Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

В алюминиевом аппарате последняя этого месяца порция аспирина стояла на кристаллизации. Пряхин уже приплюсовал килограммы этой порции к общему показателю, настолько она была верной: остынет с шестидесяти градусов Цельсия до восемнадцати, пропустим аспирин через центрифуги, раскидаем порошок по всем сушильным полкам, просеем и упакуем в пакеты. Успеем минута в минуту!

Никто не мог предугадать неприятности с этой стороны: из-за какой-то аварии на подстанции Могэс выключил ток и предупредил – на три часа, не меньше. Освещение для цехов особой роли не играло: работать можно и при тусклом свете из окон. Остановка вентиляции химиков не пугала: потерпим. Для цехов трехчасовая остановка вреда не составляла. Для всех цехов, кроме аспирина. В этом цехе назревала катастрофа: аспирин на кристаллизации мог не только не попасть в выработку, а хуже – без перемешивания он был способен осесть на дно и закаменеть. Тогда и попыхти с ним, поплачь, выковыривай по частям из аппарата и не рассчитывай, что он без переработки на что-нибудь пригодится. Словом, нависла угроза потери целой партии аспирина, не говоря уже о долях процента, которые придется Пряхину выдирать с мясом и кровью из заветных ста процентов.

Лена, пришедшая вне смены на помощь Марина и девушка из конторы удрали из цеха: немыслимо было выдержать сгустившуюся без вентиляции ядовитейшую концентрацию уксусных паров. Антон остался на месте, подобно капитану тонущего корабля. Но вскоре и он выскочил на воздух с перекошенным и темным лицом. Отдышавшись и наказав девушкам не лезть в цех, аспиринщик напялил противогаз и побежал обратно. Пришедший сюда Львов и девушки мерзли на улице и проклинали Могэс. Антон все не показывался, и Лена не утерпела, побежала взглянуть жив ли, что он там делает.

Она не сразу нашла своего старшого: он сидел верхом на яйцевидном аппарате и с трудом вертел шкив мешалки. У Лены защемило в горле от волнения: Антон спасал аспирин, поддерживая в движении кристаллизующуюся массу аспирина. Она знала, что крутить мешалку руками чрезвычайно тяжело, не хватит никаких сил. Ни слова не говоря, девушка с трудом напялила противогаз и присоединилась к Антону.

Сферическая поверхность была гладкой и ощутимо горячей, Лена скользила коленками и ругалась. Схватившись за шкив, она стала приспосабливаться к натужливым движениям измучившегося аппаратчика. Он глянул на нее по-птичьи, одним глазом в стекло противогаза, и благодарно поморгал. Лена закричала:

– Пойдите отдохните! – Воздух вышел из маски возле ушей: – Прдрте!

– На одну минуту, – сказал Антон, и до Лены дошло: – Наднуту.

Аспиринщик сполз с аппарата, Лена осталась одна, сразу почувствовав – сил у нее хватит ненадолго. Сердце колотилось чудовищно, дышать было нечем. Совсем чуть-чуть, на какие-нибудь пол-оборота ей удавалось сдвинуть шестеренку мешалки. Горячий алюминий жег коленки, и девушка никак не могла найти более удобное положение. Она обрадованно вздохнула, увидев взбирающегося на аппарат Антона. Он велел ей спуститься, бежать на улицу.

Содрав противогаз и со всхлипом вдохнув небывало сладкого воздуха, Лена сказала Марине и девушке из конторы: «Достаньте противогазы и вернитесь к сушильным полкам, надо же теребить и ворошить аспирин, готовить его к сдаче». А сама Лена понеслась в заветный салол. У Бориса в цехе тоже было полно едкого тумана. Ее дружок, не обращая на этот туман никакого внимания, выгребал медообразную массу салола из плоского аппарата. Женя в противогазе ссыпал в ящики сухой салол.

– Борис, если можешь, помоги, у нас катастрофа, пропадает аспирин, целая загрузка! – выкрикнула залпом и задохнулась девушка.

Крикнув Жене: «Пошуруй один!» – Борис схватил свой противогаз и помчался за Леной. Они вдвоем влетели в цех аспирина.

– Назад, сумасшедшие! – кричал им вслед Львов, снова вернувшийся сюда. – Я запрещаю вам находиться в цехе!

Борис сменил Антона на аппарате, и Лена с гордостью увидела, как ходко пошла крутиться мешалка в руках ее Бориса. Пригодилась его любимая игра пудовыми гирьками. Зато Антон, видно, совсем выбился из сил, лицо у него посерело и глаза налились кровью.

Тем не менее через несколько минут аспиринщик сменил Бориса, который понесся в свой цех, крикнув Лене: «Сейчас вернусь!» Так он и бегал из своего цеха в цех Лены, пока Могэс не дал ток.

Львов мобилизовал для возни на аппарате еще двух человек, да и Борис крепко помог, однако заслугу спасения аспирина и нескольких долей процента плана присвоили целиком Антону и Лене. Никто, правда, не обиделся, особенно Борис. Он-то получил такое, с чем не могла сравниться самая горячая благодарность администрации: неожиданный и самый отчаянный поцелуй среди едких паров уксусной кислоты.

13

Марина бежала, и люди оглядывались, дивясь необычному ее виду в запачканном халате. Она догнала друзей уже на трамвайной остановке. Встревоженные ее окриком, они дожидались, пока девушка отдышится и сможет говорить. Смуглые щеки ее полыхали, в глазищах слегка монгольского прищура блестели слезы.

– Ну, говори, – поторопила Лена. Только что сдав подруге смену, она боялась: не случилось ли какой беды? – В цехе что-нибудь?

– Нет, не волнуйся. Аркадий и Яшка уходят с завода. Аркадий мне сказал.

– Разве так можно? – удивился Борис. – Давно ли был разговор у Курдюмова и Яшка мотал своей башкой: мол, никто не собирается уходить? Недели не прошло!

– Верь ты им! – презрительно сказал Ваня. – Э, да пес с ними! Скатертью дорога!

– Нет, не скатертью! – запротестовала Лена. – Аркадий сходит с ума. Из-за своей музыки. А Яшка его подкручивает. Баламут несчастный! Им надо вправить мозги. Пошли обратно.

Пошли обратно. Морозный ветер дул им встречь, нес снежную жесткую крупку, сек лица.

– Стыдно перед заводскими, – волновался Борис. – Мы же порядочных людей на соревнование вызвали, и вдруг двое дезертируют. Позор!

– Яшка-то в цехе, в смену с Костей заступил. А вот Аркашка давным-давно дома. Зря идем, – ворчал Ваня.

– Он был у меня в аспирине. И не уйдет, пока я не вернусь, – конфузясь, призналась Марина.

– Дежурит, сукин сын, ухаживает, а не слушается, – ухмыльнулся Ваня.

– Тебя тоже не больно-то слушаются, – огрызнулась Марина, имея в виду Галю.

Аркадий оказался в салоле у Яшки. По решительному виду, с каким ребята зашли в цех, Яшка сообразил: сейчас будет буря. Хитрый Макарьев этого и ждал: напугаем уходом с завода, и тогда они не будут возражать против нашей работы в лаборатории. Хорлин предупреждал: «Не тяните, форсируйте, вакансии долго не могу держать открытыми».

– Твоя невеста целую компанию притащила, держись, – прошептал Яшка Аркадию, стоявшему с безразличным видом у окна.

В пальто с меховым воротником и в меховой шапке у Аркадия был элегантный и чуждый цеху вид. Костя, с кепочкой на буйных волосах барашком, ожесточенно кидал куски фенола в автоклав. Сердитый на нерадивого Яшку, Костя отвернулся, когда тот подбежал: «Давай я покидаю». Будто помочь хочет, а самому надо поближе к пришедшим, чтобы слышать, о чем будут говорить. Ловчило окаянный!

Борис с ходу атаковал Фиалковского:

– Вы что затеяли, Аркадий? Совесть у тебя есть?

– Что ты от меня хочешь? – со злостью спросил Аркадий.

– Позор для всех нас, для школы, если вы сбежите. Я хочу, чтобы ты это понял.

– Почему позор? Я больше не могу – и ухожу. Вы-то здесь при чем? Каждый отвечает за себя.

– Ну что ты говоришь, Ара? – с отчаянием восклицает Марина.

Костя подходит с мрачным видом. Яшка – весь внимание, удивительно, как он попадает в люк автоклава совком.

– Что это значит: каждый за себя? – спрашивает Костя. – А ты забыл, как мы третьего дня все шестеро подписали договор на соревнование с метиловым эфиром?

– Вот именно. А сегодня проповедуешь капиталистический принцип: каждый сам за себя. Хорош ты будешь, если товарищи тебе откажутся помогать.

– Я тебе, Аркашка, впрямую скажу. – Ваня с неприязнью смотрит на Фиалковского. – Пусть тебе стыдно будет перед Мариной. Знаешь, ты кто? Ты трус. Ты всегда прятался за Борькину и Костину спину. Они всегда за тебя дрались. Думаешь, мы не помним: ты стоишь, а они отдуваются, принимают плюхи и синяки? Твои плюхи и твои синяки. Ты, видишь ли, их не любишь. Я уж не вспоминаю твои знаменитые обломовские прогулки.

– При чем тут синяки и плюхи? – не без смущения возражает Аркадий и бросает взгляды на Марину, стоящую с опущенной головой.

– Иван прав. Ты боишься завода, боишься работы. – Лена кипит от возмущения и гнева.

Костя хочет тоже что-то сказать, машет рукой и возвращается к автоклаву: пора устанавливать бутыли с трех-хлористым фосфором.

– Неверно это, неверно! Ты слышишь, Марина? Разве я боюсь? Вы же знаете, ребята, я музыкант, я должен беречь руки, иначе не смогу играть. Посмотрите, на что они похожи!

Аркадий протягивает одному, другому свои руки. Он их бережет, но разве их здесь уберечь?

– Наши руки похуже твоих, черт возьми! – кричит Борис. – Хватит говорить о руках! Мало тогда Дронов нас стыдил.

– Рабочие руки, ничего особенного. Даже у девушек такие. Покажи ему свои, Марина. Он, наверное, не замечает твоих рук, все своими любуется.

Аркадий укоризненно смотрит на Бориса, на Лену, готовых, кажется, избить его.

– Хорошо, с завода я не уйду, даю слово, – говорит Аркадий, и Яшка восхищенно кивает головой. – Меня Хорлин зовет к себе, давно уже зовет. Пожалуйста, буду работать лаборантом. У нас и специальность лаборанта. Согласны?

Ребята молчат, такого варианта они никак не ожидали. Неприятно, конфузно перед Мариной слышать Аркашкины слова.

– Только этого не хватало! – сквозь зубы цедит Ваня. – Марина оттуда ушла, а ты пойдешь, будешь перед «типом» на задних лапках.

– Да неужели тебе не стыдно перед Мариной? – кричит Лена. – Марина, что ты молчишь? Я бы не простила такое!

– Марина тебе и не простит, Аркадий, – укоризненно урезонивает Борис.

– Вы не правы. Ты, Борис, и Ваня, и Лена, – неожиданно говорит Марина. – Мы же не музыканты, и ничего, что наши руки такие. А ведь ему действительно нужно беречь руки. Другого выхода ему не найти. Пусть работает в лаборатории.

Друзья озадаченно переглядываются: Марина шум подняла, притащила их сюда – и она же предала. Яшка подходит, подмигивает другу: мол, складно получилось, лучше не бывает.

– Накинулись на человека! – бормочет он, сдерживая улыбку. – А человек хочет немногого: работать по специальности – лаборантом.

– Ты соглашаешься, чтобы он шел к «типу»? – тихо спрашивает Марину изумленная Лена.

– Нет, нет, это не годится! Я другое предлагаю. Послушай, Аркадий, и ты, Марина. – Ваня что-то придумал. – Ладно. Мы будем беречь твои руки, будем делать за тебя самую опасную и тяжелую работу в цехе. Так, что ли, ребята?

– Браво! – радостно кричит Костя и бежит опять к автоклаву: работа есть работа.

Аркадий растерянно молчит, ему нечего возразить, тем более что предложение исходит от Вани Ревнова.

– На два часа Костя будет уходить позднее своей смены, – рассуждает Борис, – на два часа раньше я буду приходить до своей смены. Вот и «тип» тебе не нужен.

Яшка кривит физиономию, для него дело обернулось полной неудачей. Борис замечает его кислую гримасу.

– А ты? – вдруг свирепеет он.

– Что я?

– Ты тоже музыкант? Твои руки тоже будем беречь?

– Не ори мне в ухо! – вскидывается и Яшка. – Я не музыкант. Меня обещали устроить в институт Карпова. Я хочу заранее готовиться в вуз, мне полегче нужна работа. Понятно? Не обязательно всем ишачить в цехе. Переводите в заводскую лабораторию, и я останусь, – неожиданно заявляет он.

– Бессовестный! Ты не слышал, о чем мы с Аркадием говорили?

– Аркадию из-за Марины неловко, хорошо. А мне-то что?

– Нахалюга подлая! – потрясена Лена. – Убить тебя мало! Попробуй сунуться к «типу»! Тебе наплевать на товарищей?

– Раз так – наплевать, идите ко всем чертям!

Макарьев отбегает к центрифуге и с ходу ее включает. Она начинает выть басом, быстро меняет звук на пронзительный и резкий, потом свистит. Ох как она свистит, перепонки не выдерживают! «Он включил впустую, идиот!» – догадывается Борис. Он и все ребята с возмущением смотрят на Яшку. Ну что с ним, с нахалом, сделать? Избить его, что ли, в самом деле?

Забавный и героический случай крепко сдружил сорокапятилетнего аспиринщика с его юной помощницей. Он ее иначе и не называл, только дочкой. Ты самая умная, самая старшая доченька. Лена побывала у него дома, и ее приняли по-родственному, впрямь будто старшую дочь. Миловидная, молчаливая жена Антона угостила Лену оладьями, девочки – восьми, десяти и двенадцати лет – показали свои тетрадки, Антон спел любимую арию Садко. Жили в Антоновой семье, по-видимому, дружно, в тесноте, да не в обиде (единственная комната была сплошь заставлена постелями, посередке под лампой, стоял стол, за которым и питались, и учились, и проводили досуг).

Выяснилось, Антон позвал Лену не из одного гостеприимства. В жуткие часы сидения на аппарате ему придумалась новая сушилка.

– Доченька, помнишь, ты ругала ручной труд? С той поры я все думаю: надо сушку наладить.

Антон предложил Лене соавторское участие в создании сушилки.

– Антон Сидорович, зачем какое-то соавторство? Я и так готова помочь, если сумею.

Отговорка Лены аспиринщик не хотел и слышать. Одному такое дело не поднять, не хватит грамоты.

– Я даже думаю: привлечем твоего Бориса, он толковый и здорово чертит. Мне бриз – Выкин – показал его чертеж за образец.

В свободные часы они втроем чертили, составляли описание, Борис мудрил над расчетом. Сушилка мыслилась в виде длинного, наклонно поставленного на валу, медленно вращающегося алюминиевого цилиндра. С одной стороны через бункерок загружается сырой аспирин, навстречу ему по принципу противотока вдувается вентилятором горячий воздух. Внутри цилиндра устроены спиральные направляющие полосы, они постепенно двигают частицы порошка к выходу. В сухом виде порошок высыпается в желоб и в ящик. Цилиндр вращается непрерывно, загрузка и выгрузка происходят без остановки. Комков никаких быть не должно, порошок не слеживается, все время он в движении. Сеять его тоже не требуется.

Аспиринщик настоял на подписях Лены и Бориса под чертежами и описанием, он шумел и сердился: это Борис придумал, а это ты, дочка, не отказывайся. Антон восторгался Борькиными красивыми чертежами и надписями, сделанными Леной чертежным шрифтом. Не то что мои грязнули-каракули, от этого не отмахнешься.

Зато в бриз ребята наотрез отказались идти. Васильеву пришлось выполнить эту миссию одному. Он пошел в бриз и на всякий случай поднял шум, требуя рассмотреть предложение сегодня же. Выкин, лучше всех знакомый с нравом аспиринщика, важно зарегистрировал, изобретение в толстую бухгалтерскую книгу (когда поступило, фамилия автора, название предложения, принято, отклонено, на доработку). Затем он, лохматя и без того лохматые волосы, углубился в изучение чертежа и описания, сказал: «Интересно», – и похвастался: «Где это видано, чтобы еще так же оперативно, без волокиты рассматривали предложения?»

Выкин тут же побежал к Пряхину, а тот сразу вызвал к себе механика Асеева. Ко всеобщему удивлению, предложение трех авторов оказалось интересным, участие Лены и Бориса придало ему привлекательность. Пряхин увидел в этом подтверждение своих слов: молодежь даст толчок развитию завода. Он сравнивал анекдотические тетрадки Антона Васильева с аккуратным и грамотным описанием сушилки (знал бы он, сколько труда это стоило!) и повторял: «Смотрите, другой же уровень!»

Асеев составил новый расчет, поправил чертежи и сказал: «Должно получиться». Бриз поздравил Антона. Наконец-то среди мелочей старого рационализатора появилась крупная вещь, которую признали без усмешек. Аспиринщик тоже отнес успех предложения за счет участия молодых соавторов. К чести их самих, надо сказать, что они-то относились к похвалам критически, но удача их обрадовала и удивила, они не ожидали столь скорого решения судьбы сушилки.

«Теперь недолго вручную шуровать, – говорил Антон своей помощнице. – Скоро снесем наши гардеробы в котельную».

Механик, составивший довольно длинный список нужных материалов, дал иной, куда более кислый прогноз: алюминия, таких-то и таких материалов давно нет и долго не будет. На оптимизм аспиринщика безрадостное заявление не подействовало, он видел сушильный барабан уже вращающимся и мечтательно показывал Лене, где их сушилка будет стоять и крутиться. Молодые соавторы Васильева постепенно стали понимать, что Выкин недаром часто повторяет свой афоризм: принять предложение легко, внедрить трудно. Похлопывая по толстой бухгалтерской книге, лохматый парень не то с гордостью, не то с горечью говорил: «У меня здесь две сотни принятых и отнюдь не внедренных предложений».

Антон называл Выкина оппортунистом, а механиков – куда хлестче. «Я их допеку», – обещал он соавторам. Действительно, он их усиленно допекал, без конца бегал в механическую мастерскую, потребовал в завкоме создать общественный буксир, писал администрации заявления на Асеева.

Заводской снабженец с письмами Пряхина облазил всю Москву, общественный буксир и «легкая кавалерия» нажимали, сколько могли, – материалы не появлялись. Асеев повторял свой афоризм: быстро сказка говорится, дело мешкотно творится. А бриз – Выкин поколебался, поколебался и записал в книге, в графе «внедрено – «не внедрено за невозможностью (отсутствие алюминия)».

Материал достал Антон Васильев, его в парткоме надоумили обратиться на Н-ский авиационный завод, дали ему письмо. Аспиринщик отпросился с работы и на три дня: исчез. Вернулся он с алюминиевыми листами и кое-какими частями и подробно рассказал Лене о своих похождениях: к кому обращался, с кем повздорил, как его прогнали с территории, как ночевал у вахтера и тот помог – провел к директору, оказавшемуся товарищем Дронова по Первой Конной.

– Видишь, доченька, вырвал алюминий, скоро наша пушка завертится.

Завертелась пушка не скоро. Механики всегда были завалены по горло неотложной работой по ремонтам и бризовские заказы выполняли в так называемое свободное время. Антон доругался с ними до полного скандала, его перестали пускать в мастерскую.

Борис неторопливо брел среди нагих обледенелых деревьев Сретенского бульвара. Было то время перехода к настоящей зиме, когда серьезных стабильных морозов и нарядного снега еще нет и вид опустелой природы вызывает безотчетную грусть и тревогу.

Около одноэтажного дома Тургеневской читальни, что стоит у начала Уланского переулка, не доходя Мясницкой улицы, Борис остановился и задумался. Вот она, дорогая наша Тургеневка, наша читалка, где столько вечеров проведено из счастливой школьной эпохи! Не раз уже то Костя, то Лена, то Борис принимались стыдить друг друга: «Совсем не ходим в Тургеневку. А не ходим в Тургеневку, значит, перестали учиться». Кое-кто ходит, например, Женя Каплин (читать новые стихи в журналах «Красная новь», «Октябрь» и «Молодая гвардия»). Ваня тоже частенько забегает штудировать газеты, без которых он не может жить.

И сейчас Ваня сидел в читалке, а Борис шел, чтобы с ним встретиться, как договорились, и потом нагрянуть к Макарьеву на дом (он жил в Уланском переулке): друзья решили поговорить с нахалюгой по душам.

Борис поднялся на три ступеньки, вошел в вестибюль, постоял в очереди у раздевалки, разделся, вошел в читальный зал и забыл про Макарьева, про Ваню, про все: его обступили воспоминания. Ощущение тревоги и грусти стало сильнее, ему показалось, что он задыхается. Все связанное с этим залом, с этими висящими на длинных шнурах лампами над столами, с этими тесно поставленными друг к другу стульями, с этими склоненными над книгами головами, с этим тихим шуршанием перевертываемых страниц, – все пришло откуда-то очень издалека, хотя времени истекло с последних экзаменов и последних отсидок над учебниками совсем немного, во всяком случае меньше года.

Ему подумалось: всегда Тургеневская читальня будет для меня символом непрерывного вечного учения, которому нельзя изменять, так же как нельзя изменять верному другу. Почему же мы не ходим в читалку? Не хватает времени? Времени всегда не хватает, и оно всегда находится для очень нужного, крайне нужного дела. Нам не хватает дисциплины, той обязательности, с какой школа мудро задает на каждый день свои уроки. Но ведь недаром же, не болтовни ради мы говорим себе и друг другу: будем учиться, обязательно будем. Надо только не откладывать намерения на какой-то срок и разработать программу, задать себе первый урок и выполнить его.

Юный Ларичев заметил: на него рассеянно смотрит девушка с шевелящимися губами. Он улыбнулся тому, что она смотрит и ничего не видит: обычное предзачетное состояние полного или почти полного обалдения. Отведя от нее взгляд, Борис сразу увидел Ваню. Приятель показал на пустое место слева: мол, занял. Когда Борис со вздохом уселся, Ваня прошептал:

– Что, пробрало тебя? Пора, брат лодырь, приниматься за книги, а?

Кто-то шикнул, возмущаясь Ваниным шипением, и Ваня испуганно уткнулся в свои газеты. Ларичев продолжал оглядываться. К нему вроде бы возвратилось его школьное время. Рядом сидела его Лена, локтем он ощущал ее локоть, и плечом – ее плечо. Может быть, она сидела не рядом, а напротив – глаза в глаза. Разговаривали, как глухонемые, беззвучным шевелением губ и жестами. Или переписывались на черновой тетрадке, путешествовавшей от одного к другому, и лист за листом покрывались важным, захватывающе интересным диалогом.

Парень в очках, с большими ушами и черными волосами мелким каракулем показался похожим на Осю (где ты, наш профессор, куда подевался?), и с необыкновенной отчетливостью вспомнился забавный эпизод. Борис сидел в читалке между Леной и Осей, и Лена, попросив Бориса немного отклониться, обратилась к «профессору» с каким-то вопросом. Ося начал объяснять, едва-едва шевеля губами и дополняя объяснение то рисунком, то формулой. Глаза Оси за стеклами были огромные и блестящие. Лена что-то возразила и подняла палец. Влюбленный в Лену (добавим: безнадежно влюбленный), Ося нежно-нежно дотронулся до этого вопросительно поднятого розового пальца. Борис засмеялся, ему показался смешным Осин жест, проделанный перед самым его носом. Ося вспыхнул и отвернулся, Лена рассердилась и тоже отвернулась.

Ларичев снова поймал наблюдающий взгляд Вани. Он придвинул Борису записку:

«Что, вспоминаешь свое злодейство? Вспоминаешь, как из-за тебя, сукина сына, меня выставили отсюда на целых три месяца?»

Борис взволнованно и радостно закивал головой. История была такая. Ваня, по обыкновению, выписал на листочке требование на книгу («Огонь» А. Барбюса) и пошел к прилавку, за которым работали три библиотекарши. Ревнов не заметил, что его друг озорства ради успел заменить его листочек другим.

«Не ищите для меня книгу, – было написано в требовании, – я хочу с вами познакомиться. Можно мне проводить вас, когда закроется читальня? Ваня».

Борис рассчитывал, что листок с неделовой надписью попадет в руки молоденькой и хорошенькой девушке, новенькой за прилавком. Судьба судила иначе: не подозревавший об интриге Ваня вручил листок в руки пожилой и очень строгой библиотекарше, которую побаивались все посетители читальни. Строгая женщина привычным жестом поднесла к глазам Ванино требование, помрачнела и поморщилась, взглянула на Ваню и подозвала заведующего. Заведующий, в свою очередь, принялся изучать листок и самого Ваню, после чего вышел из-за прилавка и попросил удивленного Ваню следовать за ним.

Выскочивший за ними озорник, взволнованный неожиданным поворотом своей шутки, услышал, как заведующий отчитывал товарища:

– Вы лишаетесь права посещать читальню на три месяца. Возьмите ваш нелепый мадригал и подумайте над ним на свободе.

Обалдевший Ваня прочел записку и кинулся на Ларичева с кулаками. С трудом ему удалось сдержаться, только сказал Ваня что-то невнятное и неласковое. Довольно долго, недели две, друзья не разговаривали.

Сейчас Борис написал на листке-требовании:

«За эту историю извиняюсь. Все-таки хорошее, однако, было время! Слушай, Иван, я предлагаю сегодня начать наши занятия хотя бы и без программы. С чего начнем?»

Ваня своими большими квадратными буквами начертил:

«Это почему же без программы? Именно с программы и начнем. Только уж давай воспоминания и всякие телячьи нежности побоку. Идет?»

И он с довольной ухмылкой вынул из-под газет и поднес к носу товарища книжечку – «Программы по подготовке в вузы и втузы».

Внушительный красивый алюминиевый барабан, как предсказывал Антон, похожий на пушку с чуть вздернутым могучим дулом, опоясанный широкими трансмиссионными ремнями, стоял готовый в мастерской. Его собирались перетаскивать в цех, и шел спор: ломать ли уже уродливую деревянную старушку сушилку или не торопиться, может быть, подстраховаться – не случилось бы осечки с алюминиевым красавцем.

Пряхин и Львов, участники этого спора, поглядели на взволнованную и раскрасневшуюся Лену и храбро взяли риск на себя. За час от старой сушилки не осталось в цехе и дощечки. Лена так радовалась и хлопотала, что Львов не сводил с нее глаз и широко улыбался. Вдруг девушка с изумлением увидела: ее непосредственный начальник соавтор и друг не выказывает по поводу ликвидации «гардеробов» никакой радости.

Только сейчас она огорченно заметила: Антон странный какой-то, не похожий на себя. Разумеется, он помогал крушить уроды-гардеробы, втаскивать пушку и пристраивать ее на место. Однако делал он это без обычного жара. Когда барабан завертелся и засыпанный внутрь аспирин почти музыкально зашуршал, когда дождались, что струйка порошка, пройдя положенный путь встречь горячему воздуху, потекла с противоположной стороны в подставленный Леной ящик и Львов, внимательно разглядев щепотку теплого аспирина, помяв его между пальцами и понюхав, сказал «отлично», – все захлопали в ладоши, и с особенным пылом молодые соавторы. Главный же именинник даже не улыбнулся. Его не обрадовало решение Львова поставить такую же сушилку в салоле и торжественное, подкрепленное энергичным киванием бризовской лохматой головы обещание Пряхина выдать авторам подходящую премию.

Инертность, равнодушие Антона настолько не шли ему, что Лена ужаснулась. Не заболел ли он, не тронулся ли? Она не могла поверить собственным ушам, услыхав обращение аспиринщика к Пряхину тут же, в цехе: Антон просил перевести его из аспирина в другой цех. Что такое? Пряхин отшутился. Аппаратчик тихо ему сказал нечто заставившее главного химика торопливо согласиться.

– Что с вами, Антон Сидорович? – спросила Лена, оставшись с аппаратчиком наедине. – Вы не захворали?

– Не захворал, не беспокойся, доченька. Плюнь, не обращай внимания. Тебе не след знать противные пакости.

Не знать пакости? О чем он говорит? Девушка не могла догадаться. Он рассеянно стоял, отведя глаза в сторону, ей пришлось напомнить: пора выгружать второй аппарат. Антон механически занялся выгрузкой. И она чуть не упала от страха, когда вдруг, грозя кулаками аппарату, Антон громко, во весь бас заорал:

– Убью тебя, убью! И его убью! И себя убью!

Поймав ее испуганный взгляд, он вздохнул и опять сказал:

– Не обращай внимания.

Улучив минуту, Лена побежала к Львову. Начальник не удивился, он, оказывается, все знал об Антоне и посоветовал не волноваться. Как же не волноваться? Человеку плохо!

– Человеку плохо, – согласился Львов и пожал толстыми плечами. – Помочь ему не в наших силах.

Нехотя он поведал девушке: у Антона горе, жена после шестнадцати лет совместной жизни взбесилась. Приехал дальний родственник, однодеревенец, молодой парень, остановился у них. Антон уходил на работу, дочки ходили в школу, потом Антон уезжал на три дня – родственник ухаживал за дурехой, и она влюбилась. Теперь гонит Антона, говорит, от него пахнет и он вообще противный («Шестнадцать лет не замечала», – усмехнулся Львов). Антон просит перевести его в расфасовочную: мол, меньше будет пахнуть. Разве теперь поправишь дело?

– Что же будет?! – закричала потрясенная услышанным Лена.

– Не знаю, – честно сказал начальник цеха.

Лена вернулась в цех. Антон стоял безучастно, а работа не двигалась. Едва не плача от жалости, девушка сама занялась выгрузкой аппарата. Антон зашевелился, махнул ей: «Отойди», – и, наполнив центрифуги, запустил их.

Старшая доченька, как ее звал аспиринщик, не могла примириться с бездеятельностью, старалась чем-нибудь ему помочь. Она, разумеется, побежала в салол. Рассказав Борису о горе Антона, девушка залилась слезами. Приятель ее растерялся и готов был сам заплакать. Посоветовать он ничего не умел. Может, вздуть ухажера? Не поможет, дело-то в ней, не в нем.

Лена побежала в автоклавный цех, искала Курдюмова. Комсомольский вождь пропадал в Мосгосторге: все вычищал из «прозрачного дома» чуждый элемент. В цехе дежурил Дронов, и Лена поговорила с ним.

– Придумаем что-нибудь, – сказал Дронов. – Мы сами переживаем. Слезами тут не поможешь. Парень, подлюга хитрая, уверил ее, что любит, а у самого, видно, другой интерес какой-то. Женщина потеряла разум.

Дождавшись конца смены, Лена пошла к Васильевым домой. Они жили рядом с заводом, и Борис остался ждать девушку возле проходной. Лена почему-то верила, что ее разговор с женой Антона, Марьей Степановной, поможет делу. У нее осталась в памяти добрая, миловидная женщина, радушно угощавшая ее оладьями.

Девочки кинулись к «старшей сестренке», едва она переступила порог. Антона дома не было. За столом сидели раскрасневшаяся хозяйка и здоровенный парень с быстрыми маленькими глазками, обедали. Бутылка водки стояла между ними.

– Что скажете хорошего? – настороженно спросила Марья Степановна.

– Мне поговорить с вами нужно, – ответила девушка.

Жена Антона принялась кричать:

– Поговорить? Пошла ты к черту, не твое дело! Он надоел, вонючий пес, пусть убирается! Можешь взять его себе, если он тебе нравится!

Девочки дружно заплакали, они сидели на кровати и держались друг за дружку. Здоровенный парень насыщался, смешно шевеля щеками и чавкая, и насмешливо глазел на гостью. Лена стала урезонивать Марью Степановну и рискнула обратиться к парню:

– Оставили бы вы людей в покое, как вам не стыдно!

– Смотри-ка, шустрая! – удивился парень и с еще большей энергией стал жевать.

Жена Антона разозлилась и, крича во весь голос, вытолкала девушку за дверь. Старшую девочку, пытавшуюся вступиться за Лену, женщина мимоходом нахлестала по щекам, и Лена с трудом принудила себя уйти, оставив позади отчаянно ревущих детей.

Возле Бориса стоял Антон. От него несло не только уксусными, но и винными парами. «Принял с горя», – объяснил он.

– Видела сцену? – спросил Антон у Лены. – Шестнадцать лет жили – и ничего. А сейчас плохой, старый, вонючий, во сне кричу, беспокою. Тот моложе, как бык здоровый, и от него не пахнет уксусной. И деньжонки имеет на подарки. При мне, при детях озорничают – разве темнота скрывает? Девочки говорят: «Папа, уйдем отсюда». Убью ее! И его убью, вот увидишь, доченька. Мне теперь все безразлично.