Текст книги "Бурбон и секреты (ЛП)"

Автор книги: Виктория Уайлдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Глава 10

Фэй

Пять лет назад...

– Мама, положи нож, – торопливо говорю я. Я не могу сделать полный вдох, поэтому сглатываю комок в горле. Игнорируя все остальное, я подавляю волну эмоций, которая захлестнула меня, когда я вошла на кухню. Инстинкты сработали мгновенно.

Темно-красная кровь капает по ее рукам и ручейками стекает по запястьям, становясь тем светлее, чем дольше воздух соприкасается с ней. Она стекает, а затем исчезает под телом, неловко лежащим на линолеуме. Может, я и ненавидела этого человека, но такого и представить себе не могла. Этого не исправить.

Я поднимаю руки, показывая, что не представляю угрозы. Может, у меня еще нет значка, но я знаю, что она должна понимать, что я хочу помочь. Слезы текут по ее лицу, брови сведены в гневе, а может, в замешательстве. Ее грудь вздымается и опускается с каждым натужным вздохом, как и моя.

Нет времени на то, чтобы все это обдумать. Может, она и не умеет выбирать правильных мужчин, но моя мама добрая и любит всем сердцем. Она всегда говорила мне следовать своим инстинктам и искать путь, который сделает мою душу счастливой. Но такой, злой и потрясенной, я никогда ее не видела. Я не хочу снимать розовые очки или узнавать эту ее версию. Но я запоминаю каждую деталь, даже не осознавая этого. Тихий свист ветра за окном. Стаканы в раковине, бурбон на стойке, незапертую заднюю дверь, то, что она не плачет, а напугана и в шоке. Я мысленно делаю снимки, которые невозможно забыть.

– Мама, посмотри на меня, – твердо говорю я.

Она делает то, что я прошу, слегка ошеломленная. На ее губе виднеется кровь в том месте, где она рассечена. Пряди волос прилипли к шее. Шелби Кэллоуэй можно назвать кем угодно, но не убийцей. Я слишком сильно люблю ее, чтобы это было правдой.

Я подхожу ближе и с силой нажимаю на вентиль горячей воды. Она не двигается, только смотрит на струю воды, от которой идет пар.

Я обхожу тело и говорю ей:

– Я собираюсь позвать на помощь…

– Нет! – выкрикивает она, выходя из транса и указывая на меня. Черная тушь стекает по лицу, как будто окружающая темнота проникает в нее.

Она держалась с Таллисом на равных, но это никогда не было похоже на любовь. Когда я была дома, это больше походило на «выгоду». Ссоры и газлайтинг, замаскированные под страсть. Лошади, которых она тренировала, были более преданы, чем ее партнер по жизни, – люди знали, что он изменял ей. Интересно, она тоже? Но она любила свою работу – тренировать чистокровных лошадей для «Finch & Kings Racing». Если бы она рассталась с Таллисом Кингом, то оказалась бы безработной. Это неправильно, но в городе этим мужчинам почти все сходило с рук. Все знали, что нельзя злить Уилера Финча и братьев Кингов, Ваза и Таллиса. А теперь один из них лежал на полу нашего фермерского дома, захлебываясь своей кровью.

Черт, он все еще был жив.

Стаканы, сваленные в раковине, звенят, когда вода наполняет их. Мама опускает нож в раковину и наклоняется вперед, опираясь на руки и нависая над раковиной с закрытыми глазами.

– Это не... Он опасен, Фэй.

Я достаю телефон из заднего кармана.

– Мама, мне нужно позвать на помощь, иначе он истечет кровью.

– Ты думаешь, полиция поверит мне на слово? Думаешь, эти люди не на зарплате у «Finch & Kings Racing»? – Она смеется, но в ее смехе слышна паника. – Я не выйду из полицейского участка, если ты позовешь на помощь, – говорит она, качая головой.

Я хочу работать в полицейском управлении Фиаско, но она права – у Таллиса есть друзья, они с его братом имеют слишком большое влияние. Слишком много людей, обладающих властью, могут повернуть все по-другому. Она не заслуживает того, что с ней случится.

Я снова смотрю на Таллиса – его грудь едва поднимается, пока его тело неуклюже распростерлось на полу.

Я наблюдаю за неподвижной рукой, прижатой туловищем. Его пальцы загибаются вверх, как будто он держит бейсбольный мяч.

– Неудачная тренировка, – сказал он. – Лошадь наступила на руку, и кости срослись неправильно. – Я ненавидела его истории. Они всегда казались полуправдой.

Я всегда умела думать на много шагов вперед, и каждая минута, которая утекает, будет тщательно изучена детективами и окружным прокурором. Чем дольше мы ждем, чтобы позвать на помощь, тем больше произошедшее меняется с несчастного случая или самообороны на расчетливое и преднамеренное убийство.

Я прокручиваю это в голове, чувствуя, как бешено колотится сердце и на лбу выступают капельки пота, пока я наблюдаю за тем, как она смотрит вдаль и обдумывает то, что только что произошло. Она – мать-одиночка, которая раз за разом попадала в ловушку, доверяясь и влюбляясь не в тех мужчин. Этот цикл привел ее сюда, к этому моменту. И его нужно остановить сейчас. Я люблю ее и Мэгги больше всего на свете, и я сделаю ради защиты тех, кого люблю, все, что угодно.

Я снова смотрю на Таллиса, который истекает кровью на полу. На шее у него по две раны с каждой стороны, теперь кровь сочится медленнее. Его грудь перестала двигаться.

Я прочищаю горло, принимая решение.

Все необходимое находится в сарае.

Моей маме нужно что-то, чтобы успокоиться.

Мне придется снять с него обувь.

Забрать его бумажник и отключить телефон.

Я учитываю его вес.

Вес всего этого...

Я могу это исправить. У меня достаточно предусмотрительности, подготовки и знаний, чтобы понимать, что нужно сделать. И это ужасно. Это изменит все, кем я себя считала и кем планировала стать. Но со всем этим я разберусь позже.

Я хватаюсь за верхние углы синего пластика и тяну. Он хрустит, когда я крепко сжимаю его в кулаках, и я задерживаю дыхание, напрягая все свои силы, чтобы сосредоточиться. «Сосредоточься на задаче и не разваливайся на части». Я повторяю эти слова про себя снова и снова, пока его тело с грохотом спускается по ступенькам и падает на брусчатку нашей задней дорожки.

Из-за мокрой травы брезент тащить легче, чем я ожидала.

– Мама, послушай меня. – Но она даже не смотрит на меня. Бесконечные слезы текут по ее лицу, пока она смотрит вперед. – Я вернусь через некоторое время, – говорю я.

Воздух перестает двигаться – как затишье перед бурей.

Я провожу тыльной стороной ладони по лбу и вытираю пот, заливающий глаза. Мне нужна минута. Бросив лопату, я наклоняюсь вперед, упираясь руками в колени. По крайней мере, сейчас лето, и земля влажная от сильного дождя, который все еще продолжается. Мне нужно закопать его вещи как можно глубже. Его телефон и туфли лежат рядом со мной на краю ямы, которую я копаю. Я вспоминаю занятия по криминалистике и мысленно составляю список химикатов, необходимых для правильной уборки кухни. Я позабочусь о том, чтобы наша одежда была сожжена, а тела тщательно вымыты.

Сглотнув комок в горле, я поднимаю глаза, чувствуя, как нарастают эмоции. Земляничная луна окрашивает небо в розовый цвет. Предполагается, что это повышает чувство ответственности. День летнего солнцестояния и земляничная луна случаются только раз в двадцать лет. Единственное, что я могу сделать, это рассмеяться – проще было бы обвинить луну. Ее гравитация и притяжение могут управлять приливами и отливами, но она недостаточно сильна, чтобы воздействовать на волю или влиять на выбор. Она не может исправить то, что сделала моя мама. Проклятье, это не та жизнь, которой я хочу. Я прищуриваю глаза и снова кричу на мертвое тело.

– Пошел ты!

Моя мама тоже не хотела такой жизни. Она говорит о дрессировке лошадей так, будто всегда этого хотела, но ее целью всегда было создание убежища – места, где те, кого она дрессировала, могли бы доживать свой век в открытом поле.

Я окидываю взглядом темные ряды кукурузы, выбираюсь из грязной ямы и отбрасываю лопату в сторону, где лежит окровавленный Таллис. Я уверена, что в нем было и что-то хорошее. Моя мать влюбилась в какую-то его часть, и она – мой компас. Мой истинный север. Человек, который всегда направляет меня в нужное русло, когда я теряю самообладание. И теперь я должна стать якорем для нее.

Я вытираю руку о шорты, избавляясь от грязи и пота, покрывающих запястье и пальцы. На каждой ладони уже образовался волдырь прямо там, где проходит линия сердца. Интересно, останутся ли шрамы? Вдалеке раздаются раскаты грома, отчего ночь кажется еще более неспокойной, и напоминают мне, что еще так много предстоит сделать. Я подставляю лопату под бедро Таллиса и использую ее как рычаг, чтобы сбросить тело в яму. Я не уверена, что когда-нибудь забуду этот звук – глухой удар и хлюпанье, когда он встречается с грязью.

Я бросаю вниз три шлакоблока и закрываю глаза каждый раз, когда они попадают в него. Мне не нужно, чтобы мокрая земля отвергла его, и он восстал из мертвых. Это не практическая магия – моя сестра не придет на помощь с заклинаниями, а шериф не прискачет на лошади, чтобы помочь мне похоронить правду. Моя мать и сестра – мечтатели в нашей семье, а я – реалист. Если бы кто-нибудь нашел Таллиса Кинга на краю этого кукурузного поля, в этом не было бы ничего очаровательного или чарующего.

Два часа спустя, промокшая от дождя и потрясенная тем, как быстро изменилась моя жизнь, я возвращаюсь к маме, все еще сидящей на ступеньках. Я не рассказываю ей ни о Линкольне Фоксе, ни о шантаже и его ультиматуме. Но я только что похоронила тело, а вместе с ним и жизнь, которую планировала для себя.

– Мне нужно уехать. После сегодняшнего вечера, – говорю я, тяжело сглатывая, потому что мои глаза наполняются слезами. – Я заберу его телефон и создам видимость, что он уехал. Тебе нужно снять часть денег и сделать так, чтобы это выглядело, будто он уехал.

– Фэй... – Она прикрывает рот рукой. – Это не...

Но я прерываю и заканчиваю за нее.

– Нет, мама, это не хорошо. Ничто из того, что здесь произошло, никогда не будет хорошо... – Я замолкаю и на мгновение опускаю голову ей на плечо. – Мэгги не поймет, почему я уехала. Но ты должна все уладить. Пообещай мне, что у вас обеих все будет хорошо. – И я знаю, что она не может, даже когда я умоляю ее. После сегодняшней ночи ничего нельзя обещать, но мне все равно нужно это услышать.

Ее голос дрожит, когда она говорит:

– Я обещаю.

Глава 11

Линкольн

Дрова громко трещат, когда раскалываются и разгораются. Откинувшись на спинку стула, я позволяю теплу огня согреть мои ботинки, закинутые на край кострища.

Я знал, что этот разговор перерастет в ссору, поэтому мы и завели его после ужина в доме, а не на винокурне. Проводя большим пальцем по нижней губе, я смотрю на Эйса, понимая, что ему моя идея не нравится. Этому ублюдку вообще мало что нравится, когда речь идет о продвижении нашего бренда.

– Я не собираюсь делать двойную бочку, – рявкает Эйс достаточно громко, чтобы заставить меня сосредоточиться на этой дискуссии. – Мой ответ – нет.

Я молча ерзаю на стуле и смотрю на Гранта.

Он заговаривает первым.

– Почему нет, Эйс?

– Потому что мы этого не делаем. «Фокс Бурбон» известен своим бурбоном. Настоящим, мать его, бурбоном, а не гребаной подделкой, которая сейчас повсюду.

Я наклоняюсь вперед и опираюсь локтями на колени, пытаясь подавить свое разочарование.

– Все делают двойную бочку. Это все равно бурбон.

Эйс с минуту смотрит на пламя, прежде чем ответить.

– Это против правил.

– Именно. – Я указываю на него. – Гнется, а не ломается. – В последнее время мне надоело слышать, какие дерьмовые у меня идеи.

– Ты хотел поделиться своей концепцией. Теперь, когда ты это сделал, я говорю тебе – нет. – Он встает, подходит к барной стойке и наливает себе на два пальца бурбон ковбойской серии, которую сделал Грант.

– Не думаю, что тебе это решать, Эйс, – говорит Грант.

– Правда, Грант? Ты занимаешься этой работой сколько? Уже, наверное, год? И у тебя есть ответы на все вопросы?

Грант натянуто улыбается, и я знаю, что будет дальше. У него есть возможность уйти. Возможность сказать, что он не собирается спорить из-за этого. У меня такой возможности никогда не было. Никогда.

– Отлично. Значит, вы сами разберетесь. – Он встает со своего места у кострища и смотрит на остальных членов нашей семьи, смеющихся в гостиной. Обернувшись, он встречается со мной взглядом, прежде чем отодвинуть раздвижную дверь и войти внутрь. – Я знаю, что мое мнение здесь не так важно, как его, – он кивает в сторону Эйса, – но это разумная идея. У нас нет ни одного бленда, выдержанного не в нашем дубе. Если мы не будем пробовать новое, мы не станем лучше. Мы с вами знаем, что если ничего не меняется, то это не жизнь. Я на твоей стороне, Линк.

Я пробую «Олд Фэшн» на жженом сахаре, который приготовила Хэдли. Он слаще, чем я пью обычно, но согревает и дарит комфорт в эту холодную ночь и еще более холодный разговор.

– Ты можешь сделать что-то получше, – говорит Эйс, прерывая мои размышления. – Ты можешь больше, чем любой из нас, Линкольн. Ты делаешь отличный бурбон. Ты довел до совершенства сочетание зерен. Не надо идти по легкому пути и все сводить к концовке.

Я выдыхаю и стараюсь справиться с мгновенным раздражением от понимания того, к чему может привести этот разговор с моим старшим братом.

Эйс протягивает мне бокал бурбона ковбойской серии.

– Вот вкус хорошего бурбона, – говорит он.

Когда он покрывает мое нёбо, я чувствую небольшую добавку ячменя вместо ржи, которую выбрал Грант для нашего нового бестселлера. В том месте, где выдерживались его бочки, древесина раскрылась по-другому. Сахар расщепился таким образом, что вкус получился действительно оригинальным. У Гранта было время самому справиться с потерей и понять, что поможет ему вновь обрести смысл жизни. Этот бурбон помог ему. У меня не было такого пространства.

Хэдли открывает дверь.

– Я так больше не могу, – драматично произносит она. – Я могу умереть. – Испустив чрезмерно громкий и преувеличенный вздох, она падает в огромное кресло, которое только что покинул Грант.

После нескольких мгновений молчания Эйс нерешительно спрашивает ее:

– Ты в порядке?

Она поворачивает к нему голову и улыбается.

– Да, папочка, просто отлично.

– Господи Иисусе, – выдыхает он и встает. – Завязывай с этим дерьмом.

Я откидываюсь назад и бросаю на свою лучшую подругу взгляд, который она чертовски хорошо знает.

– Что? – Она смеется. – Не смотри на меня так.

– Сегодня ты переигрываешь, – говорю я ей. Она всегда заставляет нас всех смеяться и веселиться. – Все хорошо?

Она накручивает на палец локон своих темно-каштановых волос и смотрит, что происходит в доме.

– С «Midnight Proof» все отлично. Основная головная боль в последнее время, как обычно, связана с моим отцом.

Отец Хэдли, Уилер Финч, стал очень богатым и известным человеком в мире чистокровных лошадей и скачек. Если и есть принцесса в этом мире, то это Хэдли Джин Финч. Благодаря ее любви к лошадям и способности ее отца находить все самое лучшее, от жокеев и тренеров до кобыл и жеребцов, семья Финч является олицетворением власти в Кентукки. Индустрия, в которой скачки приносят миллиарды, достигла огромного влияния.

– Чего он хочет от тебя?

Она скрещивает руки на груди и говорит тихо, чтобы услышал только я. Она знает, что, если Грант узнает об этом, он тут же закусит удила и помчится обсуждать это со своими приятелями-копами. Это один из многих негативных моментов, когда в семье есть кто-то из правоохранительных органов. Несмотря на то, что он уволился, его моральные принципы строже, чем у всех остальных.

– Мои лошади – это мои лошади. Так было всегда. Теперь он говорит мне, что все, чем я владею, принадлежит ему. И что он будет распоряжаться ими как ему, черт возьми, заблагорассудится.

– Я уверен, что все прошло не очень хорошо.

– Ну да, я плакала. – Она искоса смотрит на меня. – Он был недоволен, когда я сказала, что покупаю, содержу и ухаживаю за своими лошадьми так же, как за «Midnight Proof». – Она надувает щеки и выдыхает воздух. – Он хочет заработать на племенном потенциале, который есть у моих лошадей. Он хочет задушить все, что я хотя бы отдаленно считаю своим. Это чертовски несправедливо.

Я согласен.

– Ты права, это несправедливо. Он не имеет ни малейшего права.

Дверь распахивается, и на улицу выскакивают Лили и Ларк.

– Пап, сегодня будет двадцать пять.

Хэдли вытирает уголок глаза и отвлекается от неприятного разговора об отце, чтобы сосредоточиться на Лили, которая решила сесть к ней на колени.

– Двадцать пять чего?

– Долларов, – отвечает Лили.

– Ты все еще платишь... Как вы, девочки, это называете? – спрашивает Хэдли.

Ларк говорит:

– Банка ругательств.

Лили напоминает ей, глядя на меня:

– Пять долларов за каждое ругательное слово. Папе пришлось ограничиться двадцатью пятью в день вместо того, чтобы смягчить выбор слов.

– Это мой единственный недостаток, – игриво отвечаю я, вскидывая руки вверх.

Все трое смотрят на меня с ироничными улыбками, но только Хэдли произносит это вслух.

– Единственный?

Я поправляю очки на переносице средним пальцем, убедившись, что она это видит.

– Папа, мы знаем, что означает средний палец, – говорит Ларк без обиняков. – Ты постоянно показываешь его дяде Гранту и знаешь, что это стоит десять баксов.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Я улыбаюсь, глядя в свой бокал, и допиваю бурбон.

Джулеп выходит вслед за Лейни на улицу, останавливается возле Лили, чтобы ее погладили, а затем подходит к Ларк.

– Папа, ты знаешь, что все щенки рождаются глухими? – спрашивает Ларк.

Я улыбаюсь случайности того, что вылетает из ее рта.

– Я этого не знал.

– Как ты думаешь, поэтому собаки так любят людей? Потому что мы с ними разговариваем? – спрашивает Лили, ни к кому конкретно не обращаясь.

– В этом есть смысл, – говорю я, наблюдая за Ларк. И я уже знаю, что будет дальше. Мне просто интересно, кто из них спросит на этот раз.

– На самом деле, у высокогорных коров с людьми складываются такие же связи, как у собак, что не характерно для большинства коров, – говорит Ларк, поджимая ноги под подлокотник моего кресла, на котором она сидит. – Мэгги рассказывала, что до переезда в Кентукки они с Фэй жили в Вайоминге, и у них повсюду были коровы.

Хэдли улыбается, когда я говорю:

– Крупный рогатый скот. В Вайоминге их, наверное, назвали бы крупным рогатым скотом, и я сомневаюсь, что это были высокогорные коровы.

Лили машет рукой в воздухе.

– Я думаю, что собаки милее коров, Ларк.

– Ну, тебя никто не спрашивал, Лили.

Я прочищаю горло.

– Будь милой, – говорю я Ларк, а затем смотрю на Лили, чтобы она поняла, что я имею в виду их обеих.

– Я согласна с Лили, – говорит Хэдли, когда последнее полено наконец трещит и разгорается. – Я предпочитаю лошадей, но, если бы мне пришлось выбирать, я бы в любой день выбрала собаку, а не корову.

– Я тоже, – говорит Лейни, поглаживая Джулеп по голове.

Ларк смотрит на меня, ожидая, что я соглашусь, и я прищуриваюсь.

– Что я упускаю? К чему этот разговор? – Я пытаюсь сменить тему. – Лейни, пожалуйста, скажи, что ты принесла десерт.

– Я принесла десерт, – со смехом говорит она, отставляя свой бокал с бурбоном, а затем пристально смотрит на меня. – Бомбочки с шоколадным муссом. Они хорошо сочетаются с одним из бурбонов, над которым ты работаешь, да?

Я благодарно улыбаюсь ей.

– Возможно.

– Продолжай добиваться своего, Линк, – говорит она, протягивая Хэдли бокал, чтобы та сделала глоток. – Ты разбираешься в бурбоне лучше всех. Может, я здесь и новичок, но в этом я уверена. – Приятно слышать это от женщины, которая появилась здесь не так давно.

Ларк ковыряет свой почти облупившийся лак на ногтях и спрашивает:

– Папа, если бы тебе пришлось выбирать, что бы ты выбрал?

Прежде чем я успеваю ответить, Лили говорит:

– Гипотетически, конечно.

Это не кажется гипотетическим.

– Конечно, – повторяю я, бросая на них взгляд, говорящий о том, что я их раскусил. Я знаю своих девочек. В этом году я получу списки их желаний на день рождения, в которых сверху будут нацарапаны корова и собака, как и в их рождественских списках, с картинками и гиперссылками. Они меня измотают. Я делал то же самое с Гризом бесчисленное количество раз, когда рос. Я точно знаю, откуда родом их упорство.

– Высокогорные коровы похожи на больших собак, живущих на открытом воздухе. А если это собака вроде Джулеп, то я бы сказал, что и то, и другое. Я не могу выбрать.

– Серьезно? – У Ларк загораются глаза от искреннего удивления.

Раздвижная дверь открывается, и из нее выглядывает Гриз.

– Я только что съел три бомбочки. Предлагаю вам всем зайти внутрь, пока я не прикончил остальные.

Ларк и Лили не нужно повторять дважды, они уже проносятся мимо Гриза.

Хэдли смеется и спрашивает:

– И то, и другое?

– Что? Это гипотетически. Я не собираюсь дарить им собаку или корову.

Лейни и Хэдли обмениваются взглядами – я точно являюсь причиной их поднятых бровей и выражений лиц, которые я, возможно, пропустил.

– Ларк спала с плюшевой высокогорной коровой с самого раннего детства. Я не удивлена, что она хочет иметь настоящую Дотти.

Хэдли говорит:

– Боже мой, я помню, как Лив купила ей эту плюшевую корову.

Я тоже помню.

– Она все еще спит с Дотти. Но не говори ей, что я тебе это сказал. – Если моим девочкам нравится думать о животных и о том, что собака или корова могут помочь им почувствовать, что наша семья не развалилась, то я буду им в этом потворствовать. По правде говоря, мне будет невыносимо видеть, как они потеряют животное, вот почему я до сих пор не сдался. Собаки живут, если повезет, лет десять-пятнадцать, а корова – черт ее знает. Смотреть, как они оплакивали и до сих пор оплакивают Оливию, было и остается печалью, которой хватит на всю жизнь. Я не готов дать им что-то еще, чтобы полюбить и потерять. – У нас все хорошо. Мы счастливы втроем.