Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)
Он, шатаясь, зашагал домой.
14
У Бориса и Кости был теперь десятичасовой рабочий день. Кроме своей смены они работали по два часа в смене Ивана и Аркадия: действовала договоренность о музыкальных руках товарища. Разумеется, администрация знать не знала об этом увеличении рабочего дня на советском заводе. Ребята не жаловались, терпели, хотя дополнительная нагрузка ощущалась, и весьма крепко. После смены здорово хотелось спать, а еще приходилось через день ходить на хоккейные тренировки и через день на тяжелую атлетику. И занятия по программе начались – Ваня тут железные порядки завел.
А тут еще который день не выходил на работу Женя Каплин, и Борис просто замотался. Лена предложила свою помощь, но у них в цехе из-за Антона было не лучше. Спасибо ей за моральную поддержку.
Борис решил сегодня после смены проведать Женю: видимо, заболел он. Никто из ребят, оказывается, у него никогда не бывал, и Борис решил узнать адрес в конторе.
Смена кончилась, и он недоумевал, почему Кости и Якова до сих пор нет в цехе, давно пора прийти на смену. Борис уж очень сегодня устал, вставать приходилось теперь в половине пятого, а с вечера никак не удавалось пораньше лечь.
Неожиданно в цех вкатился Львов.
– Ждешь? – спросил он. – Иди скорей в контору, к Курдюмову. Я тут пошурую пока. Неладное что-то с кем-то из ваших. Ну, чего уставился? Давай беги!
Со стесненным сердцем он бежал по двору. Что-то неладное с кем-то из ваших… из наших. Что неладное? С кем?
Борис зашел в маленькую прокуренную комнатку Курдюмова. Костя и Яшка были здесь, живые и здоровые. И Ваня был здесь, он переругивался с Яшкой.
– Давайте потише, – сказал Курдюмов и гулко хлопнул рукой по столу, застланному голубой бумагой.
Тебя потрясло все услышанное, Борис. Женя Каплин оказался сыном попа, социально чуждым элементом. По словам Коли Курдюмова, он всех сумел обмануть, писал в анкетах: сын учителя. Пристроился в советскую трудовую школу, учился на советские деньги и как воспитанник советской трудовой школы легально проник на советский завод. Его вовремя разоблачили, вовремя прогнали с завода, к счастью, он не успел навредить.
Курдюмов рассказывал, очевидно, второй раз – для тебя специально. Он рассказывал, а у тебя перед глазами стояли заплаканное лицо Жени и его длинная нескладная фигура с сутулыми плечами. Неужели правда, чуждый элемент? Женька-сочинитель, Женька-рифмоплет, которого он каждый день привык видеть в классе и здесь, в цехе. Женька этот – чуждый элемент?
– Сигнал мы получили из вашей школы и проверили досконально, – будто угадав твое недоумение, сказал Коля Курдюмов. У него официальный вид в юнгштурмовке и сапогах, строгое и недовольное лицо хмурилось. – Гаденыш, он надсмеялся над нами! Хорош учитель его папаша! Чему он учил, представьте себе, если его из Москвы даже выслали. И сыночек не лучше папаши, вы проморгали его. Вежливым тихоней прикинулся, когда с ним беседу вели про стишок паршивенький. Слезу пустил, мы и раскисли, я ему руку пожал.
Коля взглянул на свою широкую мощную ладонь и опять беспощадно громко хлопнул ею о стол.
– Видите, как все не случайно получается! Вредят на стройках и вредят в учреждениях. Я вам про Мосгосторг рассказывал. Питание не дают наладить. Себя ублаготворяют, аферы делают, а рабочим чтобы скверно было. Поэтому мы тоже беспощадны. И вы непримиримы будьте. Не вздумайте жалеть этого Каплина, он такой же гад, только еще молодой.
– Ну да, жалеть его! – вспыхнул Ваня. Глаза у него стали узенькими и зло блестели. – Я не верю этой публике, всяким сынкам попов, кустарей, торговцев, всяких служащих. Лезут во все щели, как тараканы. Гнать грязной метлой вредный элемент!
– Вы, молодой человек, делаете вселенскую смазь! – взволнованно сказал Пряхин, сидевший у стола Курдюмова. – Служащие никакой не вредный элемент, и кустари никакой не вредный элемент. Такие же трудящиеся. Вы, товарищ Курдюмов, разъясните ему, заблуждается он.
– Ванька намекает на меня, я чувствую! – яростно закричал Яшка, тараща круглые желтые кошачьи глаза. – Слышишь ты, не тронь меня! Я буду жаловаться. Раз я отказался от родителя, я за него не отвечаю. Зря, что ли, я отказывался? Тем более что он давно права служащего имеет. Мне официально объяснили: я не отвечаю за отца. Прекрати меня прорабатывать!
Пряхин, беспокойно прохаживавшийся по комнате, внезапно остановился и с изумлением посмотрел на Яшку. Ты заметил изумление химика и его жест, будто он хотел закрыть лицо руками, а тебе мучительно хотелось размахнуться и дать по круглой раскрасневшейся Яшкиной роже.
– Вот что, Ревнов, – спокойно сказал Коля. – Ты не вали все в кучу малу. Не в чехарду играешь. Понял, нет?
Ванин вид явно показывал несогласие. Он не смотрел на Колю и вроде не слышал его.
– Официально разъясняю тебе: поскольку он отмежевался от отца, не цепляй его. Понял, нет? И вообще не о Макарьеве разговор. Про Каплина разговор. Делайте вывод сами на основании фактов. Больше и ноги его здесь не будет. – Коля помолчал, оглядел ребят и продолжал: – Догадываюсь, что он к вам подкатываться станет, на жалость станет бить. Смотрите, не будьте лопухами, дайте вредному элементу отпор, как положено комсомольцам. Поняли, нет? А теперь вы свободны. Ревнов, останься!
От Курдюмова уходили молчаливые и мрачные.
– В цехе-то кто? – спохватился Костя.
– Львов. Беги скорей, – ответил Борис.
Костя оглянулся, но Яшку не нашел и побежал. Борису захотелось поскорее очутиться дома: спать хотелось, трещала голова, прямо разламывалась. Да, ведь он хотел узнать Женин адрес. Борис остановился в раздумье: значит, не нужно теперь идти к Жене? Подошел Пряхин и тронул рукой за плечо.
– Намаялись, Ларичев, в одиночку эти дни? – добро сказал химик. – Завтра дадим помощника.
– Спасибо, – рассеянно поблагодарил Борис.
Пряхин был явно не в себе и хотел что-то сказать. Борис нетерпеливо переминался с ноги на ногу.
– Никакой из него не вредитель, он мне даже понравился. Старательный, аккуратный мальчик. И Федя к нему так привязался. Он вас полюбил и Женю. – Пряхин взглянул в глаза Борису и по привычке задумчиво пошевелил губами. – Но его обман… Обман никогда не прощают. Да, что-то хотел вас спросить, Борис?.. Ага, вспомнил. Скажите, Макарьев в самом деле больной сердцем?
– Макарьев? – удивился Борис. – Никогда не слышал.
– Видите, Хорлин не прочь взять его в лабораторию. Макарьев сказал: у него с раннего детства порок сердца, в цехе он больше не может.
– Врет он, – рассердился Борис.
– Врет? Ну, ладно. Знаете, Борис, худо нашему Феде, очень худо – скрутило его. Лежит и молчит, но по глазам видно, каково ему. – Пряхин вздохнул. – Идите-ка домой, у вас красные глаза и усталый вид.
Ты пошел, размышляя о Пряхине, о его Феде, об Яшке, и вернулся к мыслям о Жене.
– Куда же ты, Боренька, в спецовке? – спросила тетя Нюра, вахтер.
Куда я действительно? Обалдел. Надо принять душ, переодеться. За Леной зайти, она еще не знает про Женьку.
Ты увидел Яшку. Сукин сын, до сих пор не в цеху. Он шел с Пряхиным и в чем-то убеждал его.
– Сердце у меня больное, правду говорю. Ларичев не любит меня, вот и сказал, что вру. А я не вру. – Яшка бубнил и бубнил. – Семен Федорович, вы же обещали!
– Ничего я не обещал! И не хочу обещать! – взорвался Пряхин. – Не нравится работа? Вон проходная! К черту!
Пряхин бежал по двору в порыжевшем распахнутом пальто, сильно размахивая руками, согнутыми в локтях. Яшка, будто ничего не случилось, потихоньку шел к цеху. Догнать бы его и надавать плюх. Курдюмов ругается: только так и умеете реагировать на все случаи жизни – дать плюху или стукнуть по уху. Самый беспомощный, мол, способ. Ну, а что делать с таким Яшкой Макарьевым? Он только физическую силу правильно понимает. Нет, обязательно нужно поговорить с ребятами и взяться за Яшку со всех сторон. Позорище! Врет, обманывает, хитрит. О нас и так по всему заводу плохая слава пойдет. Из-за Женьки. Ах, Женька, Женька, почему ты нас обманул?
Лена рассказывала про отчаянные подвиги Васильева Антона. Он ходил-ходил, жаловался-жаловался, просил-просил помочь ему – и отчаялся. Напился, избил жену, подрался с толстомордым соперником, тот вздул его, связал веревкой и привел милиционера. Составили акт и увели беднягу, несколько дней просидел в милиции.
Жена подала на него заявления куда только можно: и в милицию, и в администрацию завода, и в партком, и в завком. Новый муж, наверное, писал, она, глупая, подписывала. Требовала урезонить, утихомирить Васильева. Пусть оставит ее и детей в покое, она хочет начать новую жизнь с хорошим человеком, он не пьяница и согласен воспитывать детей. Она просит помочь ее счастью.
– Вы подумайте, ребята, была семья, жили душа в душу, я же видела. Появляется подлая личность – и все ломается. Почему же такая несправедливость? Объясните мне, пожалуйста.
Кто мог объяснить Лене, почему случается такое? У Марины отец – инженер, культурный человек – ушел вдруг из дому, и несколько лет вместо отца живет чужой человек – отчим, тоже инженер, культурный человек. От него у матери уже два маленьких мальчика. Марина никогда не говорит об этом, и ребята не спрашивают. Борис мог рассказать про сестру и про ее жениха; хороший вроде человек, которого она полюбила, и он ее полюбил; все радовались ее счастью, и Борис радовался за сестру, а этот человек их всех обманул, оказывается, у него есть жена и дети, и отец выгнал его из дому, как собаку. Сестра часто плачет. Борис по ее глазам узнает, когда она плачет. Никому, даже Лене, Борис не рассказывает об этом несчастье и о том, как он пытался мстить за сестру.
– Не люблю я, когда людям больно, – с досадой сказала Галя. – Неприятно и жалко, плакать хочется. Зря ты, Лена, рассказала нам про Антонову беду. Знаешь, я на суд не пойду, не хочу расстраиваться.
Аркадий сказал, что и он не пойдет на суд, Марине тоже не советует. Судить будут пьяницу и скандалиста, и правильно, таких нужно наказывать: не буйствуй, не хулигань. Неудивительно, что жена отказывается от него: намучилась.
Лена возмутилась:
– Черствый ты человек, Аркадий, не знаешь Антона и говоришь гадости. Вообще нет у тебя сочувствия к людям.
– От сочувствия твоего, Леночка, Антону и его жене лучше не будет. – Аркадий рассуждал, будто ему стукнуло пятьдесят лет и он знал все-все на свете. – Кто такой для нас Васильев Антон? – спрашивал Аркадий. – Никто. Старый рабочий, темный человек, сумасшедший какой-то: изобретает всякую чепуху и орет, басом оперные арии. Его собираются судить за дебоши. Ну, какое нам дело до него?
– Ты, Ленка, чудачка. Совсем помешалась из-за Антона. Нервничаешь за него, хлопочешь, – сказала Галя. – Давайте организованно не пойдем на суд! Решили – и не пошли.
– Ну и не ходите, чистоплюи вы этакие! – закричала Лена. – Он хороший, просто замечательный человек, ему плохо, можете вы понять или нет?
Аркадий пожал плечами: только и знаем ругаться.
– Предположим, он замечательный, и ему плохо. А ты-то чем поможешь ему? Ничем. Я считаю, даже неудобно идти на суд: у человека горе, а мы премся, словно на спектакль. Пойдем, Мариночка, в кино, картина «Водопад жизни» с участием Лилиан Гиш и Ричарда Бертельмеса.
Марина отказалась, она пойдет на суд. «Водопад» ей не нужен. Аркадий посмотрел на нее пристально и сразу предложил:
– Если хочешь, я пойду в клуб, ради тебя, конечно, не ради Антона.
– Я не пойду, – решительно сказала Галя. – Ну его, Васильева! Вас, я вижу, не отдерешь от завода, прилипли. Схожу в кино. Найду кавалера и пойду смотреть Лилиан Гиш.
Галя невзначай высказала правду: ребята уже прилипли к заводу, хотя сами и не понимали этого. Прилипли к производству, к общественной жизни, к людям, которых узнали. Не простое же любопытство тянуло их сегодня в клуб?
За столом на сцене восседали судьи: Дронов, Львов и тетя Нюра, вахтер. Товарищеский суд заседал уже несколько часов. Бывшая жена настойчиво требовала наказать Антона за побои, за буйство. Если его не проучить, он и дальше так будет. Она хвалила нового мужа: спокойный, самостоятельный человек, к детям хорошо относится. На вопрос суда тот ответил: да, он согласен взять детей на иждивение и воспитывать их. Он считает, Антону нельзя доверить девочек: разве подобный человек (он так и сказал «подобный») может быть примером, разве он сможет дать девочкам воспитание, когда его самого надо крепко воспитывать?
Антон то и дело вскакивал и кричал, плакал и ругался, его никак не могли успокоить. Он всячески поносил и оскорблял соперника, называл его чужаком и спекулянтом. Ему не нужна старая баба с тремя детьми, у него что-то свое задумано. Вот помяните меня, граждане.
Толстомордый попросил суд оградить его от оскорблений. Дронов был вынужден, в который уже раз, сделать Васильеву замечание.
Суд товарищей хотел помочь Антону, его семье. Уговаривали Марью Степановну: нельзя же зачеркнуть шестнадцать лет жизни! Женщина отвечала истерикой. Уговаривали ее кавалера. Он ответил, что любит эту женщину, и никто ему не запретит хорошо относиться к ней. Спросили у него: чем он занимается, какая специальность? Он сказал: устраивается на работу, специальности у него две – столяр и шорник. Не беспокойтесь, семью я прокормлю.
Лишь на деревенских сходках бывает такой шум и так кипят страсти, как бурлили и кипели они в клубном зале. С мест кричали, давали советы и высказывались – из этих советов и высказываний невозможно было извлечь пользу для Антона.
Дронов попросил внимания. Встала тетя Нюра с разными глазами и поделилась печальной бабьей историей. Одиннадцать лет она мирно жила с мужем, потом он исчез, пропал куда-то. Хотела в милицию заявлять. Добрые люди говорят: не заявляй, он к Наташке в Щелкове пристроился. Пришел однажды, сидит, молчит. Денек пожил и ушел. Не был опять неделю, пришел, пожил денек, снова ушел.
– Я ему говорю: «Ты, любезный, не ходил бы сюда совсем». Молчит, вздыхает. И потихоньку удаляется. Я письмо пишу Наташке: «Давай, милая, по-хорошему. Скажи ему: либо ты, либо я, только хватит раздваиваться!» Наташка отвечает: «Согласна, давай по-хорошему. Только я тебе его не отдам. И ты не годишься со своим стеклянным глазом, вид не тот». Ругательные всякие слова пишет. Я ей: «Дура ты, Наташка, – и помри дурой. Глаз на химическом производстве потеряла, и стеклянный глаз мне администрация вставила. Над чем же ты потешаешься? Ум-то у тебя куриный». Наташка ему пожаловалась: «Твоя-то жена, стеклянный глаз, оскорбления мне пишет». Он заявляется, говорит: «Ты ей правильные письма посылала. Покажи ее письма». – «Пожалуйста, читай», – говорю. Прочел ее письма и рассердился: «Глупая она, дурочка, вот и все». Две ночи дома ночевал, я уж думала, все обошлось, а он говорит: «К тебе привык – и без нее не могу. Уеду от обеих». И уехал, живет в Саратове, письма пишет.
Историю тетки Нюры выслушали с большим интересом, но и в ней морали для Антона не содержалось. По совести говоря, в пору бы по этой истории отдельную дискуссию открывать.
Наши ребята сидели оглушенные (никогда они столько всего не выслушивали зараз) и расстроенные тем, что товарищи Антона не умеют придумать для него утешительного выхода. Наконец суд ушел на совещание и долго не возвращался. Ваня бегал узнавать и шепотом сообщил:
– Заперлись у директора, думают и советуются.
Дронов объявил решение товарищеского суда: за пьянство и недостойное поведение Васильеву Антону объявляется общественное порицание. Поскольку его бывшая жена состоит в фактическом браке с другим человеком, Васильев Антон не должен создавать невыносимую обстановку для их жизни, обязан помнить, что при матери остаются дети.
Товарищеский суд рекомендует Васильеву Антону немедленно переехать в заводское общежитие одиночек. Доводится также до сведения бывшей жены Васильева Антона и ее фактического мужа: они должны в недельный срок освободить занимаемую комнату, так как эта жилплощадь завода и посторонними лицами не может быть занята.
Решение суда всех огорчило: вот тебе суд товарищей, думали, думали и придумали! Жалели Антона и детей. Антон кричал, плакал и грозился покончить с собой. Пусть лучше будет, как сейчас, он капли в рот не возьмет и голоса не поднимет, будет тише воды, ниже травы, согласен на любое унижение, согласен спать у порога на полу, только пусть жена и дети дома остаются. Товарищи силой утащили рыдающего Антона к себе домой.
Лена, Борис и Марина поймали Дронова, и от имени ребят Лена высказала недовольство приговором: несправедливо и жестоко, Антон покончит с собой, детям плохо. Дронов отвел их в сторону и начал утешать, Лену он даже погладил по голове:
– Дорогие мои ребята, поймите, правильно решили, умнее не придумаешь, потерпите немного – и увидите, все будет хорошо. Жизнь загадывает жестокие загадки, верно, однако выход они, товарищи, избрали для Антона менее жестокий, чем предложила сама жизнь.
Антон переселился в общежитие. Примирившись с судьбой, он стал покорным и жалким, копошился тихонечко со своим аспирином, от прежнего горластого хозяина цеха ничего не осталось. Лена старалась не смотреть на него, очень уж обидно было.
Марья Степановна и ее кавалер вступили в спор насчет комнаты, но ничего у них не вышло, и под нажимом коменданта им пришлось освободить заводскую площадь и уехать.
Васильев пришел в бывшую свою комнату за какими-то вещичками и увидел, что опустевшую комнату срочно ремонтируют: строгают полы, белят потолки и красят стены, очевидно, для нового жильца. Он вышел в темный коридорчик и постоял в нем, пока не справился с трудными мужскими слезами. А про вещички, за которыми приходил, и не вспомнил. В ушах звенели колокольцы и переливались чистыми ручейками девчоночьи тонкие жалостные голоса.
15
Коле Курдюмову опять понадобилось подкрепление в бригаду по чистке Мосгосторга. Он выделил из ячейки несколько человек и не забыл про наших ребят: «Им полезно узнать, пусть ко всему привыкают», – решил он. Сначала комсомольский вожак выбрал было Ваню Ревнова, но отдумал: парень очень уж резкий, крутой, у него один подход – гнать в шею грязной метлой. Больше для этой цели подходит Борис Ларичев, он поспокойнее и как рационализатор может помочь технической группе проверять отдел изобретательства, там чистка идет пока что вяло.
Так ты, Борис, попал в стеклянный дом на Мясницкой. Коля Курдюмов инструктировал, как всегда, в категорических тонах:
– Будь смелее, не робей, волокита и бюрократизм – наши враги, обман может там прятаться в любой комнате, поскольку этих комнат там миллион. Понял, нет? Бдительность должна быть на каждом шагу, случай с Каплиным – наука для тебя серьезная. Учти, партия поручила рабочим проведение чистки, и ты чувствуй ответственность. Понял, нет? Вместо вычищенных бюрократов партия направит в аппарат людей с заводов, и они будут хозяйствовать по-иному.
Ваня остался верен себе, его совет был краток: чисти гадов и выметай веником, не церемонься.
Колины и Ванины слова не прибавили тебе особой уверенности, и, сказать по правде, ты с большой робостью открыл тугую, тяжелую дверь в пустой и тихий вечером дом, управлявший торговлей всей Москвы.
На каждом этаже стеклянного дома в обе стороны разбегались бесконечные коридоры со множеством комнат. В дневное время в них сидели специалисты по торговле продовольствием и товарами. Ты уже отчаялся найти своего вожака: комнаты были пустые либо просто запертые. Коля сказал, что он сам занимается оперативными отделами, то есть имевшими непосредственное отношение к заголовке и подвозу продуктов, к их распределению по магазинам. А где они здесь, эти отделы?
В конце концов ты услышал голоса в этом дремучем лесу бюрократизма и с их помощью нашел Колю. В большой комнате со многими столами, составленными подобно костям в игре «домино», сидело не меньше десятка людей, и среди них Курдюмов. Массивный краснолицый мужчина стоял перед ним, и Коля распекал его во весь голос за несколько туш мяса, пролежавших на базе до полного протухания, и за бочку масла, попавшую почему-то вместо детского сада совсем в другое место.
– Мы будем настаивать на вашем увольнении отсюда, – говорил Коля, в упор глядя на торговца внимательными карими глазами. – Вам и таким, как вы, здесь не место. У вас совесть заросла жиром.
– Я не виноват с этим маслом и с мясом, – упрямо тряс головой торговец, и его свекольного цвета щеки колыхались, как студень.
– Извините! У нас документы и у нас факты, – утверждал Коля, поднимая для наглядности кипу бумаг.
Ты смотрел на свекольнолицего человека и проникался к нему неприязнью, больше того – чувством, близким к ненависти: именно такими тебе и представлялись торговцы, обманывающие честных москвичей.
Коля заметил тебя и вышел в коридор.
– Слышал купчика-голубчика? Невинные очи поднял к небу: он не виноват. А кто виноват? Кто виноват, что твоя мать теряет полдня на стоянки в очереди, что очереди в магазинах завиваются кольцами? Кто виноват, что продукты пропадают тоннами?
Курдюмов привел тебя в одну из миллиона комнат и представил сидевшим там людям: товарищ с нашего завода, прошу любить и жаловать.
Еще один человек был с вашего завода: лохматый Выкин. Он улыбался и просил садиться, вообще быть как дома. Тебе показалось, что сам-то он чувствовал себя не как дома и ничем не был похож на уверенного, бравого Колю Курдюмова.
Тон здесь задавал седой высокий старик с очень большим носом, торчащим посреди лица, словно перегородка. Выкин потихоньку сказал про него: Мешков, бригадир с завода «Красный богатырь», рационализатор вроде тебя, но у него побольше предложений. Его выдвинули на завод заведующим бризом, он мой коллега.
«Побольше»! У тебя было одно, всего-навсего, если не примазываться к антоновской барабанной сушилке. Ты стал красным, как тот торговец. Но Выкин и не думал смеяться над тобой. Он перебирал бумаги, листал журналы, куда заносились изобретения, и грустно повторял: опять нереализованные, опять одобренные и нереализованные…
Мешков, слюня пальцы, тоже листал журналы и читал бумаги, лежавшие перед ним грудой. Четыре инженера – работники отдела изобретательства – сидели вокруг Мешкова и с напряженными лицами отвечали на его вопросы. Может быть, тебе показалось, что у них были напряженные и виноватые лица. Собственно, отвечал на вопросы и подавал реплики один начальник отдела – красивый инженер с иссиня-черными влажно блестящими волосами, в темном костюме и при «гаврилке» (так в те времена назывался галстук, чаще всего презираемый, как атрибут нэпманов и пижонов). Про инженера, пожалуй, нельзя было сказать, что вид у него виноватый, скорее, наоборот, вызывающий. Он все время посмеивался.
– Кладбище рабочей смекалки, рабочей мысли, – говорил Мешков, окидывая строгим взглядом работников отдела, но не глядя на их начальника.
– В этом журнале мы записываем перпетуум-мобиле, – кривил рот иссиня-черный красивый инженер.
– Вы записываете! Ну и что? А кто будет внедрять? Вы даже не отвечаете людям, которые присылают предложения.
– Я же говорю: перпетуум-мобиле.
– Люди мозговали, ночей не спали. Ответьте им, напишите или пригласите к себе для беседы. Вот, к примеру, Першин, кочегар с фабрики-кухни, внес предложение почти год назад. Почему не ответили ему?
– Есть правило: перпетуум-мобиле не рассматриваются, просто выбрасываются в корзинку. Писать авторам нет смысла, ибо доказать автору бесполезность перпетуум-мобиле невозможно. Правильно, молодой человек? В школе вам это объясняли?
Он обратился с вопросом к тебе, Борис. Ты знал, что такое перпетуум-мобиле, хотя не знал, надо или не надо отвечать их авторам. Тебе не понравился насмешливый, нагловатый тон иссиня-черного мужчины, его вопрос почему-то рассердил тебя.
– Почему же не ответить людям? – сказал ты, заливаясь краской. – Отвечать надо каждому человеку. Ведь живые люди пишут. Если они по незнанию занимаются ерундистикой, тем более надо им объяснить, чтобы не тратили время.
Речь у тебя получилась сбивчивая, не гладкая, и сам ты злился на себя за сбивчивость речи и конфузливость. Инженер пожал плечами и улыбнулся. Мешкову твой ответ понравился.
– Правильно говоришь, товарищ. Хвастаются, понимаешь, аккуратными журналами, а больше-то ничего у них и нет. Рабочие с разных фабрик, из пекарен, из всевозможных мастерских пишут, вносят предложения, а эти друзья хорошие, даром что специалисты, регистрацией занимаются и внедрять предложения не помышляют. Вот смотри, – старик протянул тебе лист бумаги. – Автор – простой продавец в булочной, он придумал специальный нож, чтобы резать хлеб быстрее. Беспокоится за людей: дескать, подолгу томятся у прилавка.
– Вот именно: всякие мелочи вроде этого ножа, – возразил красивый инженер. – Их и посылать к нам не нужно. Как вы говорите: внедрили бы сами на месте, в той же булочной, – и дело с концом. Подумайте сами, можем ли мы, четыре инженера, заниматься всей этой прорвой мелочей?
– Тогда чем же, скажите на милость, должны вы заниматься? – сердито спросил Мешков и фыркнул: – Мелочи! Ишь ты, какой важный!
– Наше дело – изобретения, – ответил иссиня-черный. – Идеи, имеющие абсолютную новизну. Что касается хлеборезного ножа, то он известен чрезвычайно давно.
«Деревянный велосипед или открытие Америки сто лет спустя», – вспомнил ты ненавистного Хорлина. Чем-то этот инженер напоминал типа с дрыгающим плечом. Тебе хотелось ловко отбрить его, посадить в галошу, однако в голову не приходило ничего блестящего, остроумного.
Не правда ли, Борис, ты чувствовал себя явно не на месте? Выкин разбирал бумаги и делал записи, Мешков тоже как будто понимал, что происходит в этой комнате (одной из миллиона), а тебе, собственно, не к чему было приладиться. Выкин выбрал для тебя три дела с перепиской. Ты листал дела и мысленно ругал Колю, который втянул тебя в чистку. Инженеры наверняка смеются про себя, их взгляды смущают и вгоняют в краску. Может быть, они и правы: им положено заниматься крупными изобретениями, а не маленькими предложениями и тем более проектами вечных двигателей.
Бригада по чистке во главе с Колей сидела в стеклянном доме до поздней ночи. И на следующий день тоже. Коля изредка устраивал летучку, почему-то в коридоре, и торопил: не тяните, не мусольте без конца бумаги, схватывайте суть. Ты, Борис, не знал именно этого: как схватывать суть.
По окончании третьего дня ты попросил Колю освободить тебя от чистки. Коля, Выкин и ты вышли из Мосгосторга и остановились, прежде чем разойтись в разные стороны. Коле надо было идти на Домниковку, Выкину но пути с тобой – он квартировал на Цветном бульваре.
– Ты брось, Ларичев, – сказал удивленный и огорченный Коля. – Тебе доверяют большое дело, и нужно гордиться.
– Я горжусь. Но лучше дай мне другие нагрузки, хоть пять штук, – доказывал ты. – По антирелигиозной пропаганде, например. Или по техучебе. Ну, любую! А эту – не могу.
– Считай, ты мне на эту тему не заикался и я твоего заикания не слышал, – сурово заключил Курдюмов. – В церковь ходить, с несуществующим богом бороться и богомольных старушечек уговаривать всякий дурак сумеет. Ты задание по чистке выполни, оно самое важное, самое трудное.
– Здесь от меня толку нет, не гожусь! – закричал ты, махнув рукой на стеклянный дом.
Коля не захотел слушать. Не прощаясь, он быстро зашагал в сторону Садовой. Ты угрюмо помалкивал, переживая размолвку с Колей, и слушал Выкина, рассуждавшего о Мосгосторге и его чистке. Звуки его шагов очень громко разносились по тихой в этот час Мясницкой.
– Мосгосторг не завод, ясно-понятно. Мы ближе к практическому делу. Даже и так скажу: мы внутри самого дела. Этот же чернявый инженер со своими работниками далек от жизни. Мешков прав вполне: кладбище у них для предложений. Хотя и про мой бриз можно так сказать: тоже кладбище, тоже скапливаются предложения. Но мы хоть стараемся их продвинуть, внедрить. Разве не так? Чернявый же и не думает стараться, он ждет гениального изобретения. С другой стороны, иногда берет сомнение: может быть, мы полные профаны в их торговой работе и зря к ним пристаем? Я откровенно скажу: я завидую Мешкову и Курдюмову, они какие-то уверенные, без всяких сомнений.
Ты не возражал и не отвечал. Выкин помолчал минуту, пригладил волосы, подняв над ними шапку, и опять заговорил.
– Бризы организовались недавно, я помню, в это время я кончил техникум и начал работать. У меня такое представление, что до бризов было тихо, потом вдруг хлынуло вроде наводнения. Сейчас ко мне приходит триста-четыреста предложений в месяц, не считая васильевских тетрадок, с ними еще плюс сотня. Это один завод. Значит, по всей Москве, скажем, миллион, а по всей стране миллион миллионов предложений. Когда я об этом подумал, то обрадовался. И напугался. Потому что у нас не хватает сил справиться с наводнением. Нужно что-то придумывать в государственном масштабе. Закон, что ли, такой: об ответственности каждого начальника за каждое полезное предложение.
Выкин тебя удивил. На заводе вы встречались часто и накоротке: бросит фразу, скажет, что нужно, пошутит, и пошел дальше. Сейчас же он завел большой разговор, волнуется, посвящает в свои раздумья, делится мыслями. И тебе захотелось сказать ему, что ты больше не считаешь себя вправе приходить в стеклянный дом.
– Поверишь мне, Борис, я после наших бдений в отделе изобретательства все переживаю: как же быть все-таки с тысячами, миллионами рабочих предложений? Ведь они – разбуженная инициатива рабочего класса. Ведь мы над Антоном Васильевым посмеиваемся, и я – первый, но в глубине души я уважаю его очень. Ты только подумай, какая у него забота о производстве! И все миллионы предложений – забота рабочих о своем кровном хозяйстве. Удивительно!
Вы дошли до Трубной площади, и дальше дороги ваши расходились. Вместо прощания он помял твое плечо.
– Ого, какие у тебя мускулы! С такими мускулами я бы не ходил мрачный, ей-богу. И на Колю ты не сердись. Раз Коля говорит: чистить аппарат – будем его скоблить и чистить. И пользу принесем, будь покоен. Ну, спокойной тебе ночи, изобретатель…
Дома, разумеется, все спали. Все, кроме отца. Он маялся со своим ревматизмом. Ты поел чуть теплой гречневой каши, умял почти целый батон хлеба, попил жиденького чайку. Помог отцу переменить положение, осторожно растер ему руки и ноги метиловым эфиром и обернул их в теплое тряпье. Отец покряхтывал, улыбался жалкой улыбкой и не сводил с тебя глаз. Он заметил твое расстройство.
– Ну что, торговый дом цел еще? – спросил он.
Ты рассказал ему про все три дня, проведенных в Мосгосторге. Про Мешкова и сине-черного инженера, про разговор с Колей и рассуждения Выкина.
