгу службы на немцев, да и не хотелось подставлять хороших знакомых, тем более что им всем кое-чем обязан.

Почему сейчас решился? За последние три дня побыл среди ваших партизан, пообщался с ними, понял что несмотря на правление коммунистов они остались такими же русскими людьми, какими я помню соотечественников до эмиграции.

В чем-то даже стали лучше, образованнее, в чем-то наоборот хуже, но это русские люди. Я понял, что не хочу чтобы они стали рабами немцев. По крайней мере тех кого вырастил и воспитал Гитлер. Поэтому и решил сейчас рассказать про эти отряды.

Я выругался. И так от немецких егерей совсем жизни не стало, а теперь ещё и эта проблема.

– Если не знаете точно время и место заброса, то по крайней мере дайте пожалуйста подробное описание ваших югославских приятелей. Чтобы мы с дуру не перепутали нормальных партизан и засланцев.

– Я могу нарисовать, – сказал Билугин неожиданно, – если дадите карандаш и бумагу. До революции ходил в художественную школу. Учителя мне прочили достаточно большое будущее. – бывший поручик вздохнул. – Только вот началась война с немцами, а потом гражданская. Стране были нужны воины, а не художники.

– Поликарпенко, – крикнул я нашему интенданту, – нужна бумага для рисования и карандаши или кисти.

– И где мне их достать, товарищ командир? – заворчал Поликарпенко. – Родить? Из под земли достать? Я вам что Николай Чудотворец?

Но тем не менее спустя 10 минут приволок достаточно хороший альбом для рисования и набор карандашей.

– Откуда? – удивился я.

– Погибший немчура, кажется обер– лейтенант, судя по всему баловался рисованием. Там половина альбома уже использована. Только у него красиво очень нарисовано, у меня рука не поднялась вырвать и выкинуть.

И интендант продемонстрировал первую половину альбома, уже использованную бывшим хозяином.

В самом деле неизвестный нам немецкий офицер имел несомненный талант к живописи.

В альбоме были нарисованы бравые немецкие солдаты и офицеры на фоне горящего советского танка Т-34, русские берёзки, сердитая белорусская бабушка на фоне убогой избы, красивая молодая немка с приятной улыбкой.

Рисунки, не смотря на то что были начерчены карандашом, имели объем, казались живыми, дышали.

– Действительно, талант, – сказал Белугин с интересом. – Жаль что он стал военным, лучше бы писал картины.

– Лучше бы их грёбаный фюрер тоже писал картины вместо того чтобы идти в политику. – в сердцах выругался Поликарпенко.

Сложно было с ним не согласиться.

Бывший поручик взял альбом и карандаши, открыл чистую страницу, сел на брёвнышко и стал вдохновенно рисовать, периодически закрывая глаза и сверяясь с памятью.

Спустя полчаса Белугин представил на суд взыскательной публики в моем лице три портрета.

У него, конечно, не оказалось такого яркого таланта как у немца или может быть сказывалось долгое отсутствие практики, но узнать по этим рисункам людей все-таки было проще простого.

Я задумался.

Надо бы раздать эти портреты по ближайшим партизанским отрядам, а может и не только по самым ближайшим.

– Вот что, ваше благородие, мне бы десяток-другой копий каждого портретика. Для соседних отрядов. – попросил я.

Белугин посмотрел на оставшиеся свободные листки в альбоме, затем тяжело вздохнул и грустно сказал:

– До конца дня сделаю.

И принялся за работу.

А я пошёл контролировать хозяйственные работы партизан.

Чтобы не быть слишком заметными с воздуха, нам приходилось откапывать для ночлега и защиты от дождей и комаров глубокие землянки, которые тщательно покрывали дерном, землёй, ветками, листвой.

Избы и дома годились только для ложных стоянок, неплохо заметных сверху для немецких самолётов.

В нашем отряде сметливый Прибытько сразу сообразил, что современное зодчество это как приглашение для фрицев отбомбиться, а вот в нескольких соседних отрядах партизаны эту науку постигли с немалыми потерями среди бойцов и военного имущества.

В общем приходилось нашим бойцам очень много трудиться.

Это в кино партизан вольготно лежит с папироской и автоматом за деревом и лениво высматривает фрицев. В реальной жизни такой партизан это уже мёртвый партизан. Даже если он пока ещё дышит и курит. Потому что ленивый боец это мёртвый боец, а ленивый партизан тем более.

Неожиданно, когда мы уже перестали ждать и надеяться, к нам прорвался отряд освобождённых пленных во главе с комиссаром Пылаевым.

Из изначальной численности в шесть сотен человек с ним дошли менее ста, уставшие, голодные, большинство было ранено и не по одному разу.

Пылаев, на котором почти не было живого места из-за шести ранений, дошёл исключительно на неукротимой силе воли. Всё-таки кого попало в комиссары не брали.

Они трижды вступали в бой с немецкими заслонами и трижды разбивали противника, нанося большой урон и сами неся огромные потери, а в последний раз еле-еле смогли прорваться, настолько большой отряд фрицев им противостоял.

Едва не полегли все до единого. Только безудержная ярость, недавно вырвавшихся из плена красноармейцев, смогла заставить немцев отступить и дать проход в лес. Наши бойцы были готовы умереть, лишь бы снова не попасть в плен, а фрицы хоть и воевали храбро и дисциплинированно, но умирать не торопились.

Бойцы Вахромеева немного оклемались от голода, поэтому майор Пухов спустя несколько дней, пусть и нехотя, но стал выпускать их на задания.

Миссии были только практически самоубийственные: например выйти в лагерь егерей и закидать противника гранатами. Добраться до железнодорожного переезда, взорвать его, дождаться состава, взорвать его, имущество сжечь, фрицев помножить на ноль.

Чем сложнее и опаснее была задача, тем больше находилось желающих на неё. Пленные Минского концлагеря очень сильно хотели отплатить культурной нации за недавнее столь горячее гостеприимство.

Вылазку к железной дороге вызвался возглавить сам Вахромеев несмотря на большие сомнения Пухова.

Всё решила злая реплика сержанта:

– Вы в бою, товарищ майор, тоже ведь не в штабной палатке кофий распиваете. Всегда на острие атаки. Какой смысл мне отсиживаться за спинами товарищей?

– Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, – ответил Пухов загадочно. – Веди людей, постарайся не положить всех зря и в плен снова не угоди.

– Постараюсь не положить, а в плен мы точно больше не сдадимся, одного раза вполне достаточно. – ответил Вахромеев со злой усмешкой. – Как говорится, спасибо, камрады фрицы, за вашу кашку, досыта её похлебали.

Два десятка бойцов, с толовыми шашками, одним пулемётом мг-34, шестью автоматами и двумя дюжинами гранат на весь отряд.

Их задачей было добраться до ближайшей железной дороги и устроить там для фрицев большой буум.

Заперев партизан в лесах, немцы решили, что достаточно обезопасили свои коммуникации и снова пустили через Белоруссию железнодорожные составы. Группа сержанта Вахромеева должна была доказать им, что они немного поторопились.

Два дня непрерывного движения с отдыхом ночью через болота и густые заросли привели отряд к железнодорожному полотну.

Рассматривая цель через трофейный бинокль, Вахромеев с удивлением обнаружил как почти сто пленных красноармейцев под присмотром двух десятков охранников рубили лес вдоль железнодорожного полотна, стараясь сделать просеку не менее ста метров в обе стороны.

Вахромеев передал бинокль своему заместителю Андрееву, а затем командиру второго отделения сержанту Солнцеву.

– Ну что товарищи будем делать?– спросил он.

– Сначала будем думать, – сержант Андреев, степенный в возрасте мужик с Рязанщины, не смотря на невзгоды плена, сохранил неторопливость в решениях и суждениях.

– Да что там думать, надо своих выручать, – возразил ему Солнцев. Тот был помоложе и сильно горел желанием бить фрицев.

– У нас приказ взорвать железку, – напомнил ему Вахромеев. – Но ты прав: товарищей тоже нужно выручать. Поэтому давайте думать как совместить приказ и помощь пленным.

В этот момент раздался выстрел. Какой-то охранник пристрелил пленного красноармейца, который упал на землю, лишившись последних сил. Вставать и дальше работать он не то чтобы отказывался, но, истощённый скудной лагерной баландой, просто не смог.

Вахромеев вздохнул:

– Думать уже не будем, сначала срочно своих освобождаем, а там уже покумекаем. Первым делом обязательно валим пулемётчика и командира, иначе кровью умоемся, да и товарищей под пули подставим.

Перед тем как отдать приказ на стрельбу Вахромеев трижды убедился, что бойцы верно разобрали себе цели и что пулеметчика и командира точно снимут в первые же секунды боя.

Сначала им повезло, первым же залпом удалось уничтожить пулеметчика, командира фрицев и ещё девятерых солдат противника. А потом сразу стало хуже, у двух из уцелевших немцев оказались мп-38е, да и с гранатами у них оказалось всё в порядке.

Бойцы Вахромеева стреляли аккуратно, опасаясь задеть своих, а с гранатами тем более не баловались, опасаясь задеть своих военнопленных.

Повезло, что среди наших пленных оказался пулемётчик, который не сплоховал, а дополз до немецкого пулемёта и хорошо прижал уцелевших фрицев. Четверо охранников, учитывая бессмысленность сопротивления, поспешили сдаться.

Вахромеев поднялся на ноги, отряхивая штаны и гимнастерку и выругался как сапожник, ну или как боцман, малым загибом.

От его отряда осталась всего дюжина бойцов, из них двое легко поцарапаны пулями или осколками. Остальные или сильно раненые или вообще убиты. Среди освобождённых уцелело шесть десятков красноармейцев, два десятка убитых и столько же раненых.

В общем был бы здесь майор Пухов, то без всякого сомнения вылюбил бы весь мозг. Впрочем, сержант и так себя хорошенько выругал.

Пару толковых бойцов Вахромеев отправил заниматься перевязкой раненых, придав им нескольких помощников, других напряг с похоронами, третьим поручил поговорить– покормить освобождённых, а сам вместе с саперами стал готовить взрыв полотна.

Он помнил совет опытного партизана-подрывника, который тот дал на кратких курсах подготовки саперному делу, организованному майором Пуховым на базе своего отряда: искать место для взрыва сразу за пригорком чтобы машинист поезда не смог заметить подрыв рельсов издали и чтобы спускаясь с горочки ему сложнее было остановиться.

В ближайшем приближении был только один пригорок, сразу за ним и начали закладывать толовые шашки.

После взрыва по совету того же подрывника все видимые издали последствия постарались максимально убрать и замаскировать.

Из уцелевших немецких охранников двое как выяснилось вели себя по отношению к советским пленным очень плохо, за что получили по несколько ударов штыком в уязвимые места тела (Вахромеев велел беречь дефицитные патроны), а двоим другим, подкармливавшим пленных из своих пайков, была обещана жизнь. Только сначала они должны были поработать вместе с нашей похоронной командой, помочь похоронить наших товарищей, потом получить аккуратное ранение в руку, перевязку, после чего ждать своих комрадов и ехать в госпиталь героями.

Указание Пухова беречь нормальных немцев и убивать гадов Вахромеев запомнил, а заодно объяснение зачем нужно сохранять первых:

– Рано или поздно война закончится, разумеется, нашей победой. Новую дружественную нам Германию должны строить хорошие нормальные немцы. А гадов мы здесь похороним. У нас страна большая, земли на всех хватит.