Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
Нанайцы хорошо приняли бывшего учителя. Он был такой же приветливый, только немножко поседел и непрерывно дымил трубкой. Инженер Казьмин внушал уважение к себе молчаливой серьезностью.
Зульчи созвал собрание, и на нем культорг Сарафанов позвал молодых нанайцев на стройку. Сразу же записалось несколько человек, и это обрадовало Сарафанова. Казьмин недовольно покачивал головой:
– Зря ты все это затеял. Нанайцы при Советской власти шагнули через тысячелетие – это верно. У них и земледелие появилось, и скот они разводят, и школа есть, но больше всего они охотники. Стоит ли отрывать их от родного дела? Да и на стройке вряд ли будет от них польза.
– Будет польза, – возражал уверенно Сарафанов. – Мы соберем в стойбищах не одну бригаду, и ребята станут учиться, станут настоящими строителями. Не веришь? Поживем – увидим.
Угадав, о чем идет спор у приезжих, дед Лала вдруг напустился на Сарафанова. Он громко кричал и размахивал руками. Сарафанов слушал его и улыбался. Зульчи спокойно возразил старику и потом объяснил Казьмину:
– Дед волнуется, что некому будет ходить на охоту и ловить рыбу. Я ему ответил: на стройку идет лишь часть людей, справимся и без них. Во время войны немало наших воевало на фронте, и мы без них справились.
– Он ругает меня: «Зачем ты пришел? – добавил Сарафанов. – Оставь нас в покое».
Упрямый Лала совсем расстроился, когда дело коснулось его внука. Оказывается, и Зульчи, и бывший учитель расхвалили Максима, говорили о его способностях, о том, что война, гибель отца и брата помешали ему учиться. Сарафанов твердо решил Забрать паренька с собой. Он обнял Максима за плечи и не отпускал. Юноша разволновался не на шутку: ему и хотелось не отстать от товарищей, и страшно было вдруг оторваться от родных.
Лала кинулся за матерью Максима, та прибежала, словно сыну ее угрожала какая-то страшная опасность. «Ай-я-яй, сынок, ты пропал!» – причитала женщина.
Несмотря на запрещение Лалы, жалобы и слезы матери, сомнения самого Максима, он не мог воспротивиться зову Сарафанова и на другой день ушел с ним.
– Ты ничего не бойся. У тебя хороший товарищ будет, такой же молоденький, как и ты, – ободрял культорг заскучавшего паренька.
Он привел нанайца к Ивану Елистратову, вчерашнему колхознику из-под города Свободного на реке Зее, и сказал:
– Вот, Иван, поручаю тебе Максима Бельды. Он охотником был, пусть будет теперь строителем. Ему, конечно, нелегко от прежних привычек отвыкать, так ты помогай ему во всем. Принимаешь в товарищество?
Низкорослый, щуплый и темнолицый Максим в меховых унтах, меховой куртке и беличьей островерхой шапочке, и высокий широкоплечий Иван, одетый в ватник, внимательно рассматривали друг друга.
– Принимаю, – серьезно ответил Елистратов и протянул руку нанайцу.
Они поначалу работали на лесозаготовках. Бельды знал, для чего строителям нужен был лес, но никак не мог примириться со своей работой лесоруба. Выросший в тайге, он волновался, глядя, как падают и падают спиленные деревья, и время от времени говорил, жалостливо причмокивая губами:
– Вана, маленько рубили – хватит. Тайга-то губим совсем, ничего не останется, пусто кругом будет.
– Чудак ты, Максим, – отвечал Елистратов. – Мы должны дать стройке лесу столько, сколько ей нужно. А нужно ей много – вон она какая! За тайгу же ты не беспокойся – разве ее вырубишь?
Этих утешений хватало ненадолго. Максим не мог привыкнуть к работе и тосковал по дому. Не вытерпев, он уходил на побывку к своим и не возвращался. Елистратов, взяв на подмогу еще двоих комсомольцев, ходил в стойбище. Поддерживаемый Зульчи, ои вступал в бой с Лалой, стоически переносил брань и слезы матери Максима и, в конце концов, возвращался на участок вместе с товарищем.
– Однако моя все равно уйдет, – упрямился Максим. – Не хочу деревья руби, моя охотник.
Встретившись с Сарафановым, Иван сказал ему, что, очевидно, придется отпустить Бельды домой. Случившийся возле инженер Казьмин засмеялся.
– А я что говорил? Конечно, пусть этот Бельды идет домой и бьет белок.
Сарафанов не согласился:
– Нанайцев на стройке собрали мы не один десяток, и только трое ушли. Пойми, от Максима грешно отступаться. Я чувствую свой долг перед ним. Надо тянуть его к знаниям. Хотя бы в память об отце и старшем брате я обязан о нем позаботиться.
– Он же не хочет, ты сам видишь.
– Мы не сумели найти ему дело по душе. Найдем. И все станет на место.
С весны широко развернулись строительные работы. Сарафанов не забыл про Ивана и Максима, он добился, чтобы их определили в бетонщики.
Друзья пешком, с узелками в руках, добрались до глухого таежного места – здесь, у реки Эмчуги, отныне предстояло им жить и строить мост.
Узнав, что такое бетон и как он делается, нанаец забыл про тайгу и скоро перестал помышлять о возвращении в стойбище. Он уже не грустил об охоте и реже пел свои печальные, тягучие песни, которые раньше предвещали намерение нанайца удрать домой.
Как трудно было приучить Максима к работе лесоруба, так теперь трудно было оторвать от волшебства – составления бетона. Он брал по мерке цемент, по мерке песок, по мерке гравий и начинал тщательно перелопачивать смесь. Затем прибавлял к ней – строго по мерке, ни капли больше! – воду. И перемешивал смесь с водой. Получалась серая вязкая «масса» (красивое слово! Оно нравилось Максиму, он считал, что все хорошее должно красиво называться). Масса была совсем не похожа ни на песок, ни на цемент, ни на воду. Массу укладывали в устои моста, и она там затвердевала. Получался «бетон» (опять хорошее слово, самое хорошее, он произносил его нежно, с уважением и вместе с тем очень твердо – «бетон-н-н»).
Разве можно было равнодушно относиться к бетону! Максим смотрел, как вел себя отвердевший бетон в бурной и сильной реке Эмчуге: он стоял непреклонно, а сердитая вода вежливо обходила его кругом.
Накопив впечатления, Максим бурно высказал их Сарафанову, когда тот появился у них на объекте. Он засыпал культорга множеством вопросов – что, почему и как. Сарафанов с удовольствием смотрел на его темное скуластое лицо с черными блестящими глазами.
– Знаешь что? Я, пожалуй, свезу тебя в лабораторию, – решил он. – Там тебе кое-что расскажут. У тебя светлая голова, и тебе многое предстоит узнать.
Не откладывая, Сарафанов тут же договорился с начальником участка и увез нанайца. Иван Елистратов немного обиделся, что его не взяли. Сарафанову пришлось дать обещание, что он покажет ему лабораторию в другой раз.
Они ехали на лошадях. Тайга была полна весеннего цветения, сочных запахов, шумного птичьего щебетанья. Максим впервые в жизни сидел на лошади. Если бы не переживания, связанные с этим, и не интерес к новым впечатлениям, которые сулила поездка, нанаец, наверное, сбежал бы от Сарафанова, так соблазнительно манила, звала к себе, притягивала весенняя тайга.
Нанаец вошел в лабораторию, огляделся, увидел красивые металлические машины с рычажками и круглыми стеклянными, как у часов, лицами. Человек в очках и в синем халате, окруженный со всех сторон хрупкой стеклянной посудой, радушно приветствовал Сарафанова.
– Здравствуйте, товарищ алхимик, – отвечал Сарафанов на его приветствие, и нанаец решил, что «алхимик» (опять хорошее слово!) – фамилия человека в очках. – Я привез одного из подшефных, у него тысяча вопросов. Он парень дельный, и мы его в будущем пошлем учиться. А пока вы ему расскажите о разных вещах, которые помогли бы ему лучше, сознательнее, так сказать, изнутри осмыслить свою специальность.
Максиму сразу поправился человек в халате, он с такой любовью и уважением говорил о бетоне. Сарафанов посмотрел на них, беседующих, поулыбался и ушел.
Максим даже и не заметил его ухода, он сидел зачарованный. Впервые он услышал о строении материи. «Атомы… атомы… электроны», – твердил он про себя новые хорошие слова.
– Посмотреть на бетон невнимательно и небрежно, этак сверху – камень и камень, ничего особенного, – поблескивая очками, говорил человек в халате, «товарищ алхимик», бережно переставлявший на столе стеклянные колбочки и тубусы, такие хрупкие, что они – казалось нанайцу – могли разлететься от дуновения. – Но если всмотреться внимательно вооруженным глазом, то увидишь, какая происходит в твердом теле бетона сложная и таинственная жизнь. Более сложная и более таинственная, чем в тайге, уверяю вас.
Удивительные вещи услыхал Максим. В жестком теле камня совершались, оказывается, реакции («реакции» – уважительно шептал нанаец, запоминая новое слово). Какие-то невидимые частички метались там с непостижимой быстротой – сталкивались и снова распадались.
После ошеломляющих рассказов «алхимика» Максим пошел к опытной лаборатории бетономешалки, взял из круглого железного ее брюха серые мокрые куски и, не моргая, долго вглядывался: ему верилось, что он и простым глазом может рассмотреть в сыром, еще не отвердевшем бетоне неистовое и нескончаемое движение составных частиц материи.
Вернувшись на объект, Максим, переполненный новыми впечатлениями и замечательными знаниями (кроме него и «алхимика», никто, наверное, не владел ими!) поделился услышанным со своим другом. «Реакция», – прокатывая во рту букву «р», – говорил он. Елистратов широко раскрывал свои большие серые глаза и изумленно покачивал головой. Почувствовав заинтересованность товарища, Максим с жаром продолжал рассказывать ему про лабораторию, про все, что там увидел, начиная с самого «товарища алхимика» в очках и кончая расставленной повсюду прозрачной посудой с разноцветной водой.
Друзья старательно вникали в производство и скоро научились составлять бетон, управлять бетономешалкой и укладывать раствор в опалубку. Сарафанов часто появлялся на стройке, подолгу беседовал с рабочими и все торопил их, беспокоился, как бы они не затянули кладку до зимы.
Для бетонщиков на участке организовали вечернюю школу, и Сарафанов сам приезжал читать лекции.
– Уй, умный какой человек наша Сарфан! – сказал с гордостью Максим после одной из лекций культорга.
Сарафанов очень внимательно относился к рационализаторским предложениям, которые во множестве вносили рабочие на участке. Один предложил транспортер для подачи песка на площадку, другой придумал особые грохота для просеивания гравия, а Иван Елистратов предложил устроить бункера для сбрасывания бетона в опалубку. За это усовершенствование его премировали часами.
– Вана, чё моя-то должна придумай? – спрашивал озабоченно Максим у счастливого товарища. – Мой башка худой, наверно.
– Ничего, Максим, ты вникай в технику, присматривайся к «узким местам» и придумаешь вещь поумней моей, – отвечал Иван.
Таежное лето подходило уже к концу, когда в голову Бельды действительно пришла одна идея. Благодаря ей он сделался известным человеком по всему строительству. Она же разлучила его с закадычным другом и еще больше отдалила от стойбища.
После работы они отдыхали в общежитии, лежа на койках и наслаждаясь вечерней прохладой. Иван читал «Молодую гвардию» Фадеева – книгу привез из Хабаровска Сарафанов. Максим о чем-то думал и все бормотал себе под нос то по-русски, то по-нанайски. Он посматривал на товарища и, не утерпев, рассказал ему, что вот уже несколько дней он ходит с мыслью в голове сделать один важный «предмет» (это слово нравилось нанайцу, и он часто употреблял его), который облегчит труд бетонщиков и поможет быстрее укладывать бетон.
– Твоя смейся будешь, когда маленько поговорю? – недоверчиво спросил Максим.
– Что ты! Зачем же я буду смеяться? – заверил товарища Елистратов. Ему хотелось побыстрее вернуться к Сережке Тюленину и его друзьям.
– Вана, мешала бетона (так Бельды называл бетономешалку) – очень хороший предмет: чуть-чуть покрути, и быстро готово. Укладка бетона – худо совсем. Все руками делай. Тяжелый работа. Трамбовка бей, лом штыкуй, – тяжело, много рук надо. Прораб говори: лучше штыкуй, бетон пусть плотно-плотно садись, пустоты нельзя. Чё ты глазами спишь – не понимай? – обидчиво спросил вдруг панаец.
– Ну да, спишь, – встрепенулся Иван. – Я слушаю, продолжай.
– Вана, моя давно думай, – снова доверительно зашептал Бельды.
Он говорил долго и сбивчиво. Иван не сразу все понял, но постепенно мысль друга прояснилась. Максим, оказывается, приметил, что если часто ударять плоской дощечкой по сырой массе бетона («шлеп-шлеп, совсем тихонько»), то тогда бетон садится быстро, ровно и плотно. Чем чаще ударять дощечкой, тем лучше.
– Вана, тут однако р-р-еакция, – с таинственным видом приблизил Максим свое лицо к лицу Елистратова.
Решив заставить «реакцию» работать на себя, он придумал прибор, где главную роль играли деревянная площадка, трещотка и стальная пластинка. По мысли Бельды, прибор должен был вытеснить ручную трамбовку и штыковку бетона.
– Крути трещотка за ручка, – объяснил нанаец и на самом деле крутил перед носом Елистратова воображаемую ручку. – Трещотка цепляй пластинку, пластинка поднимайся и опускайся, туда-сюда, и бей площадка. Площадка дрожи, вот так, мелко-мелко. – Бельды показал, как будет сотрясаться, вибрировать площадка. – Теперь работай так. Бетон кидай опалубка, ставь предмет, верти ручка, площадка дрожки и ударяй бетон, бетон быстро садись. Теперь предмет снимай. Готово!
Бельды присел на корточки перед Иваном, лежащим на койке, и пытливо заглянул ему в глаза:
– Как, понял тебе?
– Понял, Максимчик, понял, – сказал Елистратов.
Идея товарища заинтересовала его, он без колебания сразу уверовал в «предмет» Максима.
– Ты нарисуй мне, я его изготовлю, – предложил он товарищу.
– Я нарисуй не могу. Будем так делай его.
Втайне ото всех, чтобы, как сказал Иван, «раньше времени не шуметь», они целую неделю мастерили изобретение.
Именно в это время из стойбища пришел Лала. Он принес внуку гостинцев и стал звать его домой. Старику не понравилось на постройке: много людей, шум, беготня, хлопоты. Правда, Максим не зачах вдали от своих, наоборот, выглядел здоровое, чем прежде, и был всем доволен. Старик, однако, не терял еще надежды вернуть его в стойбище.
Максим не захотел его и слушать. Ему было очень некогда, и он не совсем вежливо спровадил своего деда. Тот рассердился и, уходя, пригрозил, что не пустит Максима в стойбище, если он надумает туда вернуться.
Друзья испытывали свой «предмет», когда люди и природа кругом еще спали. На реке было прохладно, туман висел плотной пеленой, скрывая тайгу и сопки и даже деревянные эстакады постройки.
Максим на бойке вручную замешивал бетон, Иван на тачке отвозил его по трапу и сбрасывал в опалубку.
– Десять уже тачка, однако довольно, – решил Максим. Он схватил неуклюжий «предмет», пробежал по трапу к опалубке и поставил его деревянной площадкой на свежую неровную рыхлую груду бетона.
Солнце выползло из-за горизонта, лучи его, словно острые огненные мечи, пронизали туман, и белесые хлопья начали таять и подниматься кверху.
– Крути ручка, Вана, – попросил Бельды.
Елистратов принялся энергично вращать ручку. Трещотка закрутилась с оглушительным треском, площадка «предмета» ритмично сотрясалась.
– Сосчитал триста. Пять минута. Хватит, – рассуждал вслух Максим. – Давай смотреть станем.
Елистратов приподнял «предмет»: уложенный бетон немного осел и лежал ровной серо-влажной поверхностью.
– Клади сверху еще бетой, ставь предмет, верти ручка. Опять пускай работай предмет. Так делай, пока мост весь готов! – кричал Максим, он был распален явным успехом «предмета».
На участке не успели и посмеяться над трескучей выдумкой Бельды – так быстро наглядная польза «предмета» всех убедила. Целое звено замешивало раствор, второе подвозило его на тачках и сбрасывало в опалубку, а Бельды на пару с Елистратовым успевали укладывать бетон.
Об изобретении узнал и Сарафанов. Появившись на объекте, он велел показать ему «предмет» в работе. Был солнечный знойный день, Сарафанов стоял на эстакаде потный, без фуражки, в расстегнутой белой рубашке. Иван и Максим, взволнованные, поглядывая на культорга, по очереди вертели ручку. «Предмет» стрекотал, как пулемет, тачки летали взад и вперед.
Сарафанов, пожевывая какую-то травинку, внимательно следил и за Максимом, и за всеми бетонщиками, и что-то блестело, светилось у него в глазах.
– Иди-ка сюда! – крикнул он, наконец, Максиму.
Нанаец не расслышал его слов за шумом, но понял жест и вылез к нему наверх. Сарафанов обнял его. Бетонщики, сколько их было на постройке, захлопали в ладоши. Реке Эмчуге и тайге впервые привелось услышать аплодисменты.
– Вещь грубовато сделана и требует усовершенствования, но польза от нее очевидная и большая, – заключил Сарафанов. – Молодец, Максим, стройка скажет тебе спасибо.
Потолковав с бетонщиками о том, как улучшить «предмет», культорг уехал на своей лошади, однако в скором времени вернулся на постройку. Его сопровождали, тоже на лошадях, «алхимик» и инженер Казьмин. Они втроем смотрели, как Бельды орудовал своим шумным «предметом». Сарафанов торжествующе посматривал на спутников.
– Каково? Признаете? – спросил он наконец.
– Безусловно, – сразу отозвался «алхимик». – Ваш чудесный парнишка сам додумался до весьма умной машины. Вы ведь знаете, что это такое. Вибратор!
– Мы, разумеется, заказывали вибраторы для нашей стройки, но не получили, – добавил инженер. – Настоящий фабричный вибратор, ясное дело, похитрее, и в действие он приводится не руками, а мотором. Идея та же. Из этого Бельды будет толк.
– А кто мне говорил однажды, будто нанайцы – только охотники и не стоит их отрывать от родного дела? Пользы-де не будет от них на стройке.
– Уж и не знаю, – пожал плечами Казьмин. – Неужели кто-нибудь болтал такое?
– Максим! – крикнул Сарафанов. – Иди сюда! Вот товарищи одобрили твою штуку. Называется она вибратором.
Инженер и «алхимик» пожали маленькую, серую, в цементном растворе руку Максима, всю в кровяных мозолях, натертых вращением ручки вибратора. Нанаец смутился, на его темных скулах загорелся румянец. Оттого, что его «предмет» получил звучное и вовсе не слыханное раньше название «вибратор» – его интерес к нему усилился.
– Мы не будем ждать, пока нам пришлют вибраторы. Может быть, промышленность после войны их еще не изготовляет. – Сарафанов говорил, обняв Ивана и Максима за плечи, остальные стояли вокруг. – Мы будем делать их сами. Конечно, придется их усовершенствовать, моторчик надо приспособить и так далее. Мы способны сделать это в своих мастерских. Товарищ инженер, очевидно, займется этим. Показывать пользу вибраторов на строительстве будет Максим. Согласен, на-нэй?
– Согласен, согласен! – горячо отозвался Максим.
В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ
Немалое событие для человека – случайно встретить где-нибудь на дорогах войны своего земляка. И большое счастье, настоящий праздник – встреча на фронте с закадычным другом или просто с хорошим знакомым по мирной еще жизни.
Друзьям по школе и по заводу хабаровчанам Сене Пальчикову и Мите Петрову посчастливилось встретиться на войне. Советская Армия, подошедшая к германской границе, остановилась, чтобы подготовиться для решающего удара по врагу. Самоходка старшего лейтенанта Пальчикова в числе других орудий попала на ремонт в полевую мастерскую, где служил техник-лейтенант Петров.
Как водится, друзья довольно долго хлопали друг друга по лопаткам и выражали свою радость одними восклицаниями и междометиями. Спохватившись, они обнаружили, что стоят на холодном, пронизывающем ветру. Полезли в землянку; там на правах хозяина Митя принялся потчевать дорогого дружка солдатским угощением: водкой из фляжки, солоноватой, жесткой ветчиной и сладким кипятком из алюминиевой кружки.
Беседа приняла характер тихой задушевности, и тогда выяснилось: Сеня был тяжело ранен, два месяца пролежал в госпитале и, получив небольшой отпуск, сумел в конце лета побывать в родном Хабаровске. В связи с этим Митя задавал вопросы, Сеня с удовольствием отвечал. Все, о чем рассказывал Сеня, несказанно удивляло Митю.
Вы только подумайте: Хабаровск совсем не затемнен, живет при ярком освещении, на улице Карла Маркса полно людей, в обоих парках каждый день музыка и танцы!
– Скажи, пожалуйста, все цело, все по-прежнему! – восторгался Митя и хвалил хабаровчан: – Вот молодцы-то! А тот большой скелет все еще лежит в парке?
Сеня подтвердил невредимость скелета гигантского кита, выставленного в хабаровском парке для всеобщего обозрения, чем снова весьма порадовал товарища.
– Можешь меня понять? – сказал Сеня задумчиво. – Только этим летом я разглядел, как красив Хабаровск, как он хорош.
Приятели минутку помолчали. В холодной землянке предстал перед ними озаренный заходящим солнцем дальневосточный город, раскинувшийся на нескольких сопках, круто наклонные его улицы, сверкающая на всплесках вечно живая вода Амура-батюшки, широкого, словно море.
Сеня передавал, как встретили его на заводе:
– Будто хозяина, водили по цехам и отчитывались, про тебя спрашивали. И к артиллеристам ездил, беседу проводил, фронтовым опытом делился.
– А Катю видел? – вдруг спросил Митя. – Почему не рассказываешь про Катю? Жива, здорова, замуж вышла или еще дожидается?
– Катю видел, – ответил Сеня.
Он прихлебывал кипяток из кружки. Сквозь пар увидел Митя, как потускнели, затуманились глаза товарища.
– Три года воюем мы с тобой, Митя, – тихо заговорил Сеня. – Город наш остался прежним, а сами-то мы здорово изменились, вроде бы постарели, умнее стали, строгость какая-то появилась к себе и к людям. – Сеня замолчал.
– Ты про Катю хотел рассказать, – напомнил приятель.
– Я и рассказываю про Катю. Дома у своих я нашел все на месте, было мне там и приятно, и странно, и вроде неловко, непривычно, что ли. Трудно это объяснить. Ну, понимаешь, все хотелось забыть войну и хотя бы на время сделаться мальчишкой, прежним Сенькой. Тем Сенькой, что шутками задевал всех в цехе и озорничал в парке. Снял я с себя военный костюм с погонами и орденами, надел затасканный пиджачок и брюки, серенькие, помятые, как были, пошел бродить. Весь Хабаровск исходил – то с горы, то на гору. И встретил Катю.
– Где, на какой улице встретил? – живо заинтересовался Митя.
– На Карла Маркса, возле почты. Она ничуть не удивилась, будто простилась не три года назад, а вчера. Погуляли. Разговор завелся нескладный и какой-то мелкий очень.
«Надолго?» – спросила Катя. «С неделю проживу», – говорю. «Как тебе показался Хабаровск? Паршивый городок, в сущности, правда?» – «Нет, не согласен, – отвечаю. – Смотрю на город и не налюбуюсь. Прекрасный город Хабаровск!»
Катя мной осталась недовольна. Осмотрела внимательно с ног до головы и отметила: «Худой ты какой, Сеня, и на себя непохожий, некрасивый, помятый».
Ответил ей: «Красивым я, положим, никогда не был. Да ведь не с курорта приехал, из госпиталя, тяжелое ранение перенес».
Посмотрела еще раз на меня, на то место, где орденам висеть полагается, и спросила с усмешкой: «Что ж Сенечка, воевал-воевал, а орденов-то и не навоевал! Не дали? Ранили – и всего-навсего?»
Во мне вся кровь закипела, но ответил спокойно: «Не навоевал, Катенька, не дали мне боевых орденов. Хожу простой, незнатный».
– Зачем же ты ее обманул? – заволновался Митя. – Пусть бы она узнала, как ты воевал, пусть бы погордилась!
Сеня пристально поглядел на товарища, хотел возразить и не возразил.
– Она заторопилась, – продолжал Сеня. – Я проводил ее, даже зашел домой. Там беседа наша совсем не в ту сторону поехала – про какого-то ее знакомого, который вернулся с фронта и много поведал о своих подвигах. Судя по всему, она им очень гордилась. Мне вовсе невмоготу стало разговаривать, я умолк. Катя и это не одобрила: «Раньше, помнится, ты веселый был, а теперь скучнейший».
Ее мать, Настасья Матвеевна, вышла на разговор. Катя у нее спросила, узнает ли она меня. Настасья Матвеевна всматривалась и не узнавала, даже сказала: «Первый раз вижу, голубчик». Только когда уж я уходил от них, старуха, вооружившаяся очками, вдруг сказала: «Вспомнила теперь тебя. Это ты Катеньке прислал однажды сестренку с большим букетом сирени и с запиской. У меня записка до сих пор где-то хранится. Катя – растеряха, а я бережливая, всякие бумажки и рецепты храню. Хочешь, найду?»
Действительно, года четыре назад – мирное время было – послал я Кате букет сирени и действительно вложил в сирень записочку.
Представь себе, старуха нашла мою записку – пожелтевший листок в клеточку из ученической тетради: «В этой сирени нашел я «счастье». Поищи и ты его, Катя. Может быть, найдешь. Говорят, если двое находят его, будет у них в жизни общее счастье».
Катя засмеялась: «Какой ты был романтик, Сеня! Впрочем, если судить по твоим фронтовым письмам, ты и сейчас романтик».
Сеня взглянул на товарища и объяснил!
– Видишь ли, я первое время писал Кате, пока она отвечала. Да… А старуха некстати продолжала заниматься воспоминаниями: «Катя искала тогда «счастье» и не нашла. Полдня убила на поиски, всю сирень истрепала».
«Ничего я не искала, путаешь ты по своему обыкновению», – возразила Катя.
Я тоже запротестовал, возвращая Настасье Матвеевне записку. «Спутали меня с кем-то, мамаша. Не я присылал сирень, и не моя эта записка».
Митя неодобрительно качал головой.
– Что качаешь головой? – спросил артиллерист. – Не одобряешь?
– Не одобряю. Не нравится мне, что ты так вел себя с ней.
– А ты поведи себя с ней иначе! – рассердился Сеня. – Когда тебя ранят и ты чуть живой будешь лежать в хабаровском госпитале, позови ее, покажи ей свои ордена и медали и скажи: люблю, мол, и обожаю.
– Вот еще, я-то при чем! – смутился Митя. – Да ты не сердись, рассказывай.
– Что рассказывать-то? На прощание Катя пригласила меня пойти с ней вечером в парк, на танцы. Я пообещал зайти, но не зашел.
«А я бы зашел, – подумал про себя Митя. – Я бы обязательно зашел».
– Заколебался, заходить или не заходить, – продолжал Сеня. – Романтик во мне голосом Дон-Кихота говорил: «Ты ошибся, друг Санчо: от нее пахло не потом, а тонкими духами». А неромантик возражал: «Незачем тебе, Сеня, туда идти! Не ходи».
Первый раз в жизни гулял в парке один. Вернее, простоял целый вечер над Амуром. В воде плыли и плыли огни. Ветерок изредка приносил ко мне музыку.
Смотрел я на огни в Амуре, слушал музыку и думал о том, что счастье и в самом деле трудновато найти – не в букете сирени, конечно, – кто его там ищет? – в беспредельной жизни.
– Больше ты не видел Катю? – спросил Митя, совсем смущенный.
– Видел. Мне пришлось выступать в их институте. Докладывал, как воюем. Девушек много, одни девушки. И что меня очень поразило, очень много хорошеньких девушек. Раньше я как-то не замечал, что их столько. Одну видел во всем белом свете.
Катя ко мне сама подошла в зале, во время перерыва. Смотрела все на мою грудь… Сказала с одобрением: «Вот теперь ты парень что надо!» Она так гордо поглядывала на подруг, будто мы с ней вдвоем зарабатывали ордена.
Спросила: «Будем, конечно, по-прежнему дружить, Сеня? На письма твои обещаю отвечать».
Я промолчал. Она снова задала мне этот вопрос. И снова я промолчал.
– Почему же ты промолчал? – заерзал на своем месте приятель. – Ты бы ей объяснил.
– Эх, Митя, Митя… Разве такое объясняют?
Приятели долго сидели в землянке. Потом они вышли на холод, и Митя пообещал, что сам займется Сениным орудием и выпустит его из ремонта вне всякой очереди.
СОН ДЕВУШКИ
Новелла
Подруги сидели на стволе поваленного дерева и разговаривали. Только что народившиеся солнечные лучи просачивались сквозь листву, зайчиками бегали по их розовым от утреннего умывания лицам.
– Ты знаешь, почему я сегодня проснулась раньше всех? – спросила Женя.
– Всех раньше проснулась я, – возразила Муся. Женя решила посмеяться над подругой:
– Тебе приснился лихой моряк, лейтенант Сережа Соколов, правда? Вы совершали с ним прогулку на ледоколе к Северному полюсу. Сердце твое так замирало, что ты проснулась раньше всех.
– Я вообще не вижу снов, никаких и никогда, – недовольно сказала Муся и густо покраснела. – Что у тебя за привычка – вспоминать не к месту Сергея?
– Не хочешь рассказать сон про лейтенанта – и не надо, я сама представляю себе эту волнующую и сладкую картину.
Муся внимательно взглянула на подругу, улыбнулась и покачала головой:
– Вижу, тебе самой хочется рассказать нечто волнующее и сладкое, поэтому ты решила сначала поиздеваться надо мной. А ты не задирайся – тебе же невыгодно. Разозлишь – я и слушать не буду.
Женя смутилась. Девушки помолчали, а вокруг них все нарастал веселый шум окончательно пробудившегося леса. Какая-то птица на дереве ловко и громко щелкала клювом, будто дразня подруг.
– Можешь смеяться, но я тебе все-таки расскажу. Удивительно бывает в жизни. – Женя говорила тихо и грустно, весь задор ее куда-то пропал. – Вот уже год, как мы с тобой уехали из дому. Уже год мы идем тайгой за строителями. Я никогда не думала, что и на стройке бывают свои раненые, свой жертвы. Теперь я это узнала.
– К чему ты это? – удивилась Муся.
– Погоди… Мы ушли от всего, к чему привыкли. Все родное и близкое осталось далеко-далеко позади, – пора бы, кажется, о нем и не вспоминать. Но нет… Именно здесь, среди забот о наших больных, именно здесь приходят минуты, когда кажется, что твое прошлое, беззаботная и светлая твоя пора и товарищи по детству словно бы догнали и весело окружили тебя в этом глухом лесу. Вот и сегодня – я заснула часа на три, не больше, и увидела сон… И все пришло на память: школа, дом, игры во дворе… Тебе не смешно? – спохватилась Женя.
– Что ж тут смешного? Ты очень хорошо вдруг сказала… у меня даже в горле защемило.
– Тебе ни за что не догадаться, кого я видела во сне!
Муся все-таки не удержалась от насмешки:
– Да уж, наверное, Петр Иванович тебе приснился, наш симпатичный доктор в белом халате, – захохотала она.
Как и следовало ожидать, Женя обиделась. Губы задрожали, она готова была заплакать. Муся обняла подругу, поцеловала ее сначала в одну, потом в другую щеку.
– Прости меня, – с раскаянием попросила она. – И расскажи про сон, мне очень это интересно. Кто тебе приснился? Кто-нибудь из наших ребят?
– Федя приснился, твой брат, – едва слышно сказала Женя и отвела глаза. Лицо ее вмиг запылало.
Муся удивилась:
– Федька? Почему Федька? И почему ты так заволновалась? – Она ахнула, догадавшись: – Значит, ты…
– Я его с седьмого класса еще полюбила, – призналась Женя. – В школу ходила из-за него, как на праздник, даже в экзаменационные дни. Учиться старалась так, чтобы он мной гордился. И всегда чувствовала, что и я ему не безразлична, понимала все по его взглядам. Тебе смешно, да?
– Совсем не смешно. Просто непостижимо: у вас с Федькой была, оказывается, любовь, а я не знала.
– Никто и не мог знать, даже ты. Я сама твердо не знала: любит он или не любит, всегда сомневалась. И он не мог знать: люблю его или нет. Мы ни разу об этом не говорили. Вот ты опять усмехаешься! – огорчилась Женя.
