Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)
Носатый Данька Филиппович устроился в какую-то химическую артель, делает жидкость, выводящую всевозможные пятна (мне подарил флакон), хвастается, что зарабатывает приличные деньги. Люся Баблюк – вы подумайте! – вышла замуж за тридцатилетнего старика, какой-то родственник ее, она еще в школе собиралась. Я ее встретила на улице, идет расфуфыренная! Учиться, говорит, не могу, работать не хочется.
– Ты тоже, Галочка? – кротко спрашивает Яшка.
– Что «тоже», Яков? – уточняет Галя. – Хочу ли я работать и учиться?
– Знаю, не хочешь. Я спрашиваю: тоже нашла себе какого-нибудь престарелого?
Яшка на всякий случай отодвигается от Вани, он знает! Ваня совершенно не переносит шуток относительно Гали. Ваня мрачен, он исподтишка смотрит на Галю, вернее – глаз с нее не сводит, она этот взгляд все время ощущает. Ваня думает: шла бы к нам на завод, болтаешься без дела. Галя неожиданно заявляет со вздохом:
– Придется идти на ваш завод, черти. Завидно, что вы вместе, вам интересно. Если б я контрамарками не соблазняла, забыли бы меня давно. Возьмете к себе, Ваня?
– Что ты спрашиваешь? Конечно. Жалеть не будешь. – Ваня покраснел от восторга.
Галя тряхнула прической и засмеялась:
– Вот и все, проблема решена. А то надоело, все спрашивают: «Ты где, ты куда, ты когда?» Пойду на завод, а то без Вани я не могу, заводские девчонки отобьют.
Она подхватывает Ваню под руку и влетает с ним в мюзик-холл: пришли.
Долго устраиваетесь с местами. И вообще-то с контрамарками трудно найти места, а вам ведь надо обязательно рядом сидеть. Галя распоряжается, шумит, меняется местами, пересаживает людей. В конце концов вы рассаживаетесь. Аркадий, как серьезный музыкант, высказывает что-то кислое по адресу Утесова. Он развлекает Марину, но Галя с ним не согласна, возражает и восхищается вслух:
Товарищ, товарищ, болять мои раны,
Болять мои раны в глыбоке…
Помнишь, Борис? Ты и Ваня (наверное, и остальные ребята) не знали, куда деваться. Запах завода, запах вашего прекрасного цеха притащился за вами в театр.
– Учуяли и регочут, жеребцы! – шепчет Ваня.
Да, соседи спереди и сзади, соседи справа и слева озираются и не могут понять: откуда так мощно понесло? Группка пижонов сзади сообразила, чей запах, зажимают носы, чихают, слышны привычные остроты насчет противогазов. Покраснев и напыжившись, ты держишь руки в карманах, стараясь их не обнаруживать. Сестра предлагала перчатки, однако глупо, парню сидеть в театре в дамских черных перчатках. Впрочем, руки можно прятать в карманах: потеют, но ничего. Что делать с проклятой пожелтевшей шевелюрой и, главное, с запахом, вернее – с этой вонищей? Скорее бы гасили свет и начинали концерт.
– Канарейки, – изощряются разодетые пижоны сзади по твоему и Ваниному адресу. – Канарейки форменные. Последняя мода, яркая охра. И пахнет невероятно, похоже, что в яму вылили цистерну одеколона. Амбре́! Падаю в обморок, браточки, делайте искусственное дыхание. Бедные барышни, как они терпят? Какие крепкие, железные барышни…
– Я сейчас выдам этим пижонам «амбре́», яркую охру и железных барышень, – свирепо шепчет Борис Ване. – Дам по разу каждому, и понадобится настоящее искусственное дыхание.
– Не смей, будет скандал, придется уходить, – отговаривает Ваня. – Не обращай внимания.
Самому Ване не очень-то удается «но обращать внимания». Галя гримасничает, морщит носик, отворачивается от Вани, смеется остротам пижонов и спрашивает у Марины:
– От меня тоже будет такой аромат?
Наконец свет гаснет, начинается концерт. Ты решаешь дать рукам отдых, вынимаешь их из карманов. Вдруг Лена овладевает твоей рукой. Ты в ужасе, пытаешься вырвать свою безобразную ручищу и чуть не кричишь, когда Лена прижимает черную, шершавую, пахучую и потную твою лапу к своей розовой, шелковой, пылающей щеке.
Одна заживаить, другая нарываить,
А третия открылася в боке.
Утесов поет негромким, глухим и приятным голосом знаменитую и смешную песню, его музыкальная банда грохает, лязгает и ухает, а ты, милый, их не слышишь, ты ловишь неслышные в адском шуме слова, слетающие с губ Лены:
– Я хочу, чтобы и у меня были руки, как у тебя. Я могу ради этого уйти из лаборатории в цех. Хочешь?
Ты возражаешь: в цех не нужно, что ты!..
Лена закрывает твой рот своей ладошкой. Дождавшись паузы – песня спета, – Лена оборачивается к насмешникам (они снова принялись за вас) и горячо, гневно отчитывает их:
– Вам не нравится запах? Уходите, если не нравится. Ишь, какие нежные! Мы химики, понимаете или нет, темные вы люди? Покажи им, Борис, руки, пусть полюбуются!
Ты жестко, будто нанося удар, протягиваешь пижонам кулаки и пружинисто разжимаешь пальцы. Пижоны озадаченно, во всяком случае без насмешек, разглядывают твои руки, многотерпеливые руки химика.
Лена с любовью и одобрением смотрит на тебя, на твое лицо, она уже не в первый раз замечает: ты, твое лицо очень изменились. Глаза те же, открытые, удивленные, губы те же, твои добрые толстые губы, тот же широкий лоб. Вместе с тем лицо другое: в глазах сухой блеск, они строгие и требовательные, поджатые губы говорят о терпении и мужестве, лоб передает напряжение мысли. Лена, смотри на него, смотри: Борис, твой Борис становится настоящим мужчиной.
6
В твоей жизни произошло событие, ты внес первое рационализаторское предложение. Ты потом немало сделал в химии, однако первое предложение – пусть крошечное, микроскопическое! – имеет для тебя, для завода, пожалуй, для всего государства особенную ценность.
Правда, тогда ты вряд ли это понимал. Все получилось вроде невзначай. Больше всего ты боялся утечек эфира при промывке: недоглядишь – и красней. Один раз Дерягин уже наказал тебя: вычли деньги из твоей получки. У Вани было два вычета. Промывка, как ни крутись, отнимает много времени. Неужели нельзя ничего сделать? Ты стоял около промывочных чанов и под журчанье воды думал, думал… Нужно избавиться от этой бодяги, нужно. А что, если?..
За многие годы, а точнее – за три десятилетия работы в химической промышленности, ты хорошо понял: идея приходит именно тогда, когда она позарез необходима, когда «узкое место» в цехе, на заводе, в промышленности становится нетерпимым. И возникает идея именно с этих волшебных слов: а что, если?..
Ты посоветовался с Ваней, он просто удивился. Смотри, Борька-то рационализатор! Я ишачу, пыхчу, ругаюсь, проклинаю – Борис думает. Молодец! Ваня Ревнов не только одобрил идею, он горячо ее одобрил. И Лена одобрила, тоже удивилась, очень обрадовалась и все допытывалась:
– Каким образом пришло в голову? Вроде искры сверкнуло в голове, да?
Ясное дело – они преувеличивали значение Борькиной идеи, но была важна моральная товарищеская поддержка. Ты не сомневайся, Борис, ты здорово придумал!
Вечером, возбужденный энтузиазмом друзей, Борис чертил изобретение. Его пятилетний братишка Никитка на этом же единственном в доме столе рисовал самолеты, похожие на кресты. Отец лежал на постели с вытянутыми по швам руками и качал головой: изобретатель, скажи на милость! А давно ли…
От старшего Ларичева вовсю несло метиловым эфиром. Борис сам растирал его могучим лекарством, но ревматизм, непременно сопутствовавший ненастью, не сдавался. Дождь звонко бил по крышам, по камням дворика, по стеклам окон, и под этот однотонный осенний звук отец чуть слышно постанывал, изо всех сил стараясь сдержаться: очень уж сыновья жалеют его, младший готов в любую минуту зареветь за компанию.
В школе Борис отличался старанием в черчении. И сейчас вроде прилично получилось. Он терпеливо держал лист перед глазами Ларичева. Чертеж отцу понравился, он долго разглядывал, расспрашивал и сказал в заключение, что по этому чертежу он сам смог бы все исполнить в точности. Правильная вещь, полезная.
После отцовского одобрения Борис окончательно уверовал в изобретение. И все-таки он не сразу отважился вручить начальнику цеха судьбу детища (так ведь, кажется, принято выражаться в подобных случаях?). Очень уж Дерягин был мастер отталкивать от себя людей.
Взяв скатанный в трубочку лист, начальник цеха неторопливо развернул его, хмыкнул, поднял брови и углубился в изучение, энергично орудуя зубочисткой (любимое его занятие).
Ты суетился возле автоклава с загрузкой и, волнуясь, следил за начальником. Надо же подгадать: в эту минуту в цех зашел Хорлин. Настроение твое упало еще на несколько делений. Дерягин передал своему другу чертеж и глазами указал на тебя. Вдвоем они обсудили изобретение, и после этого Дерягин поманил тебя пальцем, чего ты совершенно не переносил.
– Вы что, меня зовете? – спросил ты.
– А кого же еще?
– Можете позвать по-человечески.
– Ого! – Хорлин дернул плечом и пристально посмотрел на тебя. – Так вот, уважающий себя молодой человек. Ваше изобретение называется: открытие Америки сто лет спустя, или деревянный велосипед. Такие змеевики я видел в Германии миллион раз и давным-давно. Патента вам не дадут. Сие называется «барбатьер».
Химик произнес незнакомое слово с французским прононсом, щелкнул пальцами по куску ватмана и отдал его Дерягину.
– Какой же патент? Никто не просит. Я думал улучшить промывку, – глухо сказал ты.
– Возьмите вашу му’у, – холодно оборвал тебя Дерягин и протянул чертеж. – Че’овек ’аботает без году неде’ю и сочиняет! Не ’ановато ’и взя’ись за пе’еде’ку? Смот’ите, ваш аппа’ат стоит ’азиня ’от, пока вы сочиняете.
Готовый избить самого себя, ты на первый случай разорвал в клочки чертеж, над которым с таким старанием и удовольствием трудился целый вечер. Занятые разговором, химики обернулись на громкий треск разрываемого ватмана.
– Неплохо! – одобрил Хорлин. – Есть, оказывается, характер у мальчугана.
Они ушли, обсуждая что-то связанное со вчерашним времяпрепровождением. Ты не мог унять злости. Дурачина, осел, чего ты выпендрился, кто тебя просил, кому это нужно?
Пришлось признаться в неудаче Ване, отцу и, конечно, Лене. Приятель заставил дважды рассказать о столкновении с Хорлиным и Дерягиным и, пользуясь твоим самоуничижением, вытянул из тебя все подробности. Отец отнесся к неудаче спокойно.
– Инженерам виднее. А ты не огорчайся, сразу такие вещи не получаются. В следующий раз получится.
– Еще чего! – пробурчал ты. – Следующего раза не будет.
Труднее всего было с Леной. Ты не пощадил себя и небрежно, даже с презрением разделался с «му’ой» и «деревянным велосипедом». А девушка подивилась силе твоего разочарования, прочтенного в глазах.
– Ты Пряхину покажи, – посоветовала она. – Хорлин не последнее слово и Дерягин тоже.
– Ни за что! Зачем? Ну на кой это мне? Наплевать!
Наплевать, к счастью, не удалось. О твоем детище откуда-то узнали. Впрочем, вовсе не откуда-то. Ванька «возбудил вопрос», он любит возбуждать вопросы, как говорится, хлебом не корми.
В цехе появился Выкин, называемый на заводе помесью бриза с техникой безопасности. В случаях, когда он представляет технику безопасности – а это почти всегда неприятно (что уж приятного в разных неудачных случаях и авариях?), – он выглядит мрачным и даже побитым. Зато если он выступает в качестве бриза, он становится совсем другим: добрым и веселым человеком. Вот и к Борису в цех пришла сама доброжелательность.
– Давай, Эдисон, свое изобретение. Зарегистрирую в толстую книгу и дам ход моментальный.
– Порвал к чертям! – столь же весело сообщил ты.
– Давай, давай, начальство повелело заинтересоваться.
– Серьезно, порвал! Это же ерунда на постном масле и деревянная мура. Понял, товарищ бриз?
Выкин так и ушел ни с чем. Но ненадолго. Вскоре он опять появился, и на этот раз не один. Пришел Пряхин, за ним Дронов и Курдюмов. И Дерягин приплелся вслед за ними. Борис рассказывать про свою выдумку отказался.
– Не надо, Борис, мы же не виноваты, – смешливо надул щеки Коля Курдюмов.
Он пришел прямо из своего знойного цеха и принес тепло гигантов-автоклавов. На улице дул холодный ветер с дождем. Пряхин давно ходил в драповом порыжевшем пальто, Дронов – в телогрейке, а Коля так и не сменял тоненькую поблекшую футболку.
– Нуте-с, пожалуйте сюда, – строго приказал Пряхин.
Все столпились у промывочных чанов. Ты с великой неохотой выдавливал из себя по словечку. Хорошо, что слушали тебя внимательно и заинтересованно, исключая Дерягина с его отчужденным видом.
– Промывку мы как ведем? Заливаем воду, перемешиваем веслом. Даем отстояться эфиру. Сифонируем сверху воду. И опять: наливаем, перемешиваем, сифонируем. И так несколько раз. Время тратишь, и беспокойства много, что эфир убежит. Он ведь дорогой.
Дерягин посчитал за намек упоминание о дорогом эфире: мол, Борис вспомнил вычет из зарплаты.
– Не надо зевать по сто’онам, – сухо сказал он.
– Ну и что же ты предлагаешь? Что замолчал? – подбодрил Курдюмов.
– Устроить на дне промывателя трубу с дырочками. Вот такой спиралью. В трубу подавать снизу воду. – Ты с трудом рассказывал, Курдюмов и Дронов сочувственно переглянулись. – Вода снизу будет пробулькивать через слой эфира и сама будет отмывать его от кислоты. Стекать она будет сюда, надо устроить отверстие в верхней части промывателя.
– Ба’батье, – процедил Дерягин Пряхину. Прононс и половина непроизнесенных звуков сделали незнакомое слово столь странным, что Курдюмов с удивлением посмотрел на химика: подавился он, что ли? Или всхлипнул?
Пряхин молча протягивает тебе карандаш и довольно истрепанный, запачканный блокнот, раскрытый на чистой странице. Ты стараешься нарисовать поаккуратнее и злишься: был приличный чертеж, целый вечер пыхтел, а сейчас торопишься, руки грязные, получается мазня, будто сломанными пальцами схватился за карандаш. Дерягину надоедает эта возня, он отправляется в обычное свое обнюхивание по цеху.
– Попрошу вас не отлучаться! – резко окрикивает его Пряхин, и в мгновенном взгляде его проблескивает молния. Он изучает твой рисунок. Курдюмов, Дронов и лохматый бриз ждут.
– На мой взгляд, мысль хорошая, – не выдерживает Курдюмов. Ему явно хочется пряхинского одобрения. – Пустил себе воду, и она работает сама. Правда, нет, Михалыч?
– Тут, в цехе, хлопот уйма, хоть от промывки избавимся, – подтверждает Дронов.
– Да, мысль дельная, – говорит, к твоей радости, Пряхин и в упор глядит на Дерягина. – Вы не думайте, товарищи, у меня и не было никаких сомнений. Я просто… думал о другом. Подумал, какой будет новая, целиком советская инженерия…
Все смотрят на Пряхина с недоумением – и Дерягин и Борис… Пряхин улыбается, округло проводит рукой в воздухе и снова оборачивается к Дерягину, лицо у него становится жестким.
– Вы изволили вспомнить иностранное название: барбатьер, – Пряхин произносит это слово тоже с прононсом. – Ну, и что же, позвольте спросить вас вместе с Хорлиным? Вам барбатьер уже сто лет известен, а Ларичев его не знает, в Германии он еще не успел побывать. Ну и что же? Почему же вы не завели в цехе такие барбатьеры? Вашему приятелю годится только то, за что дают патенты? А выуживать из немецкой литературы новинки он не стесняется? Но это разговор к нему. Вы, именно вы мне ответьте, почему в цехе не внедряются простейшие вещи? Почему? Я вас спрашиваю, Дерягин…
Дронов, Курдюмов и Выкин делают вид, будто они сильно увлеклись разговором, связанным с ларичевским предложением. Но они, во всяком случае Курдюмов и Дронов, безусловно одобряют нагоняй Пряхина. Что касается Бориса, он не сводит глаз с главного химика и ловит каждое его слово, его губы даже повторяют: «Вы, именно вы ответьте…»
– Может быть, сомнение у вас есть какое-нибудь? – упорно не отстает Пряхин. – Вы же руководитель цеха, мы обязаны спросить. Не скрывайте от нас драгоценных соображений.
– Поток воды, возможно, будет уносить эфи’, – высказывается Дерягин.
Борису хочется возразить, но вместо него это делает разгоряченный Пряхин:
– Ни черта не будет уносить! Подачу воды можно легко регулировать. А еще что?
Дерягин пожимает плечами.
– Такие змеевики, или спирали, надо установить повсюду, – обращается Пряхин уже к тебе. – Всюду, где есть промывка тяжелых и не смешивающихся с водой жидкостей.
– В цеху салола, например, – подсказывает Выкин.
– Вот-вот! Пиши заявление в бриз, он зарегистрирует. Патент не даст, а премию не пожалеет, он добрый. Пиши, пиши…
Пряхинское обращение на «ты» звучит лаской. Ты не успеваешь поблагодарить – Пряхин уже уходит, взмахивая локтями. Дерягин степенно удаляется, забыв впервые ткнуть пальцем в какую-нибудь неполадку.
– Жду, – улыбается тебе Выкин. – Я авансом зарегистрирую: «Ларичев Борис – усовершенствование промывки тяжелых и несмешивающихся жидкостей».
Ты останешься с Дроновым и Курдюмовым. Они смеются. Не зная, чему они смеются, ты тоже вдруг взрываешься нервным смехом. Курдюмов железно хватает тебя за руки.
– Не знаешь, куда идти за правдой, комсомолец? – журит он. – Или я тебе не нравлюсь? Иди тогда к Михалычу, он симпатичный и в завкоме весит не фунт изюму, а килограмма четыре. Ладно, что твои товарищи знают дорогу в ячейку, – пропало бы великое изобретение.
– Отпусти! – просишь ты: больно рукам, у Коли огромная силища.
– Не отпущу, – говорит он и отпускает руки. – Не отпущу, никогда не отпущу, я ведь твое самое главное начальство. Вот принимай установку, будешь писать в бриз, упомяни: в фонд годовщины Октября. Понял, нет?
Курдюмов торопится к автоклавам, они с Дроновым договариваются нажать на механиков. Они костят механиков почем зря. Механики и особенно дылда Асеев способны тянуть, волынить и мурыжить любую рационализацию, недаром бриз без конца жалуется и стонет. Нельзя допустить, чтобы ларичевскую штуку они замариновали, принципиально важно оборудовать промыватель к Октябрю.
Ты потерял время и стараешься его восполнить. Появляется Ваня: ты так и знал, что он придет, не утерпит, звонарь. Ваня объясняет:
– В смену заступать рано, приходил в ячейку и зашел навестить. Как, Борь, делишки?
– А кто у нас главный звонарь? – спрашиваешь ты и воинственно заворачиваешь рукава жесткой спецовки.
– Тебе плохо от звонаря? – усмехается Ваня и принимает вызов, аккуратно снимает и пристраивает в относительно чистое место свою неуклюжую серую куртку. Сейчас хорошо видно, какой он поджарый, Ваня, какой тонкий в талии и широкий в плечах. – По-твоему, не звонить, то есть не бороться с гнусной сволочью? Однако я парень честный и чужой заслугой хвастаться не буду. Опоздал, понимаешь? Одна боевая девочка не стерпела обиды над этим замечательным Борькой Ларичевым.
– Лена? – Ты поражен.
– Может быть, она. Девочек, очарованных этим замечательным Борькой Ларичевым, множество, толпы. Скажи лучше, изобретатель: чем кончился громадный спор?
– Одобрили вроде. Пряхин тоже сказал: барбатьер.
– Пес с ним, пусть называют хоть горшком. Или тебе и название не нравится?
Ваня улучил минуту и кинулся на тебя, вы начинаете возиться и кряхтеть посредине цеха. Всю жизнь вы возитесь, начиная с первого знакомства в первом классе. За возней вас застает механик Асеев, длинный-предлинный дядя, которого все на заводе зовут пожарной лестницей. Он всегда спешит, всегда задыхается от спешки.
– Балуетесь, малыши? – без улыбки спрашивает механик. – Давай чертеж, Ларичев.
– Нету, порвал чертеж. Новый пока не начертил.
– Я так и знал, у самих не готово, а погоняют уже. Пряхин дал грязный листочек с каракулями. Всегда так: делай быстро и обязательно без чертежей, по словам и по каракулям. Рисуй при мне, сейчас.
– Не могу сейчас, у меня цех на руках.
– Не хвастайся, у меня целая мастерская на руках и вагон дел. Медник освободился, мог бы заняться твоей чертовщиной. Не хочешь – не надо, потом пожалеешь.
– Он сейчас займется! – вступился Ваня и толкнул тебя: – Иди с ним, а я останусь в цехе.
7
Аркашка Фиалковский был известен среди школьных ребят и их родителей не одним музыкальным талантом. Не меньшую известность он приобрел как «мальчик, который не любит гулять». Аркашка мог часами бренчать на пианино, мог слоняться без дела из угла в угол или, на худой конец, даже читать книжки. Его невозможно было упросить, уговорить либо заставить просто так выйти на улицу.
– Арочка, ты совсем зеленый, иди на часок, подыши воздухом, – умоляла мать. – Ты живешь совсем без кислорода.
Она сердилась, плакала, много раз пыталась его подкупить обещанием подарка или денег («Иди на Сретенку и купи ирисок»), часто из-за этого ссорилась с мужем («Ты же мужчина, повлияй на ребенка, покричи на него, он же погубит свое здоровье!») – ничего не помогало.
Отец Аркашки, Григорий Семенович, не умел повлиять и покричать, он отличался удивительно мягким, кротким характером. К тому же он благоговел перед сыном и так высоко ставил его музыку, что не могло быть и речи о какой-то попытке сказать мальчику решительное и строгое слово. Сам Аркадий позволял себе резко и грубо разговаривать с отцом, раздраженно кричать на него.
– Пусть ребенок сидит дома и занимается музыкой, – робко возражал Григорий Семенович жене при очередном объяснении. – Дался тебе кислород! Я врач и знаю: есть люди, которые не любят выходить на свежий воздух, питают отвращение к физкультуре и живут здоровяками по сто лет. Арочка именно такая натура: у него нет способностей и расположения к спорту.
– Ты врач зубной, разбираешься в пределах рта, и, между нами говоря, ты не столько врач, сколько зубной техник, – сердилась Раиса Михайловна, мать Аркадия. – Тебе бы блаженно дремать под его музыку, остальное тебя не касается. Как и всегда, должна решать, думать, делать я.
Она подумала и решила для Аркадия проблему кислорода. Из школьных ребят Раиса Михайловна призвала на помощь Костю и Бориса. С их участием и начался ежедневный вывод Аркашки на улицу.
Аркашкины мучители приходили под вечер, полные решимости, энергии и чувства ответственности. Наскоро проглотив кондитерское угощение благодарной мамы, Костя и Борис принимались за работу. Отец торопливо покидал свой кабинет с бормашиной, одевался и удирал («Не могу слышать эти крики и вопли»). Действительно, начинались возня и вопли, Аркашку под руки выводили, иногда и выносили, на прогулку, продолжавшуюся по договоренности не меньше полутора-двух часов.
Музыкант ругался, стонал и проливал слезы, пытался по примеру матери повлиять на приятелей вульгарной взяткой («Ну хватит уже гулять, сколько можно? Пойдемте в кино, у меня есть денежки»), – ничто не нарушало железного приобщения Аркашки к свежему воздуху. (Про себя признаемся, что два или три раза юному Фиалковскому удалось все же соблазнить ребят новой кинокартиной.) Костя и Борис даже изловчались водить подшефного на каток, где Аркашка ковылял, будто на протезах, ведомый с обеих сторон, или безучастно сидел на скамейке. Сколько-нибудь сносно кататься он так и не научился (может быть, отец был не совсем не прав в оценке Аркашкиных спортивных данных).
Костя Туфлин вспомнил кислородную эпопею, глядя, как Аркадий Фиалковский после третьего или четвертого понукания натянул на потное лицо ватный респиратор, взял в руки трехметровой длины палку со скребком на конце и медленно побрел к камерам. Уже в который раз Костя поймал себя на желании догнать Аркашку и дать ему пинка. Отравляет настроение, музыкант!
Костя и Аркадий работали в цехе сублимации. Сюда же в ночную смену выходили Женя Каплин с Яшкой Макарьевым.
Цех занимал целиком четырехэтажное здание. Внизу, в первом этаже, стояли два всегда жарких аппарата-сублиматора, похожих формой и цветом на два гигантских каравая пшеничного хлеба (неожиданный цвет придавала асбестовая обмазка).
Производственный процесс очистки салициловой кислоты не отличался сложностью и был основан на свойстве этого вещества при сильном подогреве возгоняться, сублимироваться в виде лохматых белоснежных хлопьев. Нагнетаемый в сублиматоры вихрь горячего воздуха подхватывал хлопья и через специальные отверстия в аппаратах уносил в камеры для сбора чистого продукта. Эти камеры-сборники стояли рядами на всех этажах и коридорчиками соединялись между собой в единую систему. В камерах (каждая размером в большую комнату) подолгу бушевали метели, пока нетающий снег, угомонившись наконец, не оседал на стенках.
Костя с Аркадием и работницы-сублиматорши скребками сметали белую салицилку со стен и собирали ее в поместительные ящики. Они же вели загрузку аппаратов, наблюдали за режимом нагрева и подачей воздуха вентиляторами.
Молодые наши пролетарии знали, что каждый цех на заводе имел свою, ему присущую неприятность. Возле сушилки Зальге трудно дышать. В метиловом эфире донимал интенсивнейший запах. В цехе сублимации некуда было деваться от жары. Летом и зимой, днем и ночью здесь всегда стояла тропическая жара – от распаленных сублиматоров, от летящего по всем камерам сначала очень горячего, потом просто горячего, потом очень теплого и просто теплого (по мере удаления от аппаратов) воздуха.
Всегда здесь хотелось пить, и всегда люди ходили мокрые от пота. «Безумная, дикая, невыносимая, чертова жара!» – говорили они, находя облегчение в энергичных выражениях.
Очистив очередную камеру от белоснежных сугробов, сняв респиратор и прокашлявшись (частицы кислоты першили в горле), Костя пошел в другой конец цеха: там у выхода в закрытом шкафу находился бак с водой. Около него уже стоял Аркадий и жадными глотками пил, и пил, и пил из литровой жестяной кружки, не замечая, что вода обильно поливает ему куртку и башмаки.
– Дикая жара, чертовская, прямо-таки сволочная, я не могу больше, – сказал без всякого выражения Аркадий. Он передал товарищу большую кружку и стал смотреть, как тот пьет. Мокрый до того, что его густые прямые волосы словно приклеились к голове, Аркадий был похож сейчас на своего маленького облысевшего отца.
Костя пил неторопливо, маленькими, аккуратными глотками, не обращая на взгляды Фиалковского никакого внимания. Целый день Аркадий с поразительным упорством надоедал ему нытьем и жалобами на адскую жару, на воспаленную от пылевидных частиц носоглотку, на многое другое, что объединялось у него понятием собачья жизнь. «Я не могу больше», – неизменно заключал он. Костя старался не давать выхода нарастающему раздражению, молчал. Аркадий вздохнул и опять потянулся к кружке.
– Довольно тебе, обопьешься! – отрубил Костя и спрятал кружку в шкаф.
Аркадий хотел возразить и настоять на своем, но жара смирила его строптивость. Он махнул рукой и поплелся к излюбленному месту за последней камерой (никто его не видит) и у окна (свежий воздух из форточек). Костя проверил работу сублиматора и взялся снова за скребок. Однако вбежавшая в цех табельщица Минина звонко окликнула его:
– Туфлин, тебя тетя Нюра требует в свой кабинет! Какой-то человек пришел.
Костя заволновался. Как был, мокрый и разгоряченный, в одной спецовке, он выскочил из цеха. Минина, румяная и веселая женщина, догнала его на лестнице:
– Тпру, молодец! Постой-ка тут и слегка охладись. И телогрейку на плечи набрось, чай, не лето. – Уловив его встревоженный взгляд, она добавила: – Ты имей в виду, когда что-нибудь случается, вызывают совсем по-другому.
Влетев в проходную, Костя враз успокоился: в крохотной комнатенке сидел и мирно беседовал с тетей Нюрой старший Фиалковский. Особенно назойливая сегодня Аркашкина фраза «больше не могу» стала понятной.
– Мальчик безумно страдает, – грустно говорил Григорий Семенович. – Это же ад, а не работа. Он кашляет, похудел и страшно переменился.
Костя развеселился: итак, на горизонте показалась первая экспедиция Аркашкиной мамы.
– Я пришел хлопотать: пусть переведут в другое место, где полегче. Нам нужен производственный стаж, но не такой же ценой. Ты мне помоги советом, Костя. Марину я спрашивал, к кому пойти. Она не знает. А ведь очень важно, с кем говорить, правда? Мама так и наказала: ты с Костей посоветуйся сначала.
Под деловые рассуждения старшего Фиалковского Костя невпопад стал вспоминать и никак не мог вспомнить, почему тогда кончились принудительные прогулки с музыкантом. Наверно, надоело нам с Борькой. А может быть, мама отменила. Она придумала, она и отменила. Ну да, вспомнил! Была драка, и мама сказала! «Больше не надо, обойдемся без кислорода. Еще изуродуют или убьют ребенка».
Во время очередного мирного гуляния в переулке – от Сретенки до Трубной и обратно – откуда-то из подворотни выскочила воинственная орава сверстников и набросилась на Аркашку.
– Ребята, бей его! Бей пижона!
Аркашка заорал от страха, закрыл лицо руками и присел. Его телохранители отважно приняли удар на себя. Драки были самым нормальным делом в их районе. А Борис к тому же занимался боксом и не упускал случая применить кое-какие приемы. И теперь он подпрыгивал на пружинистых ногах, ловко увертывался и довольно метко раздавал удары.
Эти гулкие звуки ударов кулаками о полушубок послышались Косте, сидевшему в маленькой комнатке вахтерши возле старого Фиалковского. (Детство, милое мое детство на тротуарах между Сретенкой и Трубной!..)
– Костя! Займись этими двумя! – кричал Борис.
Двое обидчиков, хохоча, возились с музыкантом: один разводил в стороны его руки, второй пригоршнями швырял ему в лицо сухой снег.
Встретив серьезный отпор, орава разбойников стала редеть и в какую-то минуту рассыпалась, исчезла. Борис уже вдогонку лупил отставшего от компании паренька.
Неожиданно для себя Костя и Борис обнаружили исчезновение их подопечного. Неужели он удрал в такую минуту? А может быть, его в суматохе увели разбойники? Взволнованные друзья бегали по соседним дворам и звали: «Арка!.. Аркашка!.. Аркадий!..»
Аркашка нашелся дома. Мать возмущалась: «Вот негодяи! Надо было позвать милицию». Сам Аркашка всхлипывал, стараясь не смотреть в глаза товарищам: «Я не умею драться…»
– Костя, вы смеетесь? – удивленно спросил старший Фиалковский. – Уверяю вас, все это очень не смешно, это вполне трагично…
Сделав серьезное лицо, Костя сказал:
– Беспокоиться нет причин. Работаем мы вместе, в одном цехе. Очень интересно и вовсе не тяжело. Кроме нас там одни женщины, они и то легко справляются. Правда, тетя Нюра?
– Верно он говорит, верно, – подтвердила вахтерша.
– А почему же Арочка так жалуется?
– Вы разве не знаете Аркадия, Григорий Семенович? Он жаловался даже на то, что его заставляли ходить гулять. Помните, как мы с Борисом извлекали его на прогулку?
– Да, пожалуй, вы правы, – оживился Аркашкин отец. – Спасибо вам, Костя. Я пойду успокою маму.
Улыбаясь до ушей, Костя бежал в цех, а старший Фиалковский торопился домой. Молодец Костя, все хорошо объяснил. Тогда они крепко за него взялись, ничего не скажешь. Ради его же здоровья старались, и все равно он был недоволен, жаловался. И сейчас – работа хорошая, интересная, а он опять недоволен и жалуется. Мама должна устроить ему трепку и перестать волноваться.
