Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
– Значит, способен человек не терять присутствие духа в момент опасности – производственнику без этого нельзя.
Пряхин по своему обыкновению пожевал губами, покатал желваки на скулах и усмехнулся: около сушилки собралась изрядная толпа. Вот так всегда на производстве: люди не убегают от опасности, а, наоборот, со всех сторон бегут на помощь. И у паренька, к счастью, не больно испуганный вид.
Строгим голосом Пряхин распорядился:
– Расходитесь, друзья, по местам: работа ждет. Вернее, она не ждет.
С печальным видом, так и не перекинувшись ни словом, Ваня и Костя пошли прочь, оглядываясь на пострадавшего приятеля. Ему принесли литровую бутылку горячего молока и заставили пить, несмотря на протесты.
– Как поступим с сушилкой? – спросил Нусбаумер. – Техника безопасности что скажет? – Седенький начальник цеха с явной насмешкой посмотрел на лохматого парня.
– По-вашему, закрыть ее, товарищ Выкин? – спросил и Пряхин.
Выкин молчал с виноватым видом, будто это он выдумал сушилку и он устроил аварию.
– Закрыть сушку нельзя, – сказал Дронов. – Это взять и закрыть почти весь завод.
– Вот именно, – согласился Нусбаумер. Он с торжеством смотрел на парня и ждал его слова.
– Под особым контролем будем работать, – сердито высказался, наконец, Выкин.
Тебе стало жаль его, ты догадался: производственники срывают на этом парне свою досаду, тогда как ему нечем ответить. Он не может закрыть сушилку и сорвать выработку, а разрешить работать – значит отвечать за таинственное статическое электричество и новые аварии.
– Контроль ваш, хлопоты наши, – засмеялся Дронов. – Доверьте сушилку мне и другим аппаратчикам поопытнее.
– Хорошо, так и сделаем, – решил Пряхин. – Вы, Дронов, похозяйствуйте здесь сами. Техника безопасности займется проверкой статического электричества. Заставим механиков взяться за переделку сушилки. Такая авария – урок для всех. Правда, товарищ пострадавший?
Пряхин стянул с себя мокрый халат и сказал Нусбаумеру:
– Бориса Ларичева отпустите домой денька на три, на четыре. Пусть отдышится и полечит ожоги. Когда вернется, переведем в цех метилового эфира.
– Что я, маленький! – хрипло сказал ты.
Пряхин и Дронов засмеялись, даже невозмутимый Нусбаумер улыбнулся.
– Видите, Михаил Ильич? А вы жалуетесь, что все проклинают сушилку, не хотят на ней работать, – заметил шутливо Пряхин.
– Не обижайся, парень, – по-дружески посоветовал Дронов. – Семен Федорович не думал тебя обидеть.
– Я перевожу вас вовсе не потому, что пожалел, – уже серьезно объяснил тебе главный химик. – Работа есть работа, и вы не маленький, справедливо замечено. Слава богу, совершеннолетний, а? – Пряхин на мгновение хитро сощурился, а ты поспешил отвести взгляд в сторону. – Заводу нужно, чтобы группа грамотных рабочих освоила за короткое время технологию всех цехов. Слышите? Всех! И, пожалуйста, не воображайте, будто в цехе метилового эфира для вас приготовлен курорт.
При этих своих словах Пряхин рассердился. Коротко повторив, кто и что должен сделать по сушилке, главный химик торопливо пошел прочь. Ходил он занятно: всегда очень быстро, почти бегом, широко размахивая руками, согнутыми в локтях.
Признайся, ты был рад неожиданному отпуску. Ребята тебе позавидовали, несмотря на устрашающие, в нашлепках желтой мази ожоги на плече, на лопатках и на руках.
Ты не стал их дожидаться, быстро ушел. То ли тебе хотелось побыть одному – обдумать все происшедшее, то ли в еще большей мере ты был взволнован первой своей получкой, выпавшей на этот же день.
Дойдя до трамвая, ты начал тискаться и жаться в толпе, пытавшейся вместиться в «нерезиновый» вагон. Ожоги твои заныли и запылали от толчков и жарких объятий, и ты предпочел двигаться «одиннадцатым номером» (так в те времена называли пешеходный способ передвижения).
Завод помещался в Сокольниках, жил ты на Трубной – конец немалый. Ты шагал и шагал, возбуждение, владевшее тобой, помогало твоим молодым ногам быстрее преодолеть длинный путь. Через полчаса с Каланчевской площади ты свернул на пыльную и тесную Домниковку. Еще несколько минут – и Садово-Спасская, и ты уже влился в горластый людской поток на Сухаревке, вечно крутящийся и бурлящий вокруг громадной розово-красной башни.
Какая-то часть человеческого потока втащила тебя на узенькую, с дзенькающим трамваем посредине Сретенку. Горбатым переулком (Пушкаревым либо Большим Головиным) ты попросту сбежал на свою кривую жалкую Трубную.
Получка, понимаете? Хотелось покричать, или оглушительно посвистать, или пройтись на руках. Хорошо, ты вспомнил вовремя о достоинстве рабочего человека, несовместимом с мальчишеским озорством (и любили же говорить об этом на заводе, равно и дома!). Ты заставил себя постоять несколько минут, отдышаться и успокоиться, прежде чем войти через страшненький каменный дворик твоего детства в неказистый, тем не менее любимый отчий дом.
Пока ты шел через весь город, отец давно успел вернуться из мастерской, умыться, пообедать и обсудить с матерью, почему тебя так долго нет. Они сразу заметили твой странный вид: запекшиеся черные губы, синяк на лбу и какой-то не твой съежившийся и потемневший чубчик. Не успели спросить: «Не подрался ли по старой памяти?» – ты быстро подошел и положил перед отцом деньги.
– Смотри-ка, мать, – растерянно сказал Петр Иванович.
Черными негибкими, привыкшими к железу пальцами он принялся расправлять и пересчитывать измятые и влажные деньги (всю дорогу ты нес их в надежно сжатом кулаке). Мать, не отрываясь, следила за отцовыми пальцами, и слезы текли по ее щекам.
– Дождались, отец, радуйся, – всхлипнула она и фартуком вытерла лицо. – Спасибо, сынок.
– Погоди ты! – сбился отец и стал считать сначала.
Тебя оскорбило пересчитывание денег – этакое методичное, скупое, с послюниванием пальцев. Будь они прокляты, эти бумажки, – такой тяжкий был месяц! Если б вы знали, как ноют ожоги!
– Шестьдесят шесть рублей пятьдесят копеек, больше не насчитаешь! – выкрикнул ты.
Отец вздрогнул, как от удара, застыл, поглядел на тебя с укоризной и все-таки опять начал счет. Ольга Григорьевна смущенно отошла и засуетилась возле комода. А ты уже казнил себя за дикий выкрик, хотел подойти к отцу, обнять его за плечи и погладить круглую спину, спрятать лицо на груди, поплакать чуть-чуть. Однако в вашей семье не были приняты телячьи нежности.
– Ах, ты, дуралей! – мягко сказал отец. – Ты подумал, к деньгам у меня жадность? Ах, дуралей! Мне просто интересно, сколько ты можешь заработать, в какой цене труд. И советую, сам запомни: шестьдесят шесть. А моя первая получка, знаешь, была какая?
Ты сиял, улыбался и счастливо смотрел на него.
– Первые три года в учениках – шиш с маслом. А потом три рубля с копейками.
– У меня еще меньше заработок был, – вздохнула мать.
– Хорошо платят. Ты слышала? Шестьдесят шесть рублей! Ведь мальчишка совсем. Купим ему, что захочет. Справим костюм. Пора костюмчик завести, а то ходит всю жизнь в косоворотке.
– Башмаки нужны ему. И штаны новые, – напомнила мать.
Ты не согласился, возразил:
– Я не хочу себе, мам. Я хочу вам всем хорошие подарки.
– Ну, хорошо, воля твоя, – согласился Петр Иванович, поднялся, потрепал тебя за волосы, – Химик ты наш, дорогой!
Вдруг они оба враз встревожились:
– Чтой-то ты чудной какой-то?
– Ты, голубчик, не прихворнул ли?
Неожиданно для себя ты всхлипнул и сквозь слезы рассказал про аварию на заводе. Напряжение трудного дня вдруг спало, и все заскулило, заскрипело в тебе. Мать осторожно стягивала с обожженных плеч рубаху и причитала:
– Опасная твоя химия, сынок. Ведь только начал, и уже раненый весь.
– Ну, не ной, не ной! – строго оборвал ее отец. – На работе всякое бывает. Давай-ка, химик, ложись. Лечить будем.
С улицы прибежал Никитка. Напуганный, он спрашивал, растирая кулачками сами собой выступившие слезы:
– Борьку химия повредила? Борька, больно тебе?
– Пожалей его. Он на производстве пострадал.
Теперь уже втроем они укладывали тебя в постель, бегали, хлопотали, гладили по голове и целовали. А ты не протестовал, ты постанывал и вздыхал, а самому было отчаянно приятно. Ты ощущал себя совсем маленьким и беспомощным мальчиком, вроде твоего братика Никитки, а не всемогущим рабочим-химиком, которым ты полноправно числился вот уже целый месяц.
3
Три дня Борис пробыл дома на положении больного, наслаждаясь бездельем и вниманием родных и друзей. Обычно только Ваня Ревнов да Костя Туфлин заходили к нему домой, они были вроде свои. Аркадия Фиалковского, например, или кого другого из интеллигентных семей он никогда не звал к себе из гордости: их могли удивить теснота полуподвального жилья и убогость обстановки. Из маленьких окошек увидишь ноги прохожих, их башмаки, вот тебе и весь вид. Но сейчас ничего нельзя было сделать, никому невозможно было отказать, ребята шли и шли один за другим. Лишившись школы, бедняги искали любого повода встретиться. К вечеру они набились в комнату целым классом. Сестра и мать Бориса едва успевали таскать отовсюду табуретки и стулья.
Ваня и особенно увлекающийся Костя красиво расписали аварию с сушилкой, Борис превратился в героя. Девочки ахали, глядя на ожоги и синяки. Лена незаметненько оказалась рядом с постелью, где полулежал пострадавший, и как села, так и не сдвинулась с удобного места – удобного для говорящих взглядов, для скупых и потрясающих нечаянных прикосновений.
Незаметные для ребят взгляды и встречи робких рук были мгновенно замечены матерью и сестрой, с большим интересом наблюдавшими из соседней комнатешки за товарищами и особенно за товарками Бориса. Женщины сразу разглядели милую девушку с толстой русой косой, незабудковыми глазами, доброй улыбкой и удивительно яркими, красивыми зубами. Других девушек они тоже оценили: и Марину с гипнотически могучим взглядом чуть раскосых глаз и пламенем, пробивающимся сквозь смуглоту щек, и нарядно одетую Галю, заметно смущающую парней непривычно коротким и непривычно открытым платьем. Женщины увидели, что Борькин закадычный друг Ваня Ревнов не умеет скрыть своего отношения к хорошенькой, веселой и, кажется, очень строптивой девушке. И высокая, стройненькая и тонюсенькая березка – Наташа Светлова, успевшая где-то красиво загореть, тоже им нравится, все девушки хороши, что и говорить, только Лену они предпочли остальным, одобрив вкус Бориски.
Каждый день приносил ребятам новости: одни устраивались на работу, другие поступали учиться в институт или в техникум, некоторых постигли неудачи. Друзья обсуждали свои дела, перескакивая с одного предмета на другой, будто белки, скачущие с ветки на ветку. Это сравнение больше всего заслуживала Галя Терешатова, голос ее звучал чаще.
Наташа поступила в вуз, у нее все сложилось настолько определенно, что неудобно было о себе говорить, она только поддакивала. Ваня, и Костя, и Борис, конечно, расхваливали свой завод (в их призывах мы узнаем слова Пряхина).
– Наш завод – чудо! – восклицает Костя. – Интереснее органической химии ничего не может быть.
– Даже интереснее твоего театра? – ехидно спрашивает Яшка Макарьев. В школе Костя был признанным режиссером «Синей блузы», как Аркаша был признанным пианистом, а Женя Каплин – известным поэтом школьной стенгазеты.
– При чем здесь театр? – недовольно и уклончиво отвечает Костя, раскрасневшись. Ему почему-то неприятно, когда напоминают про театр. Какой театр, где он, «его театр»?
Лена Гуреева, Марина Карцева и Женя Каплин были сегодня на заводе, их зачислили с испытательным сроком и велели присылать еще ребят из школы. Девушки будут работать в заводской лаборатории, они уже познакомились с заведующим Николаем Никандровичем Хорлиным.
– Вежливый и симпатичный, – сказала Марина. – Очень внимательно с нами разговаривал.
Ваня и Борис переглянулись и засмеялись, вспомнив скептическое плечо химика и его столь различное отношение к здоровенным верзилам и нежным девушкам.
Марина Карцева напомнила Аркадию Фиалковскому и Якову Макарьеву: завтра их будут ждать на заводе. Борисовы удивленные глаза уставились на товарища. В школе все привыкли гордиться музыкальным талантом Фиалковского, его жизненный путь не вызывал сомнений. В его заработке родители не нуждались. Зачем ему завод?
– Ну, а как же с консерваторией? – спросил Борис. – Ведь без консерватории не обойдешься.
– Консерватория не убежит, – баритончиком сказал Аркадий и небрежно махнул рукой.
По соседству мать и сестра Бориса особо выделили этого красивого холеного юношу, одетого по-взрослому в хороший костюм, при галстуке, с аккуратно уложенными темными волосами. Он счастливчик, судьбой отмеченный. Отец у него зубной врач, мать – зубной техник, в доме полная чаша, не хватает одного – птичьего молока. Что ему не играть на пианино? И посмотри, он совсем уже взрослый, так уверенно обо всем судит. И этот полный, с круглым лицом, с кошачьими глазами, Яша Макарьев, тоже вполне самостоятельный. Наш Бориска с его детским лицом и на все удивленными глазами – сущее дите доверчивое. Да и Ваня – чистый кащей с его скулами и вихорком на маковке; и громкоголосый Костя с мелким каракулем на голове; и молчаливый вежливый Женя – все они форменные мальчишки, сосунки.
– И хорошо, что мальчишки. Костюм научиться носить не долго. Или делать прическу масленую. Зато не нахалы, не мечтают, как бы им словчить, – ворчал отец. Он увидел Яшку Макарьева первый раз – и сразу невзлюбил.
– Нужно иметь вторую специальность, – говорил Аркадий. – Верно, Костя? Ведь ты тоже не торопишься в театральный вуз?
– На твоем месте я пошел бы в консерваторию без всяких колебаний, – не сразу ответил Костя.
– Вот видишь, на моем месте ты пошел бы! – Аркадий торжествующе посмотрел на всех. Чувствовалось, он верит в то, в чем убеждает других. – А на своем месте ты говоришь, как и я: нужна твердая специальность. Театр или музыка – они никуда не уйдут.
– Зачем тебе вторая специальность, не пойму? – упрямо возразил Ваня. – Почему сразу не учиться музыке и не стать музыкантом, если есть талант?
– Кому твоя музыка нужна? Или театры? – заорал Яшка Макарьев, тараща круглые глаза. – Это для души, баловство. Для жизни требуется твердая профессия. Ты что, политик, не знаешь, что такое пятилетка?
– Я-то знаю. Вот ты плохо знаешь, – сердито отрубил Ваня.
– Родители настояли, чтобы Аркадий шел на завод? – допытывался Борис у Марины.
В школе дразнились: Арочка и Марочка – семейная парочка. Им давно уже надоело обижаться. Они вместе приходили в школу, вместе уходили. Аркадий таскал ее завернутые в клеенку книги и тетради, Марина – его черную папку с нотами.
– Они считают, что музыка не наверняка, – сказала, чуть заметно покраснев, Марина. – Надо получить производственный стаж, тогда поступишь в химический вуз и будешь потом иметь высшее образование, диплом инженера. А консерваторию можно устроить дома. Да уж не беспокойтесь, музыку Аркадий не бросит, он жить без нее не может! Правда, Ара? – Марина сказала это, лаская Аркадия улыбкой и пылким взглядом.
Счастливец, о нем так говорят, а он и ухом не ведет. Встал, потянулся, помял тонкие длинные пальцы и, подтверждая Маринины слова «без музыки не может», спросил у хозяина:
– Инструмента у тебя нет какого-нибудь завалящего? Сыграл бы вам Рахманинова или Скрябина.
– Откуда инструмент, что ты? – вспыхнул Борис.
Самолюбивый до слез, он мучается: Аркадий, или Галя, или Яшка видят небось, как мы живем, и посмеиваются про себя. Откуда у нас рояль? Еще спрашивает! Ни рояля, ни картин, ни красивой мебели у нас не было и нет. Уж прости, не завели.
Лена заметила мгновенно ставшие злыми Борисовы глаза. Все сразу отражается на его лице. О чем ты беспокоишься, чудачок? – спросила она взглядом. Ну, не водятся у нас рояли, ну и что? Мы своими родителями гордимся не меньше, любим их и жалеем не меньше, хотя они и не накопили роялей. Борис утонул в ее глазах и скоро забыл про Аркашкину бестактность.
– Будем и мы рабочим классом, – громыхал Яшка. – И тоже будем хвастаться достижениями.
– Ну да, получится из тебя рабочий класс, жди! – злился Ваня. – Ты, как и твой отец, – собственник, торговец.
– Ты, Ванька, не задевай меня. К отцу я отношения не имею. Ведь прекрасно знаешь: я от него полностью отмежевался. Поступлю завтра на завод, вот я и пролетарий, не хуже тебя.
Борис боялся: услышит отец в соседней комнате Яшкины слова. «Отмежевался»! Неужели я мог бы «отмежеваться» от своего отца?» – спросил он себя, и все в нем возмутилось, он увидел своего родителя с его усталыми, глубоко запавшими глазами, круглой натруженной спиной и выступающими лопатками.
Он точно угадал: Петру Ивановичу не все нравилось в ребячьей перепалке, он порывался выйти к ним и отчитать нахального малого, этого Яшку. И вообще нужно разъяснить молодежи: сейчас серьезный момент – пятилетка уже началась, страна напрягает силы для стройки, деревня вздыбилась, каждый обязан решить, какое ему занять место в борьбе. А этот музыкант и малый с кошачьими глазами думают только о себе.
Женщины едва уговорили старшего Ларичева не вмешиваться: Борька будет сердиться. Ольга Григорьевна даже сумела увести его прогуляться на бульварчик, воздухом подышать. Сестре поручили угостить молодежь чаем с дешевыми конфетами – «подушечками». К радости Бориса, все отказались от чая (он знал, что посуды не хватит и на половину гостей). Зато «подушечки» быстро исчезли.
– Знаю я вашего брата! – не унимался Ваня Ревнов. – Сколько Яшка морочил нам голову в школе: ничего общего с папашей не имею! К тому же он, мол, теперь кустарь-одиночка. Потом говорил: он теперь честный служащий. «Честный» вроде тех, из кооператива «Коммунар», читал в газетах? Тоже прикинулись честными служащими. Пакостили, тащили, расхищали, обжирались эти честные. Вычистили грязной метлой сразу семьсот «честных»!
– К этому кооперативу мой отец не имеет отношения! – ничуть не смущаясь, орал Яшка. – А я не имею отношения к отцу. Что ты ко мне привязался? Сыщик ты или фининспектор?
Ваня даже заскрипел зубами с досады; все знали за ним эту привычку и смеялись, что он такой непримиримый. Им было невдомек, что скрипеть зубами и злобиться он стал именно с тех пор, как узнал о смерти отца. Его, московского рабочего, двадцатипятитысячника, отравили кулаки. Ваня ездил с матерью на похороны, потом болел и не ходил в школу. Говорили, совсем бросил учиться. Сейчас паренек сидел, потемнев лицом и отвернувшись от всех.
– Ванечка, не изничтожай окончательно подлый чуждый элемент. Цыпленок тожа хочить жить, – жалобно взмолилась Галя и молитвенно протянула к нему руки.
– Никто о тебе не говорит, – пробормотал Ваня и вздохнул. Он не мог спорить с Галей, его непримиримость пасовала в этом единственном случае. – У тебя отец – известный артист и брат артист. Про Женьку тоже слова не скажу – у него батька учитель. И у Марины отец специалист и мать чертежница. А Яшке никогда и ни в чем не поверю. Отказывается от папаши, словно черт от ладана, а сам небось бегает к нему по ночам, как ворюга.
Ребята захохотали, и Яшка первый: Ваня смешно изобразил крадущегося Яшку. В соседней комнате сестра Бориса, задремавшая над каким-то шитьем, вздрогнула от хохота и виновато улыбнулась.
– Сколько раз громил и разоблачал, и все не надоедает! – восторгался Макарьев и хлопал себя по толстым ляжкам. – Не хожу по ночам, Ванечка, честное слово! Не видел его давным-давно и видеть не хочу. Вы посмотрите, ребята, какая комедия получается. Ванька, ты, Борис, и Ленка, отцы у вас подходящие – потомственный московский пролетариат, отказываться от него не надо. Дороги вам куда хочешь открыты. И у Кости отец – будь здоров, командир Красной Армии в прошлом и сейчас ответственный работник. Марина – дочь спеца. В любой вуз возьмут вас с ручательством. Но вам ни один вуз не нужен, вы даже заявление не подали, хоть бы для смеха. А я хочу в вуз, и Ося хочет, мы с ним подавали заявления. У нас перед носом дверь захлопнули!
Борис побледнел, поднялся. Он строго смотрел на Макарьева и не сразу нашел нужные слова.
– Ты, Яков, заткнись, – сказал, наконец, Борис. – Не имеешь права бухтеть против классового подхода. Хватает же у тебя совести упрекать детей рабочих!
– Как же, найдешь у него совесть!
– Да не слушай ты его, Борис! – закричала Галя. И затараторила в лицо Яшке: – Не нравятся вам порядки? Можете жаловаться, можете жаловаться!
– Дал бы ты ему в ухо! – предложила Лена Борису и дотянувшись до Макарьева, сама отвесила ему размашистую затрещину.
– Больно же, Ленка! – затряс головой Яшка.
– Будешь трепаться, вздуем как следует!
– Ему все как с гуся вода, – мрачно сказал Ваня. – От папаши он отказался, но кто-то роскошно его содержит. И деньжонки всегда есть, и костюмчик пижонский. Разве он поймет нас, подлюга! У меня дома мать с тремя ребятенками мается, на мой заработок у нее большой расчет. У Борьки отец больной, сестра рабфак должна кончить, он тоже обязан семье помогать. И Ленку возьми: у родителей куча иждивенцев – детишки да старики, – а сколько зарабатывает трамвайный вожатый, всем известно. Вуз-то нам не меньше нужен, и мы от него не отказываемся. Погоди, будем учиться без отрыва от производства. Верно, Борис?
Молодой Ларичев нервничал: послушает отец Ваню и Яшку – обидится, будет настаивать, чтобы я шел учиться. Скажет: «Выдержим, справимся без тебя». А у самого здоровье неважное, рана болит, и проклятый ревматизм: день работает, неделю хворает. Правильно говорит Ваня: не понять Яшке наши болячки.
Лена опять безошибочно угадала терзания своего дружка и решила отвести неприятный разговор. Ей самой не очень-то понравилось упоминание об их семье. К чему Ванька такое трогает: наши беды, наши и заботы. Тоже мне – зарплата трамвайщика! Зачем трогать? Яшке, Гальке, Аркадию и Наташе не довелось узнать злую нужду, нас им не уразуметь.
– Ваня! Плюнь ты на Яшку и расскажи лучше, что нового на планете, – переводя разговор, сказала Лена.
– Да, скоро ли там мировой коммунизм? – поддержал Костя, стеснявшийся перед Ваней и Борисом материального благополучия своей семьи.
Ваню в школе звали «политиком» за его любовь к газетам. Преподаватель обществоведения обожал его и снабжал брошюрами. Ваня злился, когда его дразнили. Но однажды он серьезно заговорил в ответ на «подковыривание», и все притихли, заинтересовались: «Знаешь, у тебя лучше выходит, чем у обществоведа». Теперь он почти никогда не отказывался поделиться новостями.
– Слушайте, невежды, мировые новости. Революционные армии Китая заняли новые города.
– Ура! – негромко протрубил Костя.
– Литвинов выступил с речью, разоблачил трепотню империалистов о разоружении. Говорит: «Вы готовите новую бойню».
– Молодец, Литвиныч, не давай им покоя!
– В Мадриде бастуют сорок тысяч рабочих, стычки с полицией. В Берлине фашисты обнаглели, налетают бандами на рабочие собрания и силой разгоняют людей. – Ваня каким-то другим, сильным и взрослым голосом выкладывал «мировые» новости.
– Гады! Но им никогда не совладать с немецкими коммунистами. Там партия большая. А что с фронта пятилетки, Ваня?
– Магнитострой, Кузнецкстрой, Челябстрой на повестке дня. Специалисты нужны, идет мобилизация по заводам. Рабочие, конечно, тоже нужны. – У Вани пропал мгновенно пафос, сникло оживление, он заметил откровенные зевки Гали.
– Ваня, я не поеду! – замахала руками девушка. – Я никуда не поеду из Москвы.
– Можно и в Москве работать. Промышленность в столице не маленькая. Коренные москвичи вроде нас обязаны помочь московскому пролетариату выполнить пятилетку в четыре годика.
– Галя, ты все-таки как думаешь? – спросила Марина. – На Урал не поедешь, а в Сокольники?
– Я? Я никак не думаю! – Галя беззаботно тряхнула пышной головкой. – Отец говорит: «Не торопись, еще успеешь». Мне, ребята, никуда не хочется: ни на Челябстрой, ни в Сокольники.
– Эх, была бы такая работа: на Мейерхольда ходить, на танцы… – добродушно засмеялся Костя, любуясь девушкой.
– Правильно, на такую работу я согласна, – вскочила Галя и покрутилась на месте, вздувая юбку. – У меня предложение: пойдемте на «Клопа» к Мейерхольду или на «Разлом» к Вахтангову? Контрамарки обеспечиваю.
– Ребята, сегодня картина «Бухта смерти». Может, попробуем, Галина, достать билеты? – загорелся Костя и запнулся, получив толчок в спину от Лены. – Нет, ребята, беру предложение обратно, поскольку это будет свинство по отношению к нашему герою. Он лежит, томится, а мы будем шляться.
– Борис не обидится. Не обидишься, Боренок?
– Нет, Галя, не обижусь, – сказал Борис и невольно повел погрустневшие глаза на Лену. Все уйдут – и ей уходить.
– Я протестую, Галька, перестань мутить воду! – шумел Костя. – Лучше поговорим о деле, товарищ Терешатова. Пора бросать тебе шалопайничать, иди к нам на завод. Такую милашечку наш завлаб Николай Никандрович с руками оторвет!
И снова Костя сделал испуганное лицо: теперь он не угодил Ване, тот нахмурился.
– Завод! Нужен ей твой вонючий завод! – фыркнул Яшка Макарьев. – Над ней не каплет – и прекрасно. Надоест гулять – народный артист устроит дочку в вуз.
Ребята переглянулись: надо же этому трепачу всюду совать свой носище! Опять началась перепалка.
– Стервец ты, Яшка! – возмутился Борис. – Язык тебе нужно оторвать. Собираешься поступать на завод, а как о нем говоришь?
– Хорохорится – болтает, а не примут – зарыдает, – неожиданно для себя в рифму сказал Ваня.
– Зарыдаю, жди! Молиться на ваш завод буду, как же! Я поглядел, Борис, на твои синяки и шишки, мне расхотелось идти завтра на завод. Не пойдем, Аркадий? Чего доброго, оставишь там буйную головушку или какую-нибудь другую важную часть тела!
– Не сбивай Ару, Яшка! Не сбивай! – закричала Марина. – Не слушай его, Арочка. Завтра поедем с утра, ладно?
– Конечно, поедем, – согласился Аркадий. – Я же тебе дал слово, Марочка.
Аркадий произнес свое заверение так важно, будто оно спасало Марину по крайней мере от смертельных опасностей. Ребята долго хохотали и подшучивали над рыцарем.
4
Да, Пряхин был прав: цех метилового эфира салициловой кислоты не напоминал курорта. Вы с Ваней поухмылялись, припомнив картинки из немецкого учебника, которые вам показывали на химкурсах: «Вот он какой, химический завод! Не завод, а чистенькая лаборатория: человек в халатике сидит и ведет записи, между тем в аппаратах все само собой происходит согласно формулам».
Цех кажется небольшим, даже тесным, потому что весь заставлен диковинного вида аппаратами. Вежливый начальник цеха Дерягин водит вас от аппарата к аппарату и рассказывает что к чему (его выражение), изредка оговариваясь: «Дело немудреное, Полкан справится, особенно при среднем образовании». Голос у него ленивый и равнодушный, и он не выговаривает ни «л», ни «р».
Потом Дерягин приказывает вам несколько дней выходить «для науки» в смену Дрожжина, опытного аппаратчика, потрудившегося в цехе не один год. Большой и сильный Дрожжин принимает вас, словно родственников, и приветливо улыбается во все свое просторное рябоватое лицо. «Смотрите, я начинаю загрузку реакционного аппарата. Делайте за мной», – говорит он вам. Вы делаете за ним, он нахваливает вас за старание и оговаривается с явным уважением: «Процесс и реакции вы понимаете глубже меня, поскольку имеете образование, а у меня его неполных два класса сельской школы».
Через неделю ты и Ваня – два шестнадцатилетних паренька (хотя по вашим справкам, кажется, старше?) – наравне со старым Дрожжиным распоряжаетесь всей химией в пределах цеха. Он-то, верно, управляется один с цехом, а вы пока вдвоем. Но у него же стаж… Кстати, о слове «старый» применительно к Дрожжину. Таково уж свойство вашего собственного незначительного возраста, что он, Дрожжин, да и Пряхин, и Дронов, и особенно седой Нусбаумер кажутся вам старыми.
Итак, вы с Ваней распоряжаетесь… В двух аппаратах – в двух гигантских медных шарах на длинных металлических, похожих на паучьи, ногах – происходит главное: реакция получения метилового эфира. Широченные деревянные чаны, внутри выложенные свинцом, предназначены для отмывки водой готового эфира от серной кислоты. В плоском медном аппарате, схожем по форме с чечевицей несуразно гигантского размера, – черный, как нефть, метиловый эфир перегоняется и становится прозрачным и чистым, точь-в-точь как хорошее подсолнечное масло.
Да, процесс в цехе не особенно сложный, вполне в рамках вашего среднего образования и знаний химии. Собственно, не стоит категорически отвергать сходства с картинкой из учебника; картинка есть картинка, а цех есть цех с его реальностями вроде реальной грязи, реальных запахов, реальных тяжестей и реальных опасностей. И совсем не получается идиллического посиживания.
Реакционные аппараты загружаются вручную, вы научились у Дрожжина делать это так. Вытягиваете из плетеной корзинки здоровенную стеклянную бутыль с чистым метиловым спиртом, осторожно поднимаетесь с ней по ступенькам стремянки, наставляете горло на отверстый зев аппарата и, держа тяжесть на весу, ждете, пока спирт весь не пробулькает в медное брюхо бутыль за бутылью, десять штук.
Ох, и боитесь вы, ребята, этих бутылей! Стекло их кажется слишком хрупким. Оно и в действительности хрупкое, вам воочию привелось убедиться в этом. Вы оба работали в ночную смену, и Дрожжин, добровольно поддежуривая, помогал вам. «Начинайте загрузку, не медлите», – сказал Дрожжин. Ваня вытянул из плетенки спиртовую бутыль, стал подниматься с ней по стремянке и неожиданно оступился. Бутыль скользнула в руках и, наверное, упала бы, если б стоявший близко Дрожжин не подскочил и не подхватил ее. И зря подхватил, лучше бы она пропала!
Дрожжин, видимо, крепковато прижал к себе голую бутыль, она дзенькнула и – так тонко можно сделать только бритвой! – острым углом стекла срезала бедняге часть мякоти с ладони.
И наревелся же наш Ваня! Хорошо хоть в ночной смене, никто не видел. «Я виноват во всем, я виноват», – всхлипывал он. Дрожжин не знал, куда ему кинуться сначала: слезы Вани останавливать или собственную кровь, хлеставшую из раны.
Вспомните… Дрожжин бюллетенил, но каждый день приходил в цех и долгие часы проводил с вами, стараясь здоровой рукой подсобить в работе. И не только рукой – советом, шуткой, разными историями, которых скопилось за жизнь немало. Вам было стыдно перед Дрожжиным: из-за вас он повредил руку, из-за вас приходил в цех больной.
Ваня пытался ему внушить: «Сергей Кузьмич, не надо, мы сумеем сами».
Дрожжин смутился: «Знаете, братцы, мне дома не сидится, я ведь одинокий. Да и лодырничать непривычно, первый раз на бюллетене. Хотите знать, я и болел-то всего один раз: тифом в гражданку. Вы ахнете, если вам рассказать. Дронова-то знаете, Григория? Так я с ним в тифу познакомился. Интересно, а?»
