Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Простите меня за бестолковое письмо. Я уснула, когда голос ваш еще звучал в ушах, а проснулась с ощущением праздника в душе. Все во мне поет, радуется неизвестно чему, ждет неизвестно чего, и это все оказалось невозможным удержать в себе, как невозможно и передать неподатливыми, неуклюжими словами. Однако пусть письмо идет таким, каким написалось сразу…

Я благодарю вас, радуюсь тому, что вы живете в нашем городе и существуете вообще. Спасибо, много раз спасибо, будьте здоровы и счастливы».

2

Дмитрий Афанасьевич не сразу понял, от кого это письмо. «Феня Калинина», – спокойно прочел он и снова, в который уже раз, вернулся к самому письму, поэтическому, полному волнения и радости, несмотря на неумение выразить словами свои чувства.

«Искусством я пробудил в ней желание любить, а может, просто любовь», – думал Грезин, играя листками, исписанными угловатым и крупным, еще школьным почерком.

Снова взглянув на подпись, Дмитрий Афанасьевич ахнул, – он догадался, чье послание, наивное и восторженное, держал в руках. Его прислала та самая Феня Калинина, чья история была известна всем горожанам. Десять лет назад, вскоре после своего приезда на Дальний Восток, Грезин присутствовал на митинге, посвященном разгрому фашистской армии под Сталинградом. Председатель городского Совета Голощапов известил собравшихся о том, что в битве за Родину погиб их земляк Герой Советского Союза Калинин. «Мы все, сколько нас есть в городе, – заявил тогда Голощапов, – обязаны заменить отца двенадцатилетней сиротке Фене Калининой. И это будет только справедливо, ведь майор Калинин отдал свою жизнь, защищая нас от фашистских захватчиков».

Дмитрий Афанасьевич вспомнил: в прошлом году, под наблюдением своего коллективного отца, Феня защитила диплом в железнодорожном институте. Теперь она инженер и работает на строительстве железной дороги, ответвляющейся на север от действующей магистрали. Грезину однажды показали Феню на баскетбольной площадке, и он запомнил ее возбужденное игрой лицо и ловкую фигуру, вытянувшуюся в прыжке за мячом.

Письмо Фени взволновало Дмитрия Афанасьевича как художника, увидевшего в неожиданном послании свидетельство неотразимой силы слова. Оно растрогало его просто как отзывчивого человека и оно польстило Дмитрию Афанасьевичу, он вовсе не лишен был мужского тщеславия, неутомимого желания нравиться молоденьким женщинам.

Грезин не имел права разглашать письмо – Феня прямо просила его, чтобы он «не показывал никому, ни одной душе».

Дмитрий Афанасьевич и не хотел никому показывать трогательное письмо, да уж очень взбесила его Погорельцева! В конце концов, ничего худого он не сделал: фамилии Фени он не назвал, никто не знает, кто прислал ему такой замечательный отклик.

Грезин умолчал также и о другом: о своем ответном письме в Ольдой. На подобные обращения трудно не отозваться, и Дмитрий Афанасьевич откликнулся на него, но признаться в этом он не решился бы даже самому близкому другу.

Он писал Фене: ее драгоценный подарок разволновал его до слез и прибавил ему душевных сил. Он восхищен глубиной ее чувств, ее умом (кстати, он всегда считал, что женщины лучше мужчин понимают искусство, тоньше и вернее о нем судят). Пусть она разгневается на него, но он не может себя сдержать и признается ей: он встречал ее в городе, издали любовался ею, и образ ее запал ему в самое сердце. Никогда он не осмелился бы сказать об этом, если бы не ее письмо. Пусть теперь Феня знает: он мечтает – да, да, мечтает! – о встрече с ней, и, если она разрешит, он приедет в Ольдой хоть на один день, хоть на час, хоть на одну минуту, чтобы взглянуть на нее и перемолвиться словом. Кстати, ему предлагают путевку в ольдойский санаторий… Разумеется, без ее разрешения он не осмелится приехать.

Что Феня отзовется немедленно, в этом Грезин был уверен. Прошла неделя, вторая, третья, а письмо от нее не приходило. Дмитрий Афанасьевич огорчился, почувствовал боль – возможно, то была боль ущемленного самолюбия. И он перестал ждать ответа от Фени: «Ну, нет так нет». Поездка в Ольдой отпадает. Грезин решил провести отпуск на Черноморском побережье и в Москве, куда уже давно влекли его честолюбивые мечты, где жаждал он применить свои силы в громадном масштабе всесоюзного радио.

За сборами в далекое, из конца в конец страны, путешествие застала Дмитрия Афанасьевича новая весточка из Ольдоя.

«Я не ответила сразу, простите, – писала Феня. – Ваше письмо ошеломило меня. И я хотела сама разобраться. Вы говорите о своем чувстве ко мне. Поймите, мне трудно в это поверить. Но такому человеку нельзя не верить. Не ошибаетесь ли вы? Я же простая, обыкновенная девушка.

Я совсем растерялась. Признаюсь вам тоже. Еще студенткой-первокурсницей вместе с подружками я бегала на ваши чтения в филармонию (помните, вы читали Симонова?). В нашем институте было полно ваших поклонниц.

Скажите, есть ли у вас семья? Это письмо лишило меня покоя. Не знаю, не знаю, что и думать. Приезжать, во всяком случае, не нужно, – я не хочу этого, не хочу…»

«Дурочка, она втрескалась по уши и сейчас без ума», – самодовольно и не без злорадства заключил Дмитрий Афанасьевич. Он сразу ответил Фене письмом, рассеивающим все сомнения, и засуетился, захлопотал – быстро оформил отпуск, достал путевку в ольдойский санаторий и билет. Его сослуживцев удивило внезапное решение Грезина тотчас ехать в Ольдой.

– А Гагра? А Москва?

– Гагра и Москва потом. Сначала в Ольдой, в Ольдой, – пел Грезин.

– Ты вроде под хмельком, – смеялись товарищи.

Да он и был хмельной. Его волновала поездка в этот первобытный таинственный Ольдой, волновала предстоящая встреча с необыкновенной девушкой. Он только и думал о ней, о том, какие слова скажет при свидании.

– Постой, постой, – это не из Ольдоя ты получил тогда письмо от какой-то поклонницы? Помнишь, показывал на летучке?

– Ничего я не показывал, и нет вам никакого дела до моих писем, – отмахнулся недовольный Грезин. – Я еду в Ольдой, а зачем – известно мне одному.

На прощание Дмитрий Афанасьевич прочел друзьям – и попутно для записи на пленку – новую композицию по тургеневской повести «Ася». Он с большим чувством, с жаром читал эту печальную историю о несостоявшейся любви. Слушатели удивленно крутили головами и переглядывались.

– Уж не влюбился ли ты, Дмитрий? – спросил один из них.

– А что? – насторожился Грезин.

– Хорошо читал, превзошел самого себя. Говорят, влюбленному все добавляет щедрая природа – и ума, и сил, и таланта.

3

Поезд остановился в Ольдое всего на одну минуту. Грезин выскочил с чемоданом из вагона – и паровоз, протяжно загудев, помчал своих пассажиров дальше, на запад. Он исчез из глаз, а рельсы, на которых стоял приезжий, продолжали вздрагивать.

Дмитрий Афанасьевич огляделся и передернул плечами. В этот ранний час солнце еще не поднялось и вокруг было сумрачно от низкого бледного неба, от белесого тумана, из которого смутно вырисовывались нависавшие над строениями станции громадные, поросшие деревьями хмурые сопки. На платформе никого не было, кроме дежурного, равнодушно смотревшего на единственного сошедшего здесь пассажира.

«Телеграмма не поспела, – подумал Дмитрий Афанасьевич. – Зря я дал ее уже с дороги, не раньше».

В тот миг он увидел выбежавшую на платформу девушку и рванулся навстречу, безошибочно угадав в ней Феню. Она бежала, потом пошла, ступая все медленнее и медленнее, и остановилась, не дойдя до него несколько шагов. Грезин подошел, поставил чемодан и, улыбаясь, протянул ей руки.

– Здравствуйте, Феня, милая. Как я рад, если бы вы знали!

– Я опоздала. Бежала изо всех сил – и опоздала, – сокрушенно покачала она головой.

Его долгий и пытливый взгляд заставил Феню еще больше смутиться и потупить глаза. Ему все в ней понравилось – черные, с вороньим отливом, волосы, ровный и необычайный по цвету загар лица, яркий подвижный пухлый рот, сияющие в чуть косых разрезах большие и доверчивые глаза, сильная и порывистая фигура. Девушке очень шли светло-коричневая в клетку спортивная куртка, короткая темная юбка и невысокие, не закрывавшие полных икр коричневые сапожки.

– Мне стыдно, – тихо сказала она. – Безумно стыдно. Я не должна была вам отвечать. Что вы теперь обо мне подумаете! Зачем вы приехали?

– Не надо сомнений, Феня. Знайте, что вы для меня самое светлое, непогрешимое существо. Поэтому я и приехал – свободный и счастливый, как никто на свете. Слышите, абсолютно свободный и совершенно счастливый! – Он помолчал и, улыбаясь, добавил словами из «Гранатового браслета»: – «Разве он виноват в любви, и разве можно управлять таким чувством, как любовь, – чувством, не нашедшим до сих пор себе истолкователя?»

Подхватив чемодан, Грезин крепко и нежно взял девушку под руку и повел вперед. Укрытое сопками солнце взошло, в природе мгновенно исчезли серые краски, поредевший и пришедший в движение туман окрасился в розовый, затем в оранжевый и тут же в золотистый цвет. Все вокруг стало праздничным и нарядным.

– Это для вас. Восход солнца, – весело сказал Дмитрий Афанасьевич.

Он поцеловал руку Фени и с удовольствием ощутил, как затрепетали ее похолодевшие пальцы.

4

Феня вряд ли знала – впрочем, как и многие из нас, – что такое счастье. Когда Дмитрий Афанасьевич однажды спросил, счастлива ли она, девушка не ответила и только подарила ему взгляд, в котором, как он тут же заявил, ему удалось прочесть многое.

Видимо, и было счастьем то ощущение необыкновенного, с которым жила она все эти удивительные – бесконечные и столь же непостижимые – быстрые дни.

Счастье пришло к ней, пожалуй, раньше, чем она увидела Дмитрия Афанасьевича на станции. Быть может, оно пришло уже в тот момент, когда она получила его письмо. Возможно, счастье пришло еще раньше – в ту ночь, когда она во сне вновь пережила впечатление от услышанного по радио грезинского «Гранатового браслета». Написав после долгих раздумий ответ Грезину, Феня была уверена: он обиделся, ни за что не приедет. Несколько дней она горевала, ходила как убитая. Вдруг пришло второе письмо, полное ласковых увещаний и заверений в любви. Она ожила, он рассеял ее сомнения. Она ждала его приезда как в лихорадке. Ждала и страшилась.

В своем маленьком поселке строители жили дружно, одной семьей, все у всех было на виду. Как она объяснит товарищам – кто такой Грезин для нее, зачем пожаловал в Ольдой? Жить он будет, разумеется, в санатории, но ведь их неизбежно увидят вместе. Как же его отрекомендовать? Просто друг?

Ей пока не приходилось сталкиваться с людьми, чьи поступки возбуждали бы в ней недоверие, ненависть, желание вступить с ними в борьбу. Зато Феня знала много друзей – и здесь в Ольдое, и в городе, где провела всю жизнь и училась. Все друзья как бы сливались в единый образ великодушного, доброго Семена Ивановича Голощапова.

Но такого друга, как Грезин, она еще не встречала. И она понимала, что его нельзя было считать просто другом. Представление о нем не вмещалось в это слово – ясное и определенное по смыслу и ощущению.

Так и не решив, как она представит Дмитрия Афанасьевича товарищам, Феня стала готовиться к его приезду. Ей очень нравился домик в сопках, в котором она жила одна с тех пор, как нормировщица и медсестра сбежали от нее в палаточный поселок, поближе к месту работы. Вдруг Грезин захочет заглянуть сюда? Ему этот домик, наверное, покажется бедным и пустым. Феня купила красивый ситец для занавесок на окна и попросила бригадира плотников сделать новый стол и полочки для книг, лежавших до сих пор в ящиках. Все сразу обратили внимание на Фенины приготовления, и кто-то поинтересовался, не Голощапов ли к ней приезжает.

– Разве Семен Иванович выберется сюда? – возразила девушка. – Я жду в гости одного хорошего человека.

Больше товарищи не расспрашивали Феню. Поняв по всему преобразившемуся ее виду, что в Фениной жизни произошли какие-то важные события, они тоже стали поджидать гостя.

Они видели, как рано утром Феня бежала на станцию. Видели и то, как она возвращалась уже не одна. Грезин и предполагать не мог, что за ним украдкой наблюдают десятки внимательных глаз. Феня показывала приезжему свое хозяйство, целый день они бродили вдвоем, и за это время товарищи Фени успели составить свое представление о ее госте.

Что ж, он им понравился – видный мужчина, приветливый, добрый, веселый. Феню, по всей видимости, он любил крепко – так заглядывал в глаза, так вежлив и предупредителен. Им понравилось, что приезжий еще засветло ушел со своим чемоданом в санаторий. Почтальон тетя Паша – симпатичная полная женщина с мягким, добрым лицом – высказала общее мнение:

– Видать, серьезный человек и намерения у него серьезные. А то ведь много есть и таких кавалеров – на один вечер.

День, другой прожил Грезин в Ольдое – мнение о нем, как о человеке достойном, укрепилось среди строителей. Он как-то зашел на почту. Тетя Паша, воспользовавшись случаем, сумела с ним осторожно побеседовать. Оказывается, он артист, холостой, Феню знает давно и обожает ее – говорит о ней и весь просто сияет. Тетю Пашу подкупило, что он искал в Ольдое загс.

– Как же, говорит, молодежь у вас обходится без этого заведения? Или здесь запрещено жениться?

– Разве это запретишь! Да и не в загсе вовсе дело, а в любви к человеку, – ответила тетя Паша. – Можно и в загсе побывать, росписи свои в книге оставить, а любви не будет.

– Мудрые слова, – одобрил Дмитрий Афанасьевич и повторил: – Загс не заменит взаимной любви и уважения, вы правы. И семью не создать только на основе записи в толстой книге.

О своей беседе с приезжим тетя Паша рассказала в поселке, после этого к Грезину стали относиться с еще большим доверием. Никто даже не заметил, как он перенес в Фенин домик свой чемодан. Все происходило честь по чести, новая семья складывалась правильно – открыто, по согласию и, главное, по любви.

Переселение Грезина в домик возле сопок произошло через несколько дней после приезда, неожиданно даже для самой Фени. Проводив однажды Дмитрия Афанасьевича в санаторий, она сидела у окна и тосковала. В этот вечер еще труднее, чем вчера, было мириться с одиночеством, ведь Грезин был здесь, в Ольдое, неподалеку. «Хоть бы он вернулся на минуту», – подумала она, и в тот же миг Грезин предстал перед ней из темноты.

– Я не могу без тебя, Феня, это несправедливо: быть рядом и не вместе, – сказал он. – Почему нам не быть вместе сейчас, если мы любим друг друга и будем всегда вместе? Нам незачем прятаться от людей и от себя.

Дмитрий Афанасьевич говорил горячо, чуть ли не со слезами и, очевидно, сам глубоко был взволнован своими словами.

Феня, однако, не сразу с ним согласилась. Поначалу она рассердилась и просто потребовала, чтобы он немедленно вернулся в санаторий. Он молчаливо выдержал взрыв упреков и какого-то стихийного, что ли, недоверия. К ее удивлению, был такой робкий, покорный и жалкий, что она растрогалась. «Как же он вернется в санаторий, его же увидят и спросят, – подумала она. – Что он скажет? Ему тогда придется вообще уехать».

Что же, собственно, она хочет от него? Он прямо и открыто заявил о своей любви и своих намерениях. Пусть он пока, хотя бы до завтра останется.

Так, подумав, решила Феня. На этом условии он остался, снова и снова повторяя: «Нам незачем прятаться».

Он остался не только до завтра. И с этого, именно с этого мгновения наступила для Фени пора счастья. Только теперь она поняла, что такое человек, которого любишь больше всего на свете! До Грезина никто не был ей желанен, никого она так не ждала. Если бы он сейчас уехал, она умерла бы, наверное. До Грезина никто не искал в ней женщину, только от него она узнала, что такое ласки мужчины. Один голос Дмитрия Афанасьевича, шептавшего ей на ухо стихи, ввергал ее в неведомое ранее состояние; она могла без конца слушать его речи, даже и не понимая иной раз, что, собственно, он произносит. Ей было странно представить себя теперь одинокой. За несколько дней Феня привыкла к нему, словно знала его долгие годы, словно всегда был рядом с ней этот веселый плечистый молодец. Она подолгу, не отрываясь, рассматривала его крупное, чуть прихваченное загаром улыбающееся лицо. Ей нравилось находить все новые подробности в его внешности, в манерах, в характере. Феня отметила про себя, как он прищуривал серые большие глаза и резким движением руки откидывал назад упрямые волосы. Она обрадовалась его любознательности: как жадно заинтересовался Дмитрий Афанасьевич строительством моста через Ольдой – ее, прораба Калининой, первой стройкой!

В день своего приезда Грезин упросил показать ему ее мост и затем часто приходил на строительную площадку.

Феню смешило и умиляло, когда он трогательно, будто о живых существах, говорил про береговые бетонные устои моста, якобы готовые прийти на помощь к своему мужественному младшему брату – третьему устою, только наполовину утвердившемуся в самой быстрине, посреди бурной реки. Впервые в жизни Дмитрий Афанасьевич увидел приготовление бетона, его поразила способность серой массы затвердевать даже в воде. Он брал из мешалки кусок мокрого бетона, пристально разглядывал и бормотал, поднимая густые брови:

– Чудесная чертовщина!

Феня хохотала, а он виновато оправдывался:

– Ты уж извини, девочка, мою неграмотность. Со стороны смешно смотреть на меня, я понимаю.

Грезина очаровала природа Ольдоя – неприступная суровость полукруглой гряды сопок и приветливый уют окаймленной ими долины, раскинувшейся далеко за горизонтом. Дмитрий Афанасьевич как бы вновь открывал для Фени красоты здешних мест. Феня и сама обратила внимание, какими ярко-синими становятся сопки в раннее солнечное утро. Он сказал о них по-своему:

– Знаешь, они такие синие, те дальние сопки, что если их точно зарисовать, никто не поверит, скажут: «Не бывает таких сопок». Я и сам не поверил бы, если б не увидел собственными глазами. Ярко до нереальности! – Он сожалеюще причмокнул губами: – Вот и выходит, мало мы видим в природе, а она неисчерпаемо богата красками.

Особенно полюбил Грезин реку. Он залезал в воду – проверить, в самом ли деле в реке бьют горячие источники. Может быть, по дну пропустили трубу с паром? Барахтался в теплой воде, хохотал и вскрикивал, будто его щекотали. Зачерпывал воду источника пригоршнями, пил и кричал стоявшей на берегу Фене:

– Это эликсир молодости, он разбегается по моим жилам. Из тридцатипятилетнего (он почему-то убавил свои годы) я становлюсь двадцатипятилетним, моложе тебя, девочка.

Вечерами, когда Феня приходила с работы, они усаживались рядом на крылечке деревянного домика и наблюдали всегда разное и всегда удивительное потухание солнца, закатывавшегося за край долины.

– Да есть ли где-нибудь на земле такая красота?! – громко и проникновенно вопрошал Грезин и, помолчав, прислушавшись к эху в сопках, отвечал сам себе: – Нет и не может быть на земле еще такой красоты!

Пользуясь каждой свободной Фениной минутой, они гуляли. Феня показывала ему любимые свои места.

– Пойдемте, я покажу вам еще один мостик, – приглашала Феня, брала его за руку и вела в лес.

Он долго ничего не мог разглядеть. Тогда Феня, торжествуя, показывала:

– Над протокой-то, с берега на берег, перекинулся, видите?

Солнце в закате, и под ним протока кажется золотой, будто само расплавленное золото течет между деревьями. Воды в протоке полно до краев. Сухие пожелтевшие травы торчат повсюду метелками из воды.

– Вижу! – вдруг завопил Грезин. – Замечательно! Кто его только построил?

Обнявшись, они любуются перекинувшимся с одного берега на другой обыкновенным вьюном – скрученными в жгут цепкими стеблями, из которых через правильные промежутки пробиваются по одному нежно-зеленые листочки.

– Где-то здесь рождается или умирает ветер, – таинственно сообщает Феня, вытягивая руки ладонями вперед: – Вот он еще есть, а вот его уже нет. Чувствуете?

– Верно, верно! – изумляется Грезин, взмахивая руками. – Именно здесь где-то ветер утихает.

В другой раз вечером Феня ведет его на какой-то необычайный, особенный лужок.

– Чем же необычен, чем особенный? – спрашивает Грезин, привлекая к себе девушку. – Наверное, много ромашек, а?

– На нем изморозь, иней!

– Иней в июле? Что ты, девочка!

Но действительно, маленькие голубенькие цветочки, словно инеем, устилают просторный луг.

– Понюхайте, как они пахнут. И никто не знает, как их зовут.

Он пригоршнями берет этот июльский теплый иней, погружает в него лицо и шумно вдыхает слабый, чуть сладковатый дурманящий запах.

У сопок или у реки Дмитрий Афанасьевич читал Фене свои «импровизации».

– Когда я думаю о любимой, мне кажется, что я стою на высокой горе, вокруг свистит ветер, а внизу подо мной плывут облака. Когда я думаю о ней, мне кажется, что я стою на носу парусной яхты, несущейся вперед, а лицо мое и волосы, разметавшиеся по ветру, смочены соленой морской водой. Когда я думаю о любимой, мне кажется, что я лучший музыкант мира и все, все люди на земле слушают удивительную музыку моего сердца.

Грезин декламировал, не сводя глаз с Фени, а голос его то журчал баюкающе, словно ласковые струи теплого Ольдоя, то тревожно рокотал, как гроза, мчащаяся с гор. И у Фени замирало сердце.

– У меня тоже есть для тебя сюрприз, – загадочно говорил, в который уже раз, Дмитрий Афанасьевич.

– Ну, не дразните, расскажите про сюрприз, – просила Феня.

– Время еще не пришло, – важно отвечал он.

Однажды она зачем-то пошла в поселок, а он прилег и заснул. Она вскоре прибежала, растормошила его и, включив радио, воскликнула ликующе:

– Твой сюрприз я сразу поняла. Это для меня, да?

– Для тебя, родная.

– Спасибо, милый…

От Грезина не укрылось «ты», впервые сказанное Феней. Он не торопил ее с этим «ты», зная, что оно должно прийти само. И оно пришло в знак окончательного сближения между ними.

– Для тебя, да, – повторил он. – Мой скромный подарок.

Феня вдруг спохватилась:

– Пойдем в поселок. Там все слушают твою «Асю». – Она шутливо поправилась: – Твою и отчасти тургеневскую.

В палаточном поселке все строители столпились вокруг радиоприемника и в полной тишине слушали грезинское чтение.

– Разрешите представить, товарищи, живого Грезина, – с ликованием сказала Феня, подталкивая вперед своего спутника.

– Мы и не догадались, что знаменитый Грезин – это вы и есть, – сказала тетя Паша. – Как же так получается: голос там, а сами вы тут?

Дмитрий Афанасьевич засмеялся и выключил приемник.

– Передавали запись на пленку, – объяснил он. – Лучше я прочту вам «Асю» без всякой пленки, и вы увидите, что голос я захватил с собой. – Грезин взял Феню за руку: – Посвящается эта композиция великому строителю мостов, замечательному человеку и моему лучшему другу Фене Калининой.

Феня зарделась и спряталась за чью-то спину, а Дмитрий Афанасьевич взглянул на небо, сжал губы, откинул привычным движением волосы, вздохнул и начал читать.

Видимо, впервые берега Ольдоя узнали, что такое бурные, долго не смолкающие аплодисменты. Феня рукоплескала артисту вместе со всеми.

– Хотите еще про любовь? – улыбаясь, спросил Дмитрий Афанасьевич.

– Хотим, – ответил ему хор голосов.

И он читал про любовь стихи и прозу и пел им про любовь песни и романсы. У Фени так переполнилась душа, что ей хотелось самой петь и плакать. И она заплакала, когда подруги по работе наперебой начали хвалить Грезина:

– Душевный человек, видно сразу, с таким легко будет жить.

– Рады мы за тебя, Феня, будь счастлива.

5

День на десятый своего пребывания в Ольдое Грезин внезапно заметил:

– Ты смотришь на меня каким-то странным, пытливым взглядом. Тебя что-то беспокоит? Или что-то не по душе?

– Нет, мне хорошо, – ответила Феня, однако смутилась, отвела глаза и тихо сказала: – Когда тебя не было и я мечтала о тебе, все как-то по-иному представлялось. Я даже не сумею объяснить. Сейчас ты целуешь меня – и мне это приятно. А тогда, в мечтах, стоило тебе подойти, коснуться меня рукой, и я готова была умереть от блаженства. Сейчас ты хороший и близкий. А тогда ты был лучезарный, что ли. Глупости я говорю, ты не слушай!

Она в смущении отворачивалась и вырывалась из рук Грезина, которого почему-то умилило ее признание.

– Миленькая, один умнейший человек сказал однажды: «Любовь – это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь».

– Меньше, чем ждешь? – встревоженно повторила Феня.

– Разумеется. Ты и сама в этом призналась. Давно известно: жизнь удивительно хороша, но мечта краше ее и слаще. Мечта тускнеет, если ее достичь. Так потускнеет, наверное, звезда, если ее снять с неба.

– У тебя, значит, все потускнело?! – испугалась Феня. – А для меня ничто не потускнело.

– И для меня все ясно, очень ярко сияет моя звезда! – засмеялся Дмитрий Афанасьевич и, крепко целуя девушку, приговаривал: – У меня вот так, вот так! Я старше тебя и знаю: любить надо живого человека, а не его тень. И любить надо, не рассуждая. Послушай, что говорит Гете:

…Сердцу покорись,

Отвергни голос доброго совета

И разума. Будь женщиной вполне.

И пусть уздой несдержанный порыв

Туда или сюда тебя несет.

Она растерянно выслушала совет великого поэта, ответила на поцелуй, вскочила и ушла. Долго бродила она по берегу Ольдоя, не замечая, что вода в этот предвечерний час казалась странно густой и темной, почти черной. У самого берега река пенилась и шипела, как бы недовольная тем, что ей не удается увлечь в своем течении сучья могучего дерева, низко склонившегося над водой.

Впервые за эти дни счастливой жизни с Дмитрием Афанасьевичем Феня почувствовала: ей нужно кое в чем разобраться. В самом деле, что ее беспокоит? Что ей не по душе? Разве не хорошо с ним?

Наедине с собой, когда его голос, глаза и лицо не мешали, Феня должна была признаться, что сказала ему совсем не то. Он ей не разонравился, и она его не разлюбила – совсем напротив! Но какие-то трудно уловимые перемены в нем насторожили Феню. То ей казалось, что Грезин заскучал и тяготится ею. То сказал царапнувшие сердце небрежные слова о любви. То не сдержал досаду и нагрубил ей, правда, тут же извинился. Вчера он несколько раз зевнул, поднялся и виновато спросил:

– Не возражаешь, если я выйду погуляю? Я познакомился с хорошими парнями в санатории – пойду покидаюсь с ними в картишки. Но если не хочешь, я не пойду.

Она попросила его не уходить, и он не ушел, и весь вечер всячески развлекал ее, рассказывая разные интересные истории. Он так много знал, видел и прочел в книгах!

Она вспомнила, как забавно Грезин вчера играл для нее Отелло, и засмеялась. Ни к чему глупые сомнения и переживания. Он не наглядится на нее, не надышится, а она привередничает.

Феня, повеселевшая, побежала домой – и не застала Дмитрия Афанасьевича. Он ушел, не оставив даже записки. Уж не обиделся ли он на нее? И есть за что! Феня поискала его кругом в их заветных местах, не нашла и вернулась. Она догадалась, что Грезин пошел в санаторий к новым знакомым. Но так решив, она не успокоилась и ждала его с непонятной тяжестью на сердце.

«Плохо я его знаю, – думала Феня. – И он меня почти не знает. Может быть, неправильно у нас все получилось: стали жить вместе, не присмотревшись, не узнав друг друга. Но ведь я его люблю. И он говорит: никого так не любил. Нет, ему нельзя не верить. А недостатки в человеке издали не разглядываются, их узнаешь, когда поживешь с ним».

Дмитрий Афанасьевич пришел очень поздно и в отличнейшем настроении. В руках и под мышками он нес несколько бутылок пива.

– Я чудно провел время, деточка! Я всех их обыграл в карты и всех перепил. Смотри, как я умею пить!

Ловко открыв бутылку, Грезин зачем-то покрутил ее и приставил горлышко к губам. Пенистая жидкость, бурля и клокоча, быстро переливалась из бутылки в широкую глотку.

– Вот! – передохнул он, показывая пустую бутылку. – Таким способом я могу выдуть семь и даже восемь бутылок. Ребята были потрясены!

Потрясена была и Феня. Грезин обнял ее, поцеловал, и она с трудом сдержалась, не оттолкнула его – от Дмитрия Афанасьевича отвратительно пахло перегаром водки, табака и пива. Он, не умолкая, говорил, кричал, и она с ужасом вслушивалась в этот знакомый и вместе с тем чужой, грубый и хриплый голос, который, казалось, пенился и пузырился, как пиво.

Грезин говорил, говорил, и Феня подивилась: сколько в его речах было хвастовства и самолюбования.

– Петька Мазнин сказал мне чудную вещь, слышишь? – повествовал не в первый раз Дмитрий Афанасьевич про некоего своего закадычного друга. – Он сказал: «У Грезина такой голос, что захоти он – может заставить чугунного льва сойти с места и облизать ему руки». Хочешь, заставлю тебя лизать мои руки? Хочешь, канашечка, котенок?

Неужели только вино и пиво развязали в нем все это? Нестерпимо было его слушать, нестерпимо стыдно было за него.

– Прекрати все это! – тихо сказала Феня. – Прекрати сейчас же!

Изумленный, он умолк на полуфразе, поставил на пол еще неначатую бутылку пива и, присев на корточки, чтобы видеть ее опущенное лицо, закричал, манерничая и дразнясь:

– Не нравлюсь? Ах, ты моя таежная красавица! Ах, ты моя принцесса бетона! Значит, я тебе не нравлюсь такой? Однако другим я не буду, знай. Полюби меня черненьким! Да, да, я не прочь выпить и пошуметь, не прочь поговорить и похвастаться, благо есть чем. Я живой мужчина, а не облако в штанах, каким тебе пригрезился. Слышишь, я не масса и нечего меня воспитывать. – Он захохотал. – Была у меня одна газель, тоже пыталась перевоспитать – до сих пор, бедняжка, кается и страдает в одиночестве. У меня, знаешь, как в сказке: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и от тебя, серый зайчик, тоже уйду. В Гагру, деточка, пора ехать. Да и в Москве меня ждут. «Будь здорова, дорогая, я надолго уезжаю, а когда вернусь – не знаю… Пора, в путь-дорогу…»

Грезин выпалил все это залпом – так же с маху, как выдул бутылку пива. Не помня себя, Феня выбежала из дома, а когда возвратилась, Дмитрий Афанасьевич спал, лежа на спине, и от богатырского храпа сотрясались стены утлого деревянного домика.

6

Утром он был тих, предупредителен, ласков – ничего вроде не осталось в нем от вчерашнего хмельного Грезина. Сам он и не напоминал о вчерашнем. Но Феня и без напоминаний в сегодняшнем Грезине различала вчерашнего – того, который, казалось бы, начисто улетучился с винным духом. В голосе продолжали звучать – тише, разумеется, деликатнее – хрипловатые нотки наигрыша. И сегодня – впрочем, как и всегда – он говорил, не умолкая и не давая сказать что-нибудь ей. И разговор этот был посвящен самому себе: о каком-то удивительном концерте, когда студенты вынесли его на руках, о прекрасном подарке от поклонников на Чукотке – олени с нартами из моржовой кости; о лестном отзыве важного в краевом масштабе лица; о том, что на очередных выборах его непременно выдвинут в депутаты.