Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

О чем я хотел поговорить с Борей? Не о Гале, понятно. Ваня засмеялся – об этом разве скажешь? Придет она опять? Незаметно для себя Ваня глаз не сводит с входа в цех. Да, поговорить с Борькой о предложениях. Он уже три рационализации внедрил, пора и мне. Барьер из песка устроить вокруг автоклава (песочную рубашку такую), чтоб иметь возможность при случае сбить песком очаги загорания фосфора. Спиртовой кристаллизатор огородить камерой, а то очень уж опасное сочетание: спирт и фосфор. Этак весь цех однажды взлетит к чертям. Бутыли с треххлористым фосфором закрыть железными коробами. Представь себе, бутыль разлетелась на куски – голову и лицо обольешь, ослепнешь и пропадешь совсем. Сушилку барабанную поторопить, Борька – соавтор и пусть хлопочет. У Кости, он говорил, есть тоже кое-какие идеи. Объединимся и предложим Львову, он поддержит. И пусть говорят: молодежь салола идет впереди.

Ваня замерз у окна. Он возвращается к аппарату – заметить показание термометра, еще раз взглянуть на поступление треххлористого фосфора. Ему встречь – резкий, пронзительный, бьющий по слуху, по сердцу, по нервам удар! И горячий, опрокидывающий навзничь толчок!

Вырвавшейся из аппарата могучей силой сорваны штуцера измерительных приборов, из отверстий со свистом бьет зловещий бело-желтый густой газ. Бутыли с треххлористым фосфором чудом уцелели, только сорваны трубки, из них на аппарат, на пол льется жидкость, мгновенно превращающаяся в нежное голубое пламя.

Отброшенный взрывом, Ваня лежит на полу.

– Беги, Иван! Скорее! Беги! – кричит Аркадий. Он стоит у двери и с ужасом видит, как по аппарату и по полу бегают красивые голубые змейки. Они подбегают к лежащему Ване. Аркадий вскрикивает, закрывает лицо руками и выбегает, дверь громко хлопает за ним.

Ваня ошалело трясет головой, вскакивает и начинает метаться по цеху. Куртка на нем горит, он отмахивается, отбивается от пламени.

– Аркадий, давай сигнал тревоги! За дверью сигнал, Аркадий! Кристаллизатор закрой, спирт! Аркадий!

Аркадия в цехе нет. Ваня этого не видит. Скорее убрать бутыли! Он хватает бутыль с треххлористым фосфором и оттаскивает к ящику с песком… Вторую бутыль… Набросить бы брезент на аппарат. Ваня раскатывает сверток брезента… За дверью слышен глухой крик Аркадия:

– Беги, Ваня! Бросай все и беги!

Нам всегда было тяжело и трудно, не нужно об этом умалчивать. Нам было очень тяжело и очень трудно все годы всех пятилеток. Пусть знают молодые, идущие за нами: будущее добывается потом и кровью. Участие в ратных и трудовых боях не бывает без жертв.

Ты никогда не забудешь случай, происшедший в цеху салола, считавшегося самым опасным и вредным цехом на заводе. Впрочем, вряд ли там был хотя бы один цех неопасный и невредный, такой, где бы не происходили время от времени несчастные случаи, отравления, пожары и взрывы. Техника безопасности признается, что редкий день на заводе – праздник, без пожаров и несчастий.

Ты никогда не забудешь этот случай не только потому, что тогда чуть не погиб Ваня Ревнов. Ты потом связал почему-то с этим эпизодом конец вашего ученичества и начало совсем взрослой вашей жизни. Кстати, в то раннее утро кончился ваш товарищеский буксир в пользу Аркадия Фиалковского.

Насвистывая и вертя куртку вокруг пальца, ты, Борис, шел по лестнице, когда раздался глухой удар и почти сразу же возникли какие-то истошные вопли. Ты вздрогнул и помчался к цеху. У закрытой двери стоял Аркадий, как тебе показалось – он смеялся и танцевал. Потом ты расслышал его всхлипы:

– Ваня! Ваня!

Ты оттолкнул его в сторону, распахнул дверь и увидел бегущего навстречу Ваню. Вид друга, окутанного нежным и страшным огнем, потряс тебя до дрожи, до столбняка. Что бы ни было потом с тобой, какие бы жуткие картины ни приходилось тебе видеть, этот образ Вани в полыхании голубого пламени остался навсегда в памяти сердца…

– Боря, сигнал! – крикнул Ваня.

Стряхнув с себя оцепенение, ты кулаком разбил стекло и неловко, двумя пальцами, рванул ручку сигнала. Томительный вой сирены понесся по заводу.

Ваня кричит что-то непонятное, шатается, падает на колени и снова приподнимается. Ты выталкиваешь его из цеха за дверь, валишь на пол и начинаешь сбивать пламя курткой, давить своим телом.

– Аркадий, да помоги же! – кричишь ты, догадавшись накрыть Ваню брезентом, оказавшимся, под ногами.

У Аркадия стучат зубы, так его трясет. Он не сводит глаз с Вани, лежащего на полу с неловко подогнутыми в коленях ногами. Пламени больше не видно. Ты укладываешь Ваню поудобнее и, без слов подтолкнув к нему Аркадия, – мол, займись им, – кидаешься в цех.

Помещение заполнено бело-желтым туманом. С чего начать? – соображаешь ты и заходишься в кашле. Кристаллизатор, скорей закрыть кристаллизатор! Спускаешь крышку, она удачно становится на свое место. Выключи обогрев у аппарата. Куда они девали противогазы? Подохнешь от проклятого газа! Ты бегаешь вокруг аппарата и песком забрасываешь голубые огоньки.

Ты не замечаешь: в цехе кроме тебя уже хлопочут люди – пожарные, дежурный химик, Пряхин. Влетает Львов и еще какие-то люди.

– Заглушки на штуцера! – командует Пряхин. – Растягивайте брезент, заносите его… Теперь разом…

– Ларичев, уходите, задохнетесь. Слышите? Прочь, я говорю.

Кто-то грубо выталкивает тебя за дверь. Ты стоишь и надрываешься в кашле, ничего не различая сквозь слезы. Кто-то утирает тебе лицо платком, и первое, что ты видишь, – Ваня, лежащий на брезенте. Спецовка на нем растерзана и обгорела, бледное в красных пятнах лицо кажется еще длиннее, веки закрыты, губы стиснуты.

– Ваня! Ванечка! Ваня! – это кричит Галя Терешатова. Она стоит на коленях, плачет и трясет Ваню за плечи. Откуда она взялась, Галька?

Какая-то женщина бинтует Ванину руку – от локтя до кончиков пальцев.

– Ваня! Ваня! Ваня!

– Так не годится, девушка, – спокойно говорит женщина Гале. – У него шок. Обдувайте лицо чем-нибудь. И постарайтесь влить в него побольше молока. Стиснул зубы – не разожмешь.

Галя стягивает с головы платок и обмахивает Ваню, шепчет ему что-то и всхлипывает.

– К черту! К черту! – орет вдруг Аркадий. У него растерзанный, взлохмаченный, безумный вид. – Я не хочу больше! Не хочу! Не хочу!

– Молчи! – со злостью кричишь ты на Аркашку и бежишь в цех. Но вышедшие оттуда Пряхин и Львов останавливают тебя на пороге. Львов крепко обнял тебя и смеется.

– Не торопись, орел! Там пожарные обойдутся теперь без тебя! Семен Федорович, не удержишь его, смотри-ка!

– Самовозгорание фосфора будет нам грозить и завтра и послезавтра, – говорит Пряхин. – Нужно раз и навсегда пересмотреть все средства безопасности.

– «Средства безопасности»! Вы так спокойно рассуждаете, а мы чуть не погибли! – возмущается Аркадий. – Я ни минуты не останусь в этом проклятом цеху. Все время дрожишь и боишься… Все время думаешь: вот-вот тебя сожжет, вот изуродует. Хватит с нас такого удовольствия!

– Прекрати болтовню! – кричишь ты. Невыносимо слышать Аркашкин визг. – Стыдись!

– Отстань от меня! Отстань! – истерически орет Аркадий. – Не стыди меня. Я сам говорю: да, испугался, боюсь. Мне дорога моя жизнь! Я уверен: Ваня тоже не останется в этом цеху!

– Успокойтесь, Фиалковский! – говорит Пряхин. – Из салола мы вас переведем. Не надо дрожать и бояться. Будете работать в лаборатории. Хорлин давно об этом просит!

– Я из цеха не собираюсь уходить! – глухо сказал кто-то, и не сразу вы поняли: это Ваня подал свой голос.

Он стоял, опираясь на Галю, и с отвращением смотрел на Аркадия.

– Пусть Фиалковский убирается в лабораторию. Ему там самое место, – и Ваня отвернулся от напарника.

Аркадий всхлипнул, взмахнул обеими руками и убежал. Да, Борис, видно, пора кончать вам заботу о драгоценных Аркашкиных руках. Черт возьми, почему вы всю жизнь обязаны с ним возиться?

– Ванечка, возьми же молоко, – угощала Галя. Она с обожанием глядела на Ваню и тихонечко поглаживала его забинтованную руку. – Больно тебе, да? Больно, Ваня?

Ваня сожалеюще взглянул на свою забинтованную руку и смущенно взял другой рукой бутылку с молоком. Молоко, теплое наше молочко, главная помощь на заводе во всех случаях!

– Ничего, Галя. Просто я немного наглотался газу, – сказал Ваня.

Медсестра – ты узнал ее наконец – добродушно посоветовала:

– Пейте молоко и побудьте на воздухе часок-другой. Ожоги, они до свадьбы заживут.

До Гали постепенно дошли смысл ее слов и ласковая усмешка. Ответив ей дерзким взглядом, девушка тряхнула непокрытой головой, вздернула нос и пошла, звонко топая каблуками.

– В общем, вы оба молодцы! И ты, Ларичев, и ты, Ревнов, – громко похвалил Львов. – Не испугались, не дали драла. И меры приняли.

Явно растроганный, толстяк-начальник обнял Ваню и пошел в цех.

– Да, товарищи Ларичев и Ревнов, – несколько торжественно и с улыбкой сказал Пряхин. – Придется вам благодарность объявить приказом по заводу.

Ты и Ваня вспыхнули и переглянулись. Ваня смотрел на тебя каким-то несвойственным ему взглядом.

– Борь, Борис, Бориска, – прошептал он. – Спасибо тебе.

– Что ты, с ума сошел?

– Ты знаешь… Давеча, когда я тебя ждал, я думал как раз о цехе – что нужно сделать. Пойдем, покажу…

– Куда? Вы куда? – запротестовала медсестра. Она даже руки растопырила, не пуская вас в цех. Вы расхохотались: наседка!

– Не мешайте, – тихо сказал Пряхин и тронул ее за руку. – Ожоги до свадьбы заживут, вы правильно сказали. А в парнишках проснулись хозяева завода. Это поважней. Да, это куда поважней…

Ах, Борис, милый мой герой! Вот мы и встретились на нашем старом первом заводе. После него мы узнали заводы покрупнее, поновее и, наверное, лучше. Но для нас этот завод самый бесценный, самый дорогой, как по-особенному бывает дорог бесценный, незабываемый, закадычный друг нашей юности.

Проходит месяц, проходит другой, потом, может быть, год, и ты уже понимаешь: в жизни много, очень много трудного и неприятного. Самое-то приятное нам с тобой еще предстоит создать. Ты рабочий, и тебе нужно пройти через все и все перетерпеть. Ты должен научиться все уметь делать и никогда не хныкать от неудач и боли, никогда не спихивать неудачи на так называемые обстоятельства и других людей. Если ты теперь научишься делать все, научишься переносить трудное, тебя потом ничто не устрашит.

Я тебе скажу: это хорошо, что первый наш завод оказался таким трудным; значит, в самом начале жизни ты получаешь правильную трудовую закалку. Милый мой, если б ты знал, как еще трудно будет нам в наших пятилетках и в наших войнах, которые нам навяжут!

Пройдут годы, и ты увидишь: после завода уже ничто не покажется тебе невозможным. И ты увидишь главный смысл старого завода. Смысл этот в том, что завод научил тебя не убегать от трудного и не ожидать, что самое трудное и тяжелое сделает какой-то дядя вместо тебя.

Ну, вот и все. Скажи спасибо своему старому другу, первому заводу! Низко-низко поклонись ему, Борис! Поклонись за всех нас!

1960 год, Москва

ОТПУСК МЕЖДУ ВОЙНАМИ

ЧТО ПРИВЕЗ С ФРОНТА ВОЛОДЯ ДУБРОВИН

В мае, в торжественные дни победы над фашистскими захватчиками, вскрылась река. Она взломала и покатила свои ледяные оковы как-то необыкновенно тихо, без бурного половодья, с которым повсюду весной оживают реки. Лед сошел, и сразу потеплело. «Весна вступает в зенит, – записывал в фенологический дневник Забавников. – Вовсю цветет багульник на сопках – они полыхают огнем, будто облили их спиртом и подожгли. Сегодня первый раз слышно было кукованье кукушки». «Скоро приедет Володя, Володюшка!» – это не записывалось, это про себя. Сергей Кузьмич выходил на станцию и подолгу простаивал на платформе, глядя, как с запада на восток непрерывно идут воинские эшелоны. Это было нечто вроде парада советской военной силы перед самым дальним тылом страны, так много потрудившимся для победы. На платформах проносились пушки с длинными и короткими стволами, спрятанными в чехлы; самолеты – истребители, штурмовики и бомбардировщики; «катюши» – мирные с виду связки рельсов, вздернутые кверху; танки и опять пушки… Снова танки и опять «катюши». А со всем этим грозным оружием мчалась на восток многотысячная рать бодрых и крепких людей, взбудораженных своей победой над фашизмом.

Мимо стоявшего в сторонке Сергея Кузьмича пробегал, громыхая тяжелыми сапогами и звеня чайником, дочерна загорелый молодой солдат. Бросив взгляд на Забавникова, боец неожиданно остановился, – ему, видимо, захотелось приободрить невеселого одинокого старика.

– Не тушуйся, папаша, теперь уж мы здесь, – громко сказал он, утирая рукавом распаренное лицо. – Видишь, сколько нас? – Ты кого ждешь?.. Не сына ли?

– Зятя, – не сразу ответил старик и пожаловался: – Нет и нет… Всю войну не виделись.

– Приедет, завтра или на днях встречай, – пообещал солдат и побежал дальше.

…Володя не приехал ни завтра, ни на днях. Сергей Кузьмич уже отчаялся его дождаться, когда пришла телеграмма: выехал.

Забавников предполагал встретить зятя втихомолку. О Володиной телеграмме он не сказал никому, даже немногочисленным своим сотрудникам. Но они сами откуда-то узнали о приезде Дубровина и начали готовиться к встрече. А за час до прихода скорого на трех машинах прикатили во главе с секретарем райкома Белоусовым гости из района. Когда они ввалились в лабораторию, старик растерялся и никак не мог понять, зачем пожаловало начальство.

Белоусов заметил замешательство профессора и развел руками:

– Ничего не поделаешь, Сергей Кузьмич. Ваш сотрудник и зять стал за войну первым героем на весь район! Вы уж простите – помешаем на первый случай.

Встречали Володю большой, шумной толпой. Едва Дубровин появился из вагона, его сразу обступили, оттеснив Сергея Кузьмича.

Но Володя, еще со ступенек вагона увидевший Забавникова в его неизменной широкополой шляпе, уже пробивался к нему, торопливо отвечая на рукопожатия и приветствуя встречавших. Сергея Кузьмича очень поразила перемена, происшедшая в Дубровине: три с половиной года назад он провожал с этого вокзала совсем молодого человека, почти юношу, порывистого и застенчивого, а вернулся зрелый, уравновешенный мужчина. Его вовсе не смутила многолюдная торжественная встреча. Володя, в свою очередь, с горечью про себя отметил, как постарел, ссутулился и вроде бы пригнулся к земле его старый друг и наставник. Очутившись в объятиях Дубровина, Сергей Кузьмич весь задрожал от сдерживаемых рыданий.

– Не надо, родной, не надо, – прошептал ему Володя на ухо, еще крепче обнимая за плечи.

Едва рассвело, старик уже был на ногах. Ему не терпелось пойти к Володе, и он с трудом сдерживал себя, понимая, что приехавшему надо основательно отдохнуть после долгой и трудной дороги. Но Дубровина не оказалось в доме: он, как видно, тоже провел бессонную ночь.

Фетисов, понимавший Сергея Кузьмича без слов, подсказал:

– Он у реки, его там видели.

Дубровин и в самом деле сидел на берегу реки среди кустов буйно цветущего шиповника. Старик подошел, поздоровался, и Володя сразу сказал, словно продолжая разговор:

– Еще никогда не была весна такой праздничной, такой пышной! Или это мне кажется?.. Пожалуй, это мне кажется. За все эти годы я не видел, не замечал природы – ни весны, ни цветов, ни птиц. – Он усмехнулся и покачал головой. – Совсем разучились смотреть на лес как на место прогулки, где так приятно пройтись с ружьишком. Он для нас был только местом расположения батальона или полка. И река представлялась только рубежом, преградой, которую надо было взять во что бы то ни стало. – Володя вдруг добродушно улыбнулся: – А хорошо!..

– Да, здесь хорошо, здесь очень хорошо, – согласился Сергей Кузьмич.

– Все наверстывается в природе, никакие бури, потрясения и жертвы ей нипочем. Я говорю: хорошо, что все эти красоты, – Володя широко повел рукой, – мы отстояли для себя.

– Ты так говоришь, будто войне конец. А она продолжается. И, может быть, через неделю или уже завтра на эти дикие розы, на наш сад и на нашу лабораторию упадут бомбы врага. Потом, конечно, все наверстается. Снова расцветут розы – такие же или еще пышнее: кто-то восстановит сад – еще красивее и лучше. И ты, вернувшись с новой победой, построишь вместо лаборатории целый институт.

– Ну, нет, Сергей Кузьмич, – возразил Володя. – Бомбы на эту землю и на лабораторию не упадут, ручаюсь!

Володя, уколовшись о шины, оставил попытку сорвать несколько цветков. Старик вынул нож, аккуратно срезал ветки с розами, твердыми пальцами обломал колючки и подал букетик зятю.

– Пойдем завтракать, – сказал он и вздохнул.

Они пошли к дому и говорили о чем угодно, только не о том, о чем оба думали неотрывно. Держа перед собой цветы, Дубровин смотрел на них с пристальным вниманием, будто на живого человека, и рассказывал, как праздновала Москва День Победы. Сергей Кузьмич украдкой посматривал на него и спрашивал себя с волнением: почему Володя не решается заговорить о Шуре?

После завтрака они вышли в сад покурить. Поймав тревожный взгляд старика, Володя не мог больше уклоняться от разговора о самом главном.

– Вот сидим мы с вами, Сергей Кузьмич, и я все не могу отделаться от ощущения: нас не двое, а трое. Она вышла на минуту и сейчас вернется. Пойдемте…

Забавников узнал чемодан Шуры, едва Володя снял с него чехол: с этим чемоданом он отправил дочь на фронт.

– Вот и все, – тихо сказал Володя. – Добрые люди сберегли все, что осталось. Теперь вы понимаете, почему я задержался. Я не мог вернуться к вам, не разыскав ее могилы…

Он вынул из чемодана шинель. Ее шинель! Она была порвана в нескольких местах, на грубом сукне темнели пятна. Ее кровь! Сергей Кузьмич безмолвно припал к шинели лицом.

Володя, стараясь не смотреть на старика, разбирал Шурины вещи – до этого момента он не посмел коснуться их. Достал два летних платья, ни разу не пригодившихся Шуре в походах. В чемодане нашлось место и для книг – Дубровин увидел подаренный им Шуре томик Лермонтова и истрепанную, без обложки книгу «Как закалялась сталь».

Володя передал Забавникову Шурины ордена – Славы и Отечественной войны. Забавников целовал ордена и плакал, уже не сдерживаясь:

– Доченька моя… доченька… Как жить без тебя!

Дубровин, сам едва не плача, старался, как мог, успокоить старика.

– Вот карточки, Сергей Кузьмич…

На бледной любительской фотографии Шура была снята незадолго до смерти: в маскировочном халате, с автоматом в руках, она сурово всматривалась в заснеженную даль, простиравшуюся перед ней. Сергей Кузьмич взял другую фотографию: под большим ветвистым деревом стояла каменная плита с высеченными на ней звездой и надписью:

«Комсомолка Шура Забавникова отдала жизнь за Советскую Родину. Вечная слава героям Отечественной войны».

– Ее товарищи передали мне вот это, – сказал Володя и протянул старику пожелтевшую газету.

Строчки расползались перед глазами Сергея Кузьмича, только посредине полосы он еле различал неясный портрет Шуры.

– Я ничего не вижу, – вернул он газету Дубровину. – Про нее, да? Расскажи.

– Семнадцать раненых бойцов написали в газету о том, как она вынесла их с поля боя и укрыла в овраге. С превеликим трудом разыскала машину, вместе с шофером перенесла в нее раненых. В этот момент к оврагу подошел отряд фашистов. В перестрелке шофер был убит. Шура огнем из автомата отогнала врагов и сама вывезла раненых.

– Все умела делать, – шептал Сергей Кузьмич. – Помнишь, училась водить машину? Я ворчал: «Не женское это дело! Зачем тебе?» Она улыбалась: «Может быть, пригодится». И верно, пригодилось… Что же ты молчишь, Володя?

– Я был в ее полку. Мы многого, оказывается, не знали, Сергей Кузьмич. Она была ранена трижды, скрыла от нас. Под Курском чуть не умерла – ранение было в голову и в грудь, долго пришлось лежать в госпитале…

Дубровин отвернулся к окну и умолк.

– Говори, Володя, – потребовал Сергей Кузьмич.

– Погибла под Варшавой. Попала в засаду. Ее отбили уже мертвой. С двумя бойцами она успела уложить десяток фашистов… Под Варшавой я начал искать ее могилу. Мне пришлось вернуться: тело ее перевезли через Польшу и похоронили на нашей земле у пограничного села. Памятник поставили боевые товарищи и местные крестьяне…

– Говори, Володенька, я должен знать все.

– На ее имя в полк приходило много писем со всех концов страны. Некоторые я захватил.

Володя показал старику пачку писем. Они стали вместе просматривать их и нашли в одном из конвертов незаконченное письмо Шуры группе сибирских школьников:

«Вы спрашиваете, что дало мне, слабой женщине, силу и смелость? Я вам отвечу: любовь к Родине. Когда я уходила на фронт, старик отец сказал мне и моему мужу: «Наше поколение завоевало свободу и будущее. Теперь вы, наши дети, должны отстоять завоеванное». Мы отстоим свою свободу и свое будущее – верьте в это, мои юные друзья…»

Забавников неподвижно сидел, близко перед глазами держа вырванный из тетрадки лист бумаги, измятый и запачканный. Он уже не понимал, что говорит ему Дубровин, хотя слышал негромкий и печальный его голос, будто доносившийся откуда-то издалека.

Дубровин взглянул на Сергея Кузьмича и потихоньку вышел, оставив его наедине с вещами дочери. Он бесцельно расхаживал по дому, а потом все-таки зашел в комнату, где перед войной прожил с Шурой около года. Со стены на него смотрела Шура, она смеялась, и как бы спрашивала: куда это он уезжал так надолго?

Володя закрыл лицо руками и не по-мужски громко заплакал, не в силах более сдерживать горестных чувств, которые без конца копились и копились в его душе с тех пор, как он узнал, что Шуры уже нет на свете.

ВСТРЕЧА В ПУТИ

Строительство новой грандиозной железнодорожной магистрали началось в то время, когда шли к концу работы на вторых путях действующих дорог Дальнего Востока. Четыре года трудились здесь строители и, по сути дела, заново создали магистраль длиной около четырех тысяч километров от станции Крымская в Забайкалье до Владивостока.

Раньше страну с Тихим океаном соединяла однопутка; поезда подолгу тащились по единственной нитке и порой неделями простаивали на станциях, поджидая, пока бочками на лошадях подвезут воду для паровозов.

На строительство приехала правительственная комиссия принимать готовые перегоны, мосты, депо, вагоноремонтные пункты, мастерские, клубы, больницы, детские учреждения, жилые дома. Начальник строительства, чтобы облегчить кропотливый труд комиссии, организовал несколько рабочих групп из своих инженеров. В одну из таких групп он включил Дубровина, вызвав его для этого с трассы новой магистрали.

После тщательного осмотра всех сооружений и внимательного изучения технической документации вторые пути железных дорог Дальнего Востока были приняты с отличной и хорошей оценкой качества работы.

На одной станции правительственная комиссия отказалась принять большой жилой дом. На первый взгляд все было хорошо: дом как дом – стены, окна, крыша… Член комиссии доктор технических наук профессор Забавников, постукивая по цоколю металлической палочкой с молотком вместо рукоятки, насмешливо сказал, что не дал бы сейчас за этот дом и трех рублей, хотя он обошелся в сотни тысяч.

Представители строительства, в том числе и Дубровин, из всей комиссии больше всего невзлюбили именно этого маститого инженера; они считали его несправедливым и злым. Он и казался злым: неприветливое лицо с глубокими морщинами на лбу и у рта, жесткий седой бобрик на крупной голове, резкий голос. Старик все замечал, ко всему цеплялся и беззастенчиво высказывал неприятности прямо в лицо.

– Чем вам не приглянулся домик-то? – спросил Дубровин с вызовом.

Забавников показал металлической палкой на почти не видимые глазу трещины во всех четырех углах здания:

– Вечная мерзлота скоро сломает ваш домик, ибо фундаменты поставлены неправильно.

– Дом нужен железнодорожникам, они ждут его с нетерпением, им негде жить, и они скажут спасибо строителям. Но вам они не скажут спасибо, если вы задержите сдачу дома, – сказал Володя запальчиво.

Забавников посмотрел на молодого инженера и ответил:

– Я о них и беспокоюсь, о железнодорожниках. Надо, чтобы они в этом доме могли жить долгие годы. А им придется лет через пять искать другое жилье.

– Почему? – спросил Володя.

– Вы давно на стройке? – встретил старик вопросом вопрос.

– Предположим, недавно. Ну и что?

– Да то, что вы не успели еще ничего построить. Это меня успокаивает. Когда вам поручат самостоятельно строить дом, учтите: внизу вечная мерзлота, и ее надо уметь побороть. Этот ваш домик неправильно построен. Представьте себе мерзлую чашу, на края которой поставили дом без всякой хитрости, то есть на обыкновенном фундаменте. Края чаши начинают таять, и дом оказывается без надежной опоры, он трескается, затем разваливается.

Володя прослушал в институте две-три лекции о вечной мерзлоте, имел о ней кое-какое представление, но, как и многие инженеры, не сталкивавшиеся с ее причудами вплотную, считал все страхи перед вечной мерзлотой надуманными.

– Что же за необыкновенный фундамент надо было поставить? – не скрывая усмешки, спросил он. – Каждый инженер знает, что такое фундамент.

– Оказывается, вы не знаете. Вот я и рекомендую вам узнать побыстрее, что такое фундамент в условиях вечной мерзлоты.

Забавников часто упоминал вечную мерзлоту, говорил о ней либо с негодованием, либо с оттенком восхищения, но всегда уважительно, как об одушевленном предмете. Когда принимали больницу на узловой станции, профессор вспомнил о заспорившем с ним молодом человеке и велел его позвать. Он дожидался Дубровина, сидя на табурете посреди небольшой палаты, где все – и стены и пол – блестело. Здание, пронизанное светом, радовало новизной, запахом дерева, яркостью краски.

– Здравствуйте, молодой скептик, – с улыбкой встретил профессор Володю. – Правда, хорошая больница будет для железнодорожников?

– Правда, – согласился Володя, оглядевшись.

– Теперь присмотритесь внимательно, взгляните на пол – он чуть покатый – и попробуйте открыть дверь. Видите, она открывается с трудом. Знаете, что здесь случится через год?

– Да ничего не случится, кроме того, что сюда будут приходить больными, а уходить здоровыми, за некоторыми, конечно, исключениями.

– Я не про больных – про больницу. Покатость пола будет увеличиваться с каждым днем, и через год, может быть, через два вы не откроете здесь ни одной двери, ни одного окна. На ту сторону здания снизу давят силы пучения. Они означают увеличение объема грунта, вызванное расширением замерзающей воды. Внизу лежит незыблемая жесткая плита – толща мерзлоты, – поэтому промерзающий грунт движется кверху. Понимаете?

Володя покачал головой и отошел, не желая снова вступать в спор. Главный инженер уже упрекнул его за резкость в разговоре с профессором, и Дубровин решил попросту избегать его. Но так вышло, что они встретились еще раз в эти дни первого знакомства. Комиссия ехала в поезде на западное плечо магистрали; молодой и старый инженеры оказались в одном вагоне. Они стояли у окон, наблюдая за мельканием бесконечных пейзажей. Спутники их либо спали, либо играли в карты и домино.

– Вам скучно? – спросил старик. – Почему вы не поддержали компанию в преферанс?

– Я не люблю преферанса. Это не очень умный способ уничтожать время. Я с удовольствием смотрю на лес, на сопки, размышляю. В работе иногда не хватает времени на размышления о том, что видишь вокруг, что, собственно, не относится к самой работе.

Профессору чем-то понравился ответ. Шатаясь от бросков вагона, он подошел к Дубровину поближе.

– Вы правы. Я тоже не понимаю преферансистов. Интересно узнать, о чем вы размышляете?

– О размерах нашей страны. Вспомните путь из Москвы сюда и всю смену картин природы: Среднерусская равнина, горы Урала, сибирские поля и луга, крутые берега сурового Байкала. И вот теперь буйная тайга и мохнатые сопки. На месте какого-нибудь художника я нарисовал бы десятка три пейзажей, выставил их в ряд и написал: «Путешествие из Москвы во Владивосток». Каждый сразу почувствовал бы просторы!

Они беседовали, не замечая ритмичного перестука колес. Проскочили мост. Забавников высунулся из окна, поглядел назад и сказал:

– Мостик-то на этом километре еще даст хлопот! Оба устоя приподняты… Возьму на карандаш.

– Вечная мерзлота? – спросил, улыбаясь, Володя.

– Да, да, вечная мерзлота, можете не иронизировать. Вы еще меня вспомните, когда она вам отомстит за легкомысленное к ней отношение. А когда это случится, приезжайте ко мне на выучку.

– До вас далеко, а я не намерен уезжать с Дальнего Востока.

Володя так ответил, полагая, что профессор, как и все члены правительственной комиссии, приехал из Москвы. Слова его, хотя прямо и не отвечали на предложение, показывали полную незаинтересованность в пресловутой вечной мерзлоте. Забавников повернулся к окну с разочарованным видом и сказал:

– Уезжать с Дальнего Востока ни к чему. Я живу и работаю здесь.

Поезд подходил к станции. Забавников снова высунулся из окна и стал смотреть вперед. Лицо его просияло, он кому-то помахал рукой.

– Как раз на этой станции мой дом, моя лаборатория и все самое родное, – снова приветливо сказал Сергей Кузьмич Дубровину и, помахав опять кому-то в окно, пошел к выходу.

Володя видел из окна, как старик расцеловался с невысокой девушкой в белом платье. Едва он сошел со ступенек вниз, она почти прыгнула ему на шею. Девушке, видимо, пришлось быстро идти – лицо ее раскраснелось. Она обмахивалась широкополой соломенной шляпой и оживленно рассказывала что-то Сергею Кузьмичу. Забавников влюбленно смотрел на нее и улыбался.

Володя не без интереса наблюдал за ними, вернее, за ней. Неожиданное появление девушки безотчетно взволновало его. Впрочем, он находился в том возрасте, когда встреча почти с любой девушкой не оставляет равнодушным. А в ней все понравилось ему: пышные каштановые волосы, ловко перехваченные лентой; лицо, на котором быстро сменялось настроение – то оно улыбалось, то задумывалось: ровный загар на щеках; глаза – темные и любопытствующие, все замечающие вокруг; небольшая и тонкая фигурка в легком платье, трепетавшем от каждого движения; живость ее – она не стояла на месте и, рассказывая, то припадала к Сергею Кузьмичу, то отбегала от него.

Девушка заметила пристальный взгляд Володи. Лицо ее сразу изменилось, она сдвинула брови и презрительно выпятила пухлые губы. Вслед за этим она украдкой стала наблюдать – смотрит ли еще на нее незнакомый черноволосый парень с добродушным лицом и смелыми большими глазами?

Володя пожалел, что так быстро раздался свисток, девушка засуетилась, расцеловала Забавникова и начала подсаживать его в вагон. Профессор через минуту стоял рядом с Дубровиным у окна. На лице его было написано и огорчение от разлуки с девушкой, и радость, что он еще видит ее. Володя вздохнул: старику грустно оттого, что он расстается с ней ненадолго, а вот он, Володя, вообще ее больше не увидит.