Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Взмах: «В мозгу засела сказочка упорно…»

Взмах: «И песня есть в волшебной сказке той…»

Взмах: «В ней девушка блистает красотой…»

Взмах: «И сердце есть у девушки, бесспорно…»

Ваня летел, не поднимая головы. За ним тянулась цепочка конькобежцев, точно копировавшая его движения: наклон вправо, наклон влево, заножка, заножка, заножка… Наклон вправо, наклон влево…

Из ритма стремительного и очень размеренного бега теперь уже сами собой возникали печальные гейневские стихи.

Взмах: «Но вот любви то сердце непокорно…»

Взмах: «В нем обитает холод, и оно…»

Взмах: «Тщеславием и гордостью полно…»

– Ваня! Ваня! Ваня! – кто-то непрерывно и, может быть, давно звал его. Ваня поднял голову, и его встретил возглас: – Ваня!

За снежным барьером, которым была отделена беговая дорожка от остального катка, виднелась голова Гали в красной шапке. Ее голова словно росла из сугроба. И рядом росла голова Яшки, он ухмылялся до ушей («Обманул, провел, подлюга!»). Над головой Гали трепыхался красный шарф: она размахивала им, чтобы остановить. Ваню.

Он затормозил, и его норвеги заворчали, заскрипели, заскрежетали. Сзади на Ваню гаркнули в несколько глоток: «Эге-ей!» Ваня засуетился, заметался, споткнулся, едва не грохнулся. Надо было свернуть в круг, к Гале, но в нем вспыхнула обида, чувство противоречия, и Ваня вихрем промчался мимо Гали и Яшки. Они что-то кричали ему, он не расслышал. Не поднимая головы и не оглядываясь по сторонам, он долго наслаивал круг за кругом, и когда, наслоив сорок кругов и смягчившись, поднял голову, то ни Гали, ни Яшки на прежнем месте не увидел.

Ваня помчался в центр, лавировал в толпе, подъехал к тому месту, где стояла Галя и, как сигнал тревоги, реял ее шарф, – девушки не было. Веселые пары пересекали путь и толкались. Женя и Наташа прижались к нему на минутку, что-то прошептали и отскочили.

«Пора домой, – решил Ваня. – Немного отдохну, может быть, вздремну – и на завод». У выхода встретился Яшка, уже в шубе и без коньков.

– Что же ты, Иван? – закричал Яшка. – Галька обиделась и ушла. Меня прогнала, даже не разрешила проводить. Теперь держись, совсем не захочет тебя знать! Она ведь неимоверно самолюбивая. И что с тобой стряслось? Мы охрипли, чтоб ты остановился, полкатка помогало орать: «Ваня!» Прямо-таки голова закружилась смотреть, как ты носишься. И опять она сказала: «Ходит Ванька на беговых колоссально, однако в этой куртке – урод».

Яшка строил сочувственную мину, но в лице и в словах чувствовалась явная насмешка.

– Интриган и паршивец! – рассердился Ваня и бросился к Макарьеву.

Яшка завизжал, сделал попытку удрать и был настигнут. Ваня окунул его в сугроб головой и, ощутив внезапно возникшую во всем теле усталость, медленно покатился к раздевалке.

Не будем скрывать, завод был для ребят и местом свиданий, поэтому они подолгу на нем пропадали. А возможно, заводская жизнь все больше завлекала. То плакат для Курдюмова всей артелью сочиняли, то на совещании задержались (видишь, их уже приглашают на разные собрания-совещания).

Дронов вызвал на бюро завкома «старожилов» – Костю, Бориса и Ваню, пригласил всех остальных, кто свободен от ночных смен. Кроме ребят явилось немного народу, но прием в профсоюз все равно прошел торжественно и весело. Члены завкома посмеялись, когда ребята рассказали биографии, короткие биографии всегда смешно слушать. А что делал в семнадцатом году, служил ли в царской армии, не пользовался ли наемным трудом?..

Григорий Михайлович Дронов выдал книжечки с маленькими фотографиями и аккуратно наклеенными первыми марками профвзноса на шестьдесят шесть копеек. Хороший он человек, Дронов, тепло поздравил вас: «Теперь вы окончательно в нашей семье, полноправные хозяева завода».

Прямо с этого совещания Дронов зашел за Курдюмовым и одним товарищем из парткома, и все вместе они пошли смотреть стенную газету: ребята долго с ней канителились, пора бы и вывесить. Газета понравилась, похвалили и посмеялись над карикатурой, посвященной Дерягину. Ребята решили продернуть химика за его пристрастие к заводскому спирту. Лена с Женькой смешно нарисовали: идет человек, вместо глаз – две бутылочки, и синий нос, в желудке – бутылочка побольше. «Алкоголик за казенный счет».

– Здорово изобразили, да нельзя повесить картинку, – с огорчением сказал товарищ из парткома.

Дронов и Курдюмов поддакнули: нельзя, не пойман – не вор. С тем и ушли. Ребята остались недовольны, придется вынимать из номера главный гвоздь, а очень хотелось бы продернуть пьянчугу, нельзя же мириться с безобразием. Рисунок жаль, хорошо получилось, Борис выпросил его на память у Лены.

– Постойте, граждане, постойте! – заорал Костя и заржал до слез. Когда просмеялся, объяснил: он придумал относительно Дерягина. Карикатуру можно будет повесить. Здорово придумал, форменная пьеса, вот чертов режиссер!

Ваня, Борис и Костя пошли просить Колю Курдюмова помочь провести Костину выдумку. Коля обрадовался, захохотал – расспрашивает и хохочет. Пошел к Дронову и в партком. Поколебались немного и согласились, критику нужно поддерживать. Но без участия Пряхина все равно ничего не получалось. Курдюмов решил взять Пряхина на себя.

Разыграли все как по нотам. Конец дневной смены. Дерягин заходит в цех, ничем не интересуется, идет прямо в уголок и тихонечко оглядывается: в цехе Дрожжин, он трудится и его, Дерягина, даже не замечает. Довольный химик манипулирует тоненькой резиновой кишочкой и, вытерев рот платком, быстро уходит.

Он идет двором к проходной, как обычно, и не видит, что на этот раз за ним, давясь от сдерживаемого смеха, наблюдают несколько пар веселых глаз. Начальник цеха подходит к проходной, сейчас он попрощается с тетей Нюрой и выйдет. Неужели минует проходную и все лопнет? Зычный голос Пряхина, не поленившегося распахнуть окно из кабинета, останавливает химика.

– Попрошу вас на минутку, товарищ Дерягин! – Пряхин серьезен, у него и нет оснований для несерьезности, он помогает ребятам, вовсе не зная об их затее, он просто зовет к себе Дерягина на совещание по просьбе Курдюмова и Дронова.

– Я домой отп’ави’ся, Семен Федо’ович. Всего хо’ошего.

– Попрошу вас подняться. Долго не задержу.

В любом случае Дерягин не остановился бы, в данном же случае нельзя. Пряхин – единственный авторитет для Дерягина. «Быст’енько поднимусь и момента’но об’атно», – решает начальник цеха.

К его досаде, Пряхин не один, у него Дронов и Курдюмов – нечто вроде совещания. Они говорят о работе молодежи. Двое у него работали, не правда ли? Да, ровно двое мальчишек. Как он к ним относится?

– У меня жажда’и их заб’ать, я не воз’ажал, – отвечает Дерягин и готовится уходить.

– Как вы равнодушно: «Не возражал», – замечает задетый за живое Коля Курдюмов. – Прекрасные парни, стараются, Боря Ларичев ценное предложение дал. И куда вы, товарищ Дерягин? Подождите, посоветуемся.

– Чего советоваться? – рвется к двери химик. – Я че’овек не восто’женный и в па’нишек этих не в’юб’ен. Неопытные, надо с’едить за каждым шагом.

– Мы курсы хотим открыть для молодых рабочих, – объясняет Дронов.

– Присядьте, Дерягин, не егозите перед носом, – приказывает Пряхин. Кажется, он что-то уже заметил и не сводит потяжелевшего взгляда с химика.

У того лицо изменилось за эти четыре минуты и продолжает меняться с каждой секундой. Оно порозовело и обрюзгло. Неслыханное дело: Дерягин засмеялся! И он никуда больше не торопится, удобно развалился на засаленном стареньком диванчике, закурил.

– Очень п’иятно, Семен Федо’ович, – добродушно говорит Дерягин. – Я к вам очень… очень… ’аспо’ожен… Такие ’юди на бо’ших постах до’жны. А мо’одежь, что ж, мне все ’авно. Я вам анекдот, д’узья… Хотите? Одна девочка гово’ит…

– Что вы болтаете? – вскакивает Пряхин. Грохочет гром: – Вы пьяны, Дерягин? Вдрызг! Да как вы посмели надраться на заводе? Срам!

– Пустяк, не об’ащайте внимания. На зат’авочку, пе’ед обедом, – бормочет нимало не смущенный Дерягин. – Почему не выпить, Семен Федо’ович?..

Переглянувшись, Курдюмов и Дронов решают оставить химиков одних. Попросту говоря, они удирают, чтобы не расхохотаться. Они бегут по двору и хохочут, взглянут друг на друга и ревут. Сейчас хорошо видно, что они вовсе не старики, какими вы их считаете. Курдюмов совсем молодой – ему не больше двадцати семи-двадцати восьми, а Дронову лет тридцать, не больше.

Ребята без их пояснений понимают: Дерягин оправдал карикатуру, можно ее вывесить.

– Мне его жалко, – вдруг говорит Женя. – Зло мы его…

– Ну да, жалко тебе пьяницу, – одергивает товарища Ваня. – Много он нас с Борькой жалел в цехе, ты бы поинтересовался? Слюнтяй ты, Женька! Пошли-ка в клуб вешать стенгазету.

И они пошли вешать стенгазету.

– Завод совсем забрал тебя у нас, – жаловалась мать. – С нами почти не бываешь, только спишь дома. Даже Никитке не уделяешь внимания, он скучает по тебе.

Отец оторвался от газеты, насмешливо и недовольно сказал, посмотрев поверх газетного листа:

– Мы его хоть спящим видим, а тетя Поля не может сподобиться какой уж месяц. Нарком у нас сынок, не меньше! – Петр Иванович «прорабатывал» Бориса, пока тот расправлялся с большой миской густых щей. – Совести совсем нет у парня. Сколько раз говорили: сходи к ней, грех обижать такого человека. Она за тебя, оболтуса, переживает, болеет. Куда там! Наркому недосуг, важные дела одолевают.

После таких слов немыслимо было еще раз что-то пообещать, но про себя Борис решил: «Обязательно схожу к тете Поле. Перейду в ночную смену, день будет посвободнее, и забегу к ней».

Дни идут один за другим, и нет ни единого посвободнее. И опять тетя Поля сама прибежала, опять не застала крестника. Ей приснилось, что на заводе с Борисом что-то стряслось, она переволновалась, бросила все дела и примчалась. Отец до того рассердился на Бориса, что и разговаривать с ним не хотел, когда он вернулся. Мать, конечно, рассказала все:

– Приходила твоя крестная, сон ей плохой привиделся, плакала она. Душа у человека удивительная, – умилялась Ольга Григорьевна, – молиться на нее надо: своих четверо, мал мала меньше, а она о тебе печется.

«Сегодня же, сейчас же пойду к крестной, – сердясь на себя, твердо решает Борис. – Иначе никогда не соберусь и буду свинья свиньей, отец прав, что ругается».

Вечер уже наступил, дымчатый, как кролик, ранний московский вечер. У Бориса были намечены разные дела, и перед ночной сменой поспать часок полагалось. Все было отставлено. Вскоре он уже шагал по Сретенке, направляясь к тете Поле. От нее он прямо на завод двинет, тем более что она живет по дороге, на Малой Спасской, за Спасскими казармами.

Хороший человек тетя Поля, думает Борис. Недаром все родные ее любят и жалеют. Жалеют? За что жалеть хорошего человека, ему завидовать нужно. Но ее жалеют потому, что ей очень трудно. Муж у нее, Степан Гаврилович, непутевый, нечто среднее между спекулянтом и просто вором. Когда-то тетя Поля поссорилась с братом, то есть с отцом Бориса: Петр Иванович настаивал, чтобы она бросила прощелыгу. Она не бросила, видно, любила его очень, хотя вроде и не за что любить такого. А теперь у нее куча ребят на руках, и она прикована к ним, к кухне, к бесконечным ежедневным и ежечасным хлопотам.

Борис, как и его отец, не любит, не переносит Степана Гавриловича, тети Полиного мужа, за то, что он мучитель и эксплуататор, вообще темная личность. И внешне он неприятный: длинный и сутулый, лысоватый, хотя и не старый. Лицо рыхловатое и морщинистое, бровей нет, нос картофелиной и в угрях, глаза маленькие, острые и вороватые.

Мы не требуем, разумеется, красивой внешности, будь ты только человеком, относись хорошо к тете Поле, и больше ничего от тебя не надо. Но он ею помыкает, не ценит ее усилий, все ерничает, острит, высмеивает самые святые ее мечты. Например, она мечтает выучить ребят, вывести их в люди. Муженек издевается: «Зачем учить-то? Ну, кончат они твою школу, потом техникум или институт, ну и что? Сколько инженер получает монет? Или врач? Гроши. Я за день больше заработаю». (И правда, хотя Степан Гаврилович скупой, в деньгах, в одежде, в еде нужды особой у них нет.) Тетя Поля плачет, когда он насмешливо говорит: «Детей, к счастью, не примут ни в техникум, ни в институт, поскольку папа у них отнюдь не пролетарий».

Приход Бориса вызывает счастливый переполох. Ребята повисают на нем гроздью и галдят кто во что горазд. Тетя Поля улыбается, утирая передником доброе милое лицо:

– Какой ты молодец, Борис, урвал все-таки время и пришел. Мне невыносимый сон приснился, я ходила сама не своя, та авария здорово всех нас напугала. Теперь вижу: жив ты и здоров, красивым мужиком становишься, берегитесь, девки!

У тети Поли самое хлопотное время (однако когда оно у нее нехлопотное?). Закончить самую необходимую стирку, помыть ребят (за день-то они смотри как вывозились), ужин приготовить и покормить всю ораву, потом спать уложить и уборку сделать последнюю на ночь.

– И поговорить-то некогда нам с тобой, Борис, – сокрушается тетя Поля.

– Почему некогда? Обязательно поговорим, я к вам на целый вечер, до ночной смены. Прямо отсюда покачу на завод.

Гость засучивает рукава рубашки и включается в хлопоты с ребятишками. Старшему мальчишке – девять, младшей девочке – три. Борис выстраивает их в одну шеренгу и смеется: диаграмма роста семьи Капустиных. Борис приносит из кухни корыто, потом ведро горячей и ведро холодной воды, и они с тетей Полей принимаются мыть младшую. Она пухлая, всюду у нее перевязочки, этакий веселый забавный толстячок. Звонко хлопает ладошками по воде, визжит и хохочет, брызги и визги летят по всей комнате.

Трое младших уже помыты, и тетя Поля кормит их, сонных и кротких. Борис купает старшего. Длинношеий, с острыми коленками и тонкими ногами, он и сидя не помещается в корыте и конфузится:

– Дядя Боря, я сам.

– Я тебе дам «сам»! Складывайся на манер штатива и замри, я буду тебя поливать, – командует Борис.

– Плоховато учится, «неуды» приносит, – жалуется тетя Поля. – Ты поругай его, Борис.

Крестник ругает:

– Пастухом или дворником хочешь стать, я вижу. Или чистильщиком. Теперь нельзя без ученья, чудак ты, садовая твоя голова. Учись, раз есть возможности. Неужели тебе не хочется учиться? Это же невозможно понять!

Тетя Поля ласково смотрит на юношу-крестника и на мальчишку-сына. До чего же хочется, чтобы Петька рос в Бориса! У нее особенное отношение к своему крестнику: всегда он у нее за образец. Когда не было еще своих, она мечтала: «Пусть и у меня будут такие же славные бутузики-карапузики». Потом пошли свои, а Борис уже в школу пошел, и она молила: «Пусть у меня будет хоть один такой же способный и послушный». Растут свои, тянутся, двое в школу стали ходить, а крестник уже взрослый, брат Петр не нарадуется на него: сознательный, говорит, честный, справедливый и терпеливый. И она мечтает: «Ну, пусть Петька и Васька поднимутся ему в рост».

Она верит в это, и надежда ее вся на Бориса: надо, чтобы он влиял на них больше, ведь когда он приходит – мальчишки не сводят с него глаз, он для них во всем свет в окошке. Больше не на кого, ну, не на кого надеяться. Степан Гаврилович, муженек непутевый, редко и помалу бывает дома – и к счастью. Когда он дома, все идет неладно, кувырком. Из непонятных соображений он учит мальчишек только озорству, поощряет дерзости и глупости. При нем они делаются непохожими на себя. Иногда тете Поле страшно становится за детишек: вдруг они пойдут не за Борисом, за отцом пойдут? С ума сойти!

В комнатке побольше тетя Поля устраивает повсюду детские постельки. Раскрытые, чистенькие, они ждут ребятню. Дядя Боря проверяет у старших тетрадки, а младшие уже дремлют. Вот и старшие улеглись.

– Детский сад, – говорит тетя Поля, целуя всех по очереди.

Тихо стало, только сопение раздавалось и младшая время от времени громко произносила что-то невнятное, ее игра продолжалась и во сне.

Во второй комнатке, где места едва хватает для двухспальной кровати, диванчика и маленького столика, тетя Поля и крестник пьют чай с вишневым вареньем и разговаривают. Борис рад отсутствию главы дома, он не спрашивает о нем, тетя Поля тоже не заговаривает про Степана Гавриловича. В очередной отлучке за очередной получкой (так он сам определяет свои непонятные поездки).

При нем Борис становится неразговорчивым и мрачным, торопится откланяться и уйти. Степан Гаврилович в глазах Бориса воплощает собой все то, с чем Бориса учили и учат бороться школа, отец, комсомол, теперь завод. Из-за тети Поли нельзя с ним бороться, приходится сдерживать и смирять себя, не отвечать на выпады, насмешки, подковырки.

Сейчас Борису видно, как изматывают крестную бесконечные хлопоты с кухней, с ребятами. И она постарела, она заметно сдала и постарела, наша всегда веселая и бодрая тетя Поля. Волосы на висках посерели, под глазами лиловато-желтые подушечки, лицо бледное, веки усталые, она никогда не высыпается и всегда хочет спать. Если тетя Поля на минутку присядет, то немедленно же засыпает.

– Ложись, а я пойду. Мне пора, – говорит Борис.

– Куда это тебе пора? – машет руками тетя Поля. – Десятым трамваем отсюда меньше часа езды, сам говорил. Посиди, поговорим, я так рада тебе. Расскажи про себя.

Борис рассказывает про завод, про людей, с которыми связала его судьба. Он не забывает ни Пряхина, ни Хорлина, ни Дронова, ни Дерягина. Тетя Поля знает его школьных товарищей, и Борис рассказывает про Ваню и Костю, про Женю Каплина и Аркашку Фиалковского. Про свое рацпредложение и про Женькину балладу. Тетя Поля жадно переспрашивает, уточняет подробности, глаза у нее блестят: «Какая у тебя интересная жизнь, Боренька!»

По настоянию тети Поли Борис ложится на диванчик – поспать часок перед заводом. Крестная гладит выстиранное днем ребячье бельецо, рубашки, маленькие платьица. Она рассказала, что Степан Гаврилович привез из очередной поездки радио, и с удовольствием включает приемник. Тихая-тихая музыка мирно просачивается в этот чистый маленький приют, созданный работящими руками тети Поли.

Борис лежит, закинув руки за голову, и смотрит на усталую женщину. Ему жаль ее. Разве это правильно, что хороший и умный человек тетя Поля так ограничена, так обеднена в своем житье-бытье? Ведь она могла учиться, у нее большие способности и жадный интерес ко всему новому в жизни. Но она изолирована от большого мира, который знаком ему и его товарищам. Самые родные – муж, дети – отняли у нее радость полноты жизни. Революция дала ей все права, а воспользоваться ими она не умеет. Да, многое еще не сделано, чтобы тетя Поля могла раскрепоститься, освободиться от «рабства» семьи, детей. Ну, что она видит, что знает, кроме кухни, вечной стирки, утюга, беготни и хлопот, иссушающих душу?

Так или примерно так наивно, но с жаром раздумывал Борис, глядя на свою тетю Полю. Ребячье звонкое восклицание сквозь сон изменило ход его мыслей, заставило устыдиться: разве не дают счастья, самого большого счастья эти шпингалеты? Нельзя говорить «рабство» рядом со словами «семья», «дети». Но нельзя не думать, нельзя не говорить о несправедливостях жизни к тете Поле. Чувство обиды и гнева на Степана Гавриловича вспыхивает в груди Бориса. Вот виновник того, что тете Поле отказано в счастье жить большой и сложной жизнью коллектива, такого коллектива, какой есть у большинства.

Он спросил себя: смог бы ты, Борис, жить так, как тетя Поля, – только ради семьи, только ради детей, хотя бы самых любимых? Нет, не смог бы! Не выдержал бы, не вытерпел бы! Это же значит отказаться от всего, что принес нам Октябрь.

Борис не решился высказать свои мысли крестной: пожалел ее. Очень уж устала она и так добро, счастливо улыбалась ему. Не надо ее тревожить, волновать, будоражить.

Какой же выход ты видишь для тети Поли, Борис? Или ты выхода не видишь? Задумавшись, он решил: выход есть. Тяжелый, неимоверно тяжелый, но выход. Когда-то тетя Поля убежала из дома брата со Степаном Гавриловичем… Теперь ей надо убежать от Степана Гавриловича. Мы ей должны помочь, мы ей поможем освободиться от этого рабства.

Незаметно Борис уснул. Тетя Поля закончила глаженье и стала сторожить сон детей и крестника. Через минуту глаза ее стали смыкаться и голова оказалась на столе. Нет, атак нельзя, проспишь все на свете! Она заставляет себя подняться и ходить: два шага до двери, два шага назад. Тихо-тихо, чтобы не разбудить раньше времени Бориса, пусть немного отдохнет, ему целую ночь трудиться на заводе. Но Борис спит крепко, его не так-то легко разбудить. Он спит спокойно, легкая улыбка на его лице, на добрых губах. Видно, и во сне он продолжает свой разговор с хорошим человеком тетей Полей.

12

Про Женину балладу узнали все ребята. Галя заучила ее наизусть, и в Галиной исполнении стихи услышал Ваня. Он, к удивлению Гали, разозлился и назвал балладу дрянью, интеллигентщиной, пессимизмом.

– Почему ты всегда ругаешься, Ваня? – удивился Аркадий. Он сидел за клубным пианино, собирался поиграть ребятам. – Чуть что – интеллигентщина! Разве Женя написал неправду?

– Конечно, правду! Сущую правду! – заорал, по обыкновению, Яшка.

– Кому нужна эта «правда»? – вступила в спор Лена, усталая и томная после смены. – Не нужно нам нытья. И без нытья тяжело. Нам нужно мужество, много мужества.

– Мужество, много мужества и геройства! – спел кривляка Яшка.

– Скажи, пожалуйста, Ваня. И ты, Лена, – кротко обратилась к приятелям Галя. – Ну, что тут такого? Ну, написал человек стихи. Вам они не нравятся, мне нравятся. Разве так не может быть?

– Плохо, если нравятся. Тебе «доклад» Хорлина тоже понравился, – недовольно сказала Лена.

– По-твоему, не должно нравиться – и баста! Что же делать, если нравится? Ну, убей меня!

Ваня посмотрел на смеющуюся Галю и отвернулся в досаде. Борис, сидевший за шахматной доской с Женей, особенно злил Ваню своим спокойствием.

– Я вижу, ты тоже в восторге от стишков, – сказал Ваня. – Вместо игры в глупые шахматы объяснил бы человеку его ненужное сочинение. Одна Лена правильно понимает вред Женькиной баллады.

– Брось, Иван, дай спокойно посидеть, – отмахнулся Борис, не отрываясь от шахмат.

Женя еще в цехе сказал Борису: «Мне нужно с тобой серьезно поговорить». И не решается. Ванька виноват: вцепился в человека, не дает вздохнуть. Опустил Женя глаза, стиснул зубы – и молчит.

– Вам не музыка нужна, а хорошая порка! – это рассерженный Ваня кинул ребятам в ответ на приглашение посидеть послушать Аркашкину музыку.

Ваня одернул свою непременную черную косоворотку, набросил на плечи куртку и ушел из клуба. Он вернулся на завод – поговорить с Костей и Мариной, оба работали в вечерней смене. Вспомнив, что и Коля Курдюмов сейчас в смене, зашагал к автоклавному цеху.

– Давай, давай! – громко приветствовал Ваню комсомольский вождь.

В его цехе было тепло, автоклавы, казалось, всхрапывали во сне. Коля сделал записи в журнале и подошел, радушно протягивая руку.

– Молодец, что зашел. Я с этой бригадой по чистке Мосгосторга совсем запарился, не бываю в ячейке. Смену сдам – и бегу. Много работы, еще больше бумаги. Слушай, Ваня, ты почему считаешь, что ваших девушек не надо возвращать в лабораторию?

– Они к цеху почти привыкли. И ни за что не хотят иметь дела с «типом».

– Но нельзя этому «типу» все спускать! Выходит, на него управы нет? Мы не можем давать их в обиду.

– А какую же ты найдешь на него управу? Он у вас великий спец, все танцуют вокруг него. Ленка и Марина правильно сделали, что ушли. А вы сами взыскивайте с него.

Ваня Ревнов не сказал, что он был бы рад, если б и Галя последовала примеру подруг.

– Я к тебе с неприятной новостью, – Ваня нахмурился.

Он рассказал о Женином сочинении, о спорах среди ребят. Разгорячившись, Ваня сказал, что Каплина надо гнать с завода грязной метлой. Курдюмов перестал улыбаться, новость заслуживала внимания. Коля подробно расспросил сурового юношу, заставил пересказать стихи и решил завтра же созвать комсомольское бюро. Вынул записную книжечку, записал, кого пригласить из ребят.

– Гнать грязной метлой не торопись, – сказал Коля. – С ним надо поговорить, хорошенько объяснить его ошибку. Ты и сам говоришь: работает Каплин хорошо, дисциплинированный. Батька у него учитель. Словом, парень свой. А грубостью не поможешь, отпугнешь людей, они сами уйдут с завода.

Ваня подтвердил: двое, наверное, уйдут, завод им не по нутру. Черт с ними, пусть катятся колбасой!

Привычным ухом Коля уловил изменение тона в негромком шуме цеха. Сбегал к дальнему автоклаву, взглянул на манометр и, повернув вентиль, увеличил приток углекислоты.

– Опять не прав, друг ты мой Ваня! Мы обязаны ребят удержать и привязать к заводу. Не привыкли они, понял, нет? Ведь если уйдут, позор будет для нас с тобой и для вашей школы. Ну, понял, нет?

Курдюмов выполнил обещание: собрал бюро и ребят. Пришли Пряхин и Дронов; так уж получалось, что они вместе с Колей больше всех занимались делами наших юных друзей.

Говорили с Женей серьезно и но душам, без ругани, по-отечески. Правда, Борис?..

Пряхин очень огорчился, стихи Каплина его обидели. Удивил и покоробил посторонний и высокомерный взгляд на завод. И скука и серость без конца и края.

– Неверно, вовсе неверно! Потерпите – и научитесь понимать, видеть, чувствовать и удивляться. И влюбитесь в производство. Я ведь вам добра желаю и правду говорю, жалею вас от души. Вон Борис Ларичев познакомился с одним мальчиком, ваш ровесник, Федей его зовут. Послушали бы, как он мечтает о работе на заводе! Хорошо, что он не знает ваших стихов, Каплин. Он так вас уважает.

– Теперь вы заводские и за все в ответе вместе с нами, – сказал Дронов. – Пятилетку-то выполнять в четыре года будем вместе. От нас, химиков, многого ждут. Вслушайтесь: пятилетка электричества, металла и химии. Химии! Слышите? Государство на химию почти полтора миллиарда рублей выделило.

Ваня старался глазами Дронова или Курдюмова посмотреть на ребят: слушали вроде не только ушами. Сердечно, будто братья, разговаривали с ними эти люди. Дошло ли до вас, Галя и Женя, Аркадий и Яшка? Ведь это для вашей же пользы.

– Скулить некогда и глядеть на свои некрасивые руки тоже некогда. Я вам скажу впрямую: вы – рабочие, а у рабочих руки всегда некрасивые, ничего не поделаешь. Гораздо важнее голова. Голове быть бы умной да сердцу добрым. А руки… Следи только, чтобы чистыми были…

Дронов сел и отвернулся от ребят. Не обиделся ли он, как и Пряхин? Даже Гале он понравился, глаза у нее блестели и искрились.

– Ты мечешься, потому что не знаешь, чего же ты хочешь. Тебе, видишь ли, скучным кажется завод, салол ты проклял, жизнь твоя кончилась. Ну и дуралей ты, милый! – Это Коля Курдюмов журил Каплина Женю. – Неужели ты не чувствуешь, какая невероятная жизнь ждет тебя впереди, причем жизнь, связанная именно с заводом?

– Приходится с вами такие беседы проводить, а вы ведь свои и сами обязаны все понимать. Разве забыли, время какое? – снова заговорил Дронов, переводя внимательно взгляд с одного на другого. – Великая стройка идет, и народ весь напрягся. Вы только вдумайтесь: сколько у нас врагов и на какие только пакости они не пускаются! Мы и говорим вам: нельзя нюнить, нельзя слезу пускать. Вы вашего вожака Колю Курдюмова попросите рассказать, каких ядовитых насекомых он со своей бригадой по чистке из Мосгосторга выметает.

– На Мясницкой стеклянный дом знаете? Это и есть Мосгосторг. Дом насквозь прозрачный и чистый, а дела темные. Даже и не могу вам, ребятки, объяснить: глупость человеческая или вражеская злость такие гнезда там свила? Вы газеты аккуратно читаете?

– Читаем, – ответил за всех политик Ваня.

– Значит, читали о вредителях, которые снабжение продуктами в Москве мешали наладить?

– Читали, – угрюмо сказал Ваня.

– А сегодня уже о новом деле пишут: контры придумали серебряные деньги прятать. Целыми мешками. Чтобы новые трудности людям создать. Чтоб слух пустить: советская власть серебро изымает. Во все тяжкие пускаются. И не думайте – они слезы не льют, нюни не распускают. Поняли, нет, ребята? Мы вправе ждать от вас боевого настроения. Самого боевого. И никакого слюнтяйства.

Коля спросил: не хотят ли ребята сами что-нибудь сказать? Может быть, не согласны они с Дроновым, с ним, с Пряхиным?

– Я вот слышал, будто кое-кто из вас собрался уходить с завода. Правда, нет? Давайте разговаривать начистоту, не оставляйте недоговоренностей. Пусть на душе ничего не остается затаенного.

Никто слова не попросил. Что вы, все согласны с вами и с товарищами, мы надолго запомним беседу, спасибо вам. Растроганный Яшка Макарьев в знак согласия с Пряхиным, Дроновым и Курдюмовым мотал головой так, что она чудом не слетела с плеч.

Борис попросил слова. Он признался: стихи Каплина вначале понравились ему, но сейчас он считает их проявлением слабости. Слабость и малодушие мы обязаны преодолевать в себе, нельзя давать волю кислятине. Борис сказал про Женю, своего напарника: работает он хорошо и стихи написал, видно, под влиянием минуты.

Костя поднял руку.

– Я разделяю все, что сказал Ларичев. Больше таких слабостей не увидите.

– Ну, Женя, говори, – обратился Курдюмов к поэту.

Женя говорить не смог, он изо всех сил сдерживал слезы, а они предательски ползли и ползли по щекам. «Так он передо мной и не высказался вчера, – подумал Борис. – Ему сейчас легче было бы…»

– Вот уж напрасно ты, – смутился здоровяк Коля. – Мы с тобой по-дружески, по-доброму. Не согласен с нами – скажи, объясни.

Женя стал трясти головой и выдавил из себя:

– Нет, я согласен, очень согласен. Балладу порву, честное слово…

– Молодец! – Коля повеселел. – Вместо этой кислой баллады напиши нам другие стихи – бодрые, поднимающие настроение. В газете напечатаем и в «Синей блузе» пустим. Договорились? Давай твою мозолистую, некрасивую. У меня ведь такая же.

Он рывком протянул сильную большую руку и больно стиснул податливую, не мужскую, влажную Женькину пятерню.

Вы знаете, каким образом аспиринщики Антон Васильев и Лена Гуреева прогремели по всему заводу? Интересная и смешная история. Случилась она в последний день месяца, когда обычно всех колотит лихорадка ста и чуть выше процентов. Два цеха сорвали показатели из-за недостатка сырья и неисправности оборудования, остальные пыжились перекрыть недовыполнение. Оставалось меньше суток, и за это мизерное время заводу надо было дать продукции больше пяти процентов. Треугольник учел возможности до грамма и до секунды, ничего неподсчитанного не оставалось в незавершенном производстве, ничего способного стать еще завершенным.

Дорогие по себестоимости препараты – аспирин, салол, метиловый эфир, салициловый натр, бензонафтол – оказались в центре беспокойного внимания, многие аппаратчики сутками не уходили домой, работники конторы бросили письменные столы и пришли в цехи – на буксир. Васильев теребил свою напарницу, чтобы она ни на минуту не оставляла в покое сушилку, шевелила и просеивала аспирин, а сам пустил в ход свои секреты, сотни мелочей умения: то с охладительными вентилями схитрит, то мешалку аппарата остановит на несколько минут, то пустит центрифуги на максимальные обороты.