Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Annotation
Василий Николаевич Ажаев родился в деревне Соцкое Московской области в 1915 году. Свой первый рассказ он опубликовал в 1934 году в московском журнале «Смена». В последующие годы печатал рассказы и очерки в дальневосточной краевой печати. В 1944 году В. Ажаев закончил заочное отделение Литературного института имени А. М. Горького. Широкую известность принес писателю роман «Далеко от Москвы», выдержавший большое количество изданий и удостоенный Государственной премии СССР первой степени. В книге «Предисловие к жизни» собраны повести и рассказы разных лет и тем. В центре внимания писателя – военные события, морально-этические проблемы и та тема, которую можно назвать главной в творчестве В. Ажаева, – победа советского человека, строящего сознательно свою биографию, не уклоняющегося от труда и борьбы. Отдельные произведения В. Ажаева при его жизни были опубликованы только в периодической печати, и, возможно, при подготовке к новому изданию писатель счел бы нужным кое-что доработать, изменить. В апреле 1968 года В. Н. Ажаев умер, не успев завершить работу над сборником.
Предисловие к жизни
ПОВЕСТИ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЖИЗНИ
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
ОТПУСК МЕЖДУ ВОЙНАМИ
ЧТО ПРИВЕЗ С ФРОНТА ВОЛОДЯ ДУБРОВИН
ВСТРЕЧА В ПУТИ
НОЧНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В ТАЙГЕ
ПЕРВОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
СЧАСТЛИВАЯ ЗИМА
ЗА ЖИЗНЬ, ПРОТИВ СМЕРТИ!
БЕГСТВО ГРЕЗИНА
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
РАССКАЗЫ
БЕСКОНЕЧНОЕ СВИДАНИЕ
ЗОЛОТОЙ МОСТ
ИНТЕРЕСНАЯ КНИГА ЖИЗНЬ
ПРО ОБЫКНОВЕННУЮ ПИЛУ
ВИБРАТОР
В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ
СОН ДЕВУШКИ
ПОДРЫВНИКИ
МОЛОДАЯ ХОЗЯЙКА
ДЕНЬ ТРЕХ ПРАЗДНИКОВ
Предисловие к жизни
ПОВЕСТИ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЖИЗНИ
1
Приятеля на месте еще нет, и ты, как условился, поджидаешь его у железнодорожного моста, нависшего над улицей.
За ржавой железной оградой хорошо виден завод – три потемневших кирпичных корпуса буквой «П». Едко, неотразимо пахнет кислятиной (ты уже знаешь – это запах фенола). Воздух чуть дрожит, сотрясаемый какими-то заводскими машинами. Из металлической трубы, согнутой коленом, возникает и мгновенно растворяется в летнем зное столбик белейшего пара, он словно просит окружающих не мешать трудиться: «Т-ш-ш…»
Ты не сразу замечаешь подошедшего Ваню. Он тоже глядит на завод, тоже волнуется, и ему, как и тебе, хочется сказать что-нибудь праздничное, вроде: «Я иду работать – возьми меня, завод. Возьми мои мускулы, мою сыновнюю любовь».
Вернее всего, вы оба, и ты и Ваня, попросту боитесь, как бы вам не показали от ворот поворот. На бирже труда могли перепутать, и на заводе вовсе не нужны лаборанты. Но ваш дружок Костя не какой-нибудь посторонний человек на заводе, и ему недаром же сказали: присылай своих ребят.
Без препятствий вы минуете проходную. «Ступайте, ступайте, ребятки, смелее», – подбадривает вас вахтер тетя Нюра с большим, во всю щеку, сине-красным шрамом и разными глазами – один свой, быстрый и добрый, второй – чужой, неподвижный и мрачный. Тетя Нюра советует обратиться в конторе прямо к главному химику Пряхину Семену Федоровичу.
В маленьком кабинете вы растерянно топчетесь около дверей под взглядами сразу трех химиков в одинаковых сатиновых халатах и рассказываете про свою школу второй ступени с химическим уклоном.
– Этот самый уклон и дает вам высокое звание лаборантов-аналитиков? – недружелюбно спрашивает человек с дергающимся в тике плечом.
Ты, Борис, протягиваешь ему свернутое аккуратной трубочкой новенькое свидетельство об окончании школы.
– Ого! – химик удивляется размеру документа.
– Химия – чудо, друзья мои, особенно органическая химия лекарств, – говорит главный химик Пряхин. Он с явным удовольствием разглядывает вас обоих выпуклыми светлыми глазами. – Молодцы, что выбрали химию, благородное занятие.
– Думаю, не столько они выбрали химию, сколько химия выбрала их, – возражает человек с тиком. – Я попрошу вас, Семен Федорович, предупредить молодых людей: занятие не столько благородное, сколько тяжелое. Сладкого мало. Ведь они согласно этой большой бумаге жаждут работать именно лаборантами-аналитиками.
Держа на ладони развернутое свидетельство, он подчеркнуто бережно возвращает его тебе.
– Надо понимать, вы их не берете в лабораторию, Николай Никандрович? – вежливо спрашивает третий химик, маленький аккуратный седенький человечек.
– Нет-с, Михаил Ильич, не беру. – Заведующий лабораторией дергает плечом. – Здоровенные верзилы и тонкое хрупкое лабораторное стекло противопоказаны друг другу. Я подожду, когда из их же школы придут девушки. Колбочки и пробирочки созданы для девушек с нежными ручками.
Маленький химик – начальник цеха – доволен.
– Отлично! Давайте парней в мой цех, Семен Федорович. Я человек не гордый, для меня чем здоровее верзилы, тем лучше.
Вы стараетесь не слышать перепалку, ваше внимание приковано к Пряхину.
– Маленькая щепотка в пакетике – вот образ почти любого лекарства, – негромко и с чувством говорит вам Пряхин. – А здесь придется иметь дело с десятками, сотнями тонн лекарства, то есть с большим и сложным производством. Не побоитесь пойти в цех?
Вы, разумеется, подтверждаете свою готовность трудиться в любом месте на производстве. На лабораторию вы и не рассчитывали.
– Меня радует, что к нам идут сейчас грамотные рабочие, знакомые с теорией, – это Пряхин говорит начальнику цеха и заведующему лабораторией. – Они-то со временем и двинут вперед нашу химию.
– Дай бог, – не возражает заведующий лабораторией Хорлин, между тем егозливое плечо его делает скептическое движение.
Через несколько минут вас уже провели приказом (так выразилась строгая женщина из отдела кадров, просмотревшая ваши справки и документы). Маленький химик по фамилии Нусбаумер аккуратно и не торопясь шагает по заводскому двору, а вы следуете за ним и уважительно ловите его важные поучения.
– Работать будете на сушилке Зальге, – четко выговаривает слова Нусбаумер. – Все очень просто: вы не должны от нее отставать.
Объяснения, конечно, более пространны – маленький начальник любит наставлять, но смысл заключается именно в этом – нельзя отставать от сушилки.
Нусбаумер приводит вас в большое, не очень светлое помещение, где в два ряда стоят на массивных чугунных ногах шесть огромных, лоснящихся, будто покрытых жиром, черных автоклавов. Здесь сравнительно тихо – ременный мягкий перехлест трансмиссий и почти мелодичное посвистывание углекислого газа, пробегающего по узеньким медным трубочкам из баллонов в аппараты; эти звуки почти уютны. Пол чуть ощутимо сотрясается от ровного спокойного движения в автоклавах.
Первое впечатление – в цеху никого нет, аппараты обходятся без участия человека. Впечатление обманчивое: появляется рослый мужчина в чистой спецовке – аппаратчик Дронов Григорий Михайлович. А вот и другой аппаратчик, Коля Курдюмов. Он ловко и быстро стоймя перекатывает большущий черный баллон с жидкой углекислотой, мышцы вздуваются у Коли под полинявшей красной футболкой.
– Пополнение, – лаконично рекомендует Нусбаумер тебя и Ваню. – Передаю на ваше попечение.
– Спасибо, – серьезно благодарит Дронов. Ярко-синие глаза его внимательно присматриваются к пополнению. Не меняя выражения лица, он вдруг дружески подмигивает. Вы переглядываетесь, вам уже по вкусу Дронов и его цех.
Нусбаумер замечает ваше оживление и спрашивает, кивая на гиганты-автоклавы:
– Хороши самоварчики? Придет время, доверим и вам поухаживать за ними. В самоварчиках происходит серьезная вещь.
Маленький химик перелистывает контрольный журнал, одобрительно кивает ребятам и удаляется осторожными шажками. Немедленно же из-за ближайшего автоклава появляется кудреватая голова Кости Туфлина. В измаранной спецовке у него вид заправского рабочего. Оказывается, Костя заметил приятелей еще во дворе, но старался не попадаться на глаза строгому начальнику.
Дронов деликатно отходит в сторонку: пусть ребята поболтают, пусть освоятся немножко. Смотри, до чего возбуждены, прямо захлебываются! И неудивительно, мы по себе знаем, как первый раз приходят на работу: буквально все дрожит в тебе от волнения.
Пареньки, перебивая друг друга, обсуждают случившееся с ними. Отец несколько раз ходил к домоуправу, просил в справке добавить возраст хотя бы до семнадцати с половиной или в крайнем случае до семнадцати. Все ведь пугали: не возьмут на химический завод несовершеннолетних, ни за что не возьмут. А никто на справки домоуправов и не глянул. Правда, помогло, что мы оба верзилы. Знаешь, Костя, какой приказ сочинили про нас, я запомнил каждую букву: «Ларичева Б. П. и Ревнова И. М. назначить рабочими по основному производству с месячным испытательным сроком». Теперь, Иван, умрем, а срок выдержим. Нам больше всех Пряхин понравился: молодец, все быстро решает и, видать, добрый. А этот Хорлин, заведующий лабораторией, – язва и любитель женского пола. Подожду, говорит, девочек из их школы. Ишь ты, гусь! А мы и сами не хотим в твою лабораторию.
Костя Туфлин вполне солидарен с дружками: работать надо только в цехе, лаборатория не для мужчин. Да и не хватит всем места в лаборатории. Костя на целый месяц раньше приятелей пришел на завод. Хотел поступать в театральное училище, а вместо этого очутился на заводе. Сейчас на правах старожила дает полезные советы, жаль, что они влетают в одно ухо, вылетают из другого. Ребят больше интересуют блески новогоднего снега, запутавшиеся в Костиной шевелюре каракулем, – что это за украшение устроил Костя на своей садовой голове?
Костя, нагнувшись, трясет прической и объясняет:
– Я работаю в цехе, где техническую салициловую кислоту очищают способом возгонки, способом сублимации, ясно?
Глядя на ребят, Дронов и Курдюмов тоже делятся впечатлениями: пришли кадры первой пятилетки.
– Симпатичный народ, главное – сознательные и знают формулы, основы химии. Грамотнее нас, понимают, что происходит внутри аппаратов. Они себя покажут, вот увидишь. Конечно, пока сущие дети. Посмотри на этого, – Дронов кивает на Бориса, – здоровый детина и кулаки подходящие, а лицо ребячье, губы толстые – обидишь, и они задрожат, надуются.
Коля Курдюмов – комсомольский вождь на заводе, он выясняет у ребят: комсомольцы они или нет? Спрашиваешь! Конечно, комсомольцы.
– Нашего полку прибыло! – радуется Коля. – Если обижать будут – приходите в ячейку. Поняли, нет? А насчет спорта как вы?
Борис – гиревик, Ваня прилично бегает, оба играют в хоккей – конечно, не в команде, просто во дворе. Ваня еще прилично бегает на «норвегах». Довольный Курдюмов записывает ценные данные в маленькую записную книжечку.
– Ну, орлята, поговорили – хватит, – прерывает Дронов затянувшуюся беседу. – Делу – время, потехе – пять минут.
– Не робеть, голову держать гордо! – подбодряет друзей Курдюмов.
Борис, милый герой мой… Давным-давно остались позади пятилетки и великая война, много, ох много всего пережито, но ты не забыл, никогда не забудешь первых своих шагов на заводе. Ты никогда не забудешь сушилку, с нее начался твой трудовой стаж.
Сопровождаемые Дроновым, вы с Ваней зашли в раздевалку и, смеясь, сменили одежду на толстые, шинельного сукна штаны и такие же куртки, обулись в здоровенные башмаки на деревянных подошвах, а Дронов подвесил каждому на шею ватный респиратор.
– Через эту подушку будете дышать, – сказал Григорий Михайлович, и вы опять загрохотали, решив, что он все шутит с вами.
Синеглазый спокойный Дронов водил вас по цеху: если что непонятно, спрашивайте, орлы, не стесняйтесь.
Один раз прошли, потом второй, третий и опять вернулись к дремлющим в тепле косолапым автоклавам. И снова спустились в мрачноватое подвальное помещение. Здесь Дронов пытается объяснить назначение громадных деревянных чанов, каждый размером с круглый купальный бассейн:
– Сюда мы выгружаем из самоварчиков темную реакционную жидкость. После добавки в нее крепкой серной кислоты высаживается густая желтая каша – это и есть салицилка, ее отжимают на нутчах. А дальше идет уже ваша работа.
Внимательный аппаратчик видит: ребят волнует только их работа, справятся ли они с ней. И нечего их водить по всему цеху, им пока надо знать, как обращаться с центрифугой и сушилкой.
Ваня и Борис настороженно следят за каждым движением Дронова: он много раз пускает и останавливает центрифугу, включает и выключает сушилку. Пареньки не сводят глаз с загрузочного люка – с этой широкой пасти чудища-сушилки. Стальной челюстью в пасти щелкает решетка: «Так, так, так…» Металлическое и четкое щелканье звучит скептически: «Посмотрим, на что вы годитесь, посмотрим… так… так…»
– Ты давай вниз, на загрузку, – говорит, наконец, Дронов Ване. – А ты, – он кивает тебе, – будешь наверху, на выгрузке. Ну, действуйте…
И наши друзья уже трудится. Внизу Ваня с марлевым респиратором на лице торопливо загружает сырым продуктом широченную центрифугу, все время поглядывая на щелкающую пока вхолостую загрузочную решетку сушилки. «Так, так…» Центрифуга наполнена, и Ваня с опаской запускает ее, постепенно увеличивая реостатом напряжение тока.
Сначала внутренний барабан вертится медленно, потом раскручивается все сильнее и сильнее и, наконец, за его бешеным вращением невозможно уследить. При этом центрифуга «разговаривает»: при медленном вращении она воет басом, потом истоньшает вой, несколько секунд свиристит сиреной и, свистнув под конец пронзительно и озорно, начинает негромко и музыкально гудеть.
Ваня мчится к сушилке, подтаскивает к загрузочному люку ящик с отжатым на центрифуге продуктом, хватает большой совок и начинает кидать комья желтоватой массы на прыгающую решетку. Щелканье захлебывается, глохнет. Ваня кидает, кидает и кидает, прислушиваясь к непрерывному пению центрифуги. По его длинному и узкому скуластому лицу бегут ручейки пота, только Ваня не может их вытереть: и руки, и куртка, и респиратор основательно запудрились желтым порошком.
Напряжение работы не избавляет Ваню от мыслей, он думает о себе и о Борисе. Все-таки нам повезло, мы вместе. А два часа назад стояли за вахтой и дрожали: ничего не выйдет, не примут, опять иди на биржу. Подумать только, двоим доверили такую махину. Я загружаю, Борька выгружает.
Да, у Вани Ревнова начало, у Бориса Ларичева конец процесса. Частицы сырой кислоты, которую Ваня бросает в пасть, подхватывает горячий воздух могуче ревущих вентиляторов и несет их в широком жерле алюминиевой трубы на высоту двадцати метров. (Дронов показал трубы с улицы, они выше любой каланчи торчат над крышей.)
Когда горячий вихрь промчится по алюминиевым ходам, распылившаяся в нем салицилка уже потеряет влагу. Сухой порошок сваливается с высоты двадцати метров вниз и попадает в бункер размером с товарный вагон. Конус бункера замкнут в камеру, чтобы пылевидное вещество не разносилось по всей территории завода. «Пусть уж пострадает один, дабы все не страдали», – объяснил Дронов.
В жестяной камере работаешь ты, Борис, страдать, значит, выпало тебе.
Сухая кислота бесконечно ссыпается в жестяные чайники – так почему-то называют здесь переносные бачки, вовсе не похожие на чайники. Твоя задача состоит в том, чтобы отставить в сторону наполнившийся чайник и быстро подставить вместо него пустой, а первый вытащить вон из камеры, взвесить на весах и мелом записать на чайнике его вес. Тем временем бесконечная струя порошка заполняет очередной чайник, и тебе надо торопиться с пустой посудиной обратно: нельзя отстать от сушилки, чайник переполнится, продукт, как вода, польется на пол.
Что говорить, тяжелая досталась вам работа. Тяжелая и вредная, как все в химии. В те времена ручной труд преобладал на химическом производстве, всевозможные облегчения и удобства позднее появились в цехах. Ведь только-только зачинались пятилетки, только зачиналась и отечественная химия…
Вспомни, Борис, как оседлала тебя проклятая сушилка. Ты зашел в камеру и наглухо закрыл за собой дверь. Пустил в ход выталкиватель, и сухая кислота «полилась» в жестяной чайник. Едкая пыль желтым туманом заполнила всю камеру, села на лицо и на спецовку, запорошила глаза, пробилась сквозь марлю и вату респиратора в ноздри и глотку.
Из глаз потекли слезы. Нос и горло нестерпимо защипало, ты чихал и кашлял не переставая. Скользя на деревянных подошвах по плиточному полу, ты выскочил из камеры, глубоко глотнул удивительно вкусного воздуха и снова помчался в камеру.
Помня наставления Нусбаумера и Дронова (сухие частицы кислоты вредно влияют на дыхательные органы), ты старался просасывать воздух сквозь мякоть респиратора, и он быстро взмок от влажного дыхания. Выскочив опять из камеры, ты шатался возле весов, будто пьяный, и ждал, что от надрывного кашля и прикосновения к лицу осклизлой ваты вот-вот вывернутся наизнанку внутренности. На этот раз трудно было поднять чайник на весы, он отяжелел неимоверно, ты его кое-как поднял, но провозился с гирями и опоздал: в камере чайник переполнился, и желтый порошок «лился» на пол.
И снова и снова все повторялось: дыхание через отвратительную вату, неудержимые слезы, подступы тошноты. Червячный шнек-выталкиватель приводился в движение мотором, стоявшим за камерой, ременная передача вращала шкив, и от него вертелся шнек. Ремень, перехлестывая, ныл одну и ту же песню: «Неу-же-ли же такое можно вы-тер-петь? Неу-же-ли же так-кое мож-но вы-тер-петь?»
Тупое гнетущее чувство охватило тебя, Борис. Ты возненавидел сушилку, непрерывное истечение порошкообразной струи, размокший респиратор. Тебе захотелось остановить машину и послать все к черту, прекратить этот аккуратный ритмичный перехлест ремня, тихий шепот вращающегося вала. Но это означало бросить завод. Бросить завод, а с ним столько мечтаний!
Когда тебе уже казалось, что больше ты не вытерпишь, что ты сейчас шлепнешься в этой камере, шлепнешься и задохнешься, и протянешь ноги, – заводской гудок объявил о перерыве.
По правде сказать, ты гудка и не слышал. Это Дронов зашел в камеру, выключил сушилку и за руку вывел тебя наружу.
Первые часы работы словно переменили тебя: лицо в красных пятнах, горит, как нажженное, губы обиженные, глаза злые, наплаканные невольными слезами. И главное – очень уж ты удрученно молчишь и как бы сгорбился под тяжестью своего разочарования. Ты, очевидно, думаешь: «Мне придется недели, месяцы, может быть, годы мучиться так возле сушилки, чувствовать тяжесть в руках и ногах, дышать сквозь мокрую подушку и кашлять, все время ощущать в голове машинный отчаянный рефрен: «Неужели же…»
– Больно вид-то у тебя горький, орел, – грубо говорит Дронов. – Сушилка эта – неважная машина, придумал ее какой-то немец на нашу голову. Зато порошок сохнет быстро. Да ты не мечтай, что в других местах слаще. Привыкай, настраивайся. Рабочему, брат, везде не легко.
Ты очень мрачно глянул на аппаратчика. Такое впечатление, что ты готов кинуться на него. Понимая твое состояние, он добродушно подталкивает тебя к выходу:
– Иди на волю, отдохни маленько, отдышись…
На заводском дворе Бориса встречает Ваня; у него тоже невеселый, измученный вид, упрямый жесткий Ванин вихор на макушке жалко поник.
К ребятам с тремя бутылками молока подходит густо запудренный сублимированной кислотой Костя Туфлин. Из карманов спецовки торчат завернутые в газету бутерброды.
– Пожалуйста, молоко и бутерброды, – бодро провозглашает румяный Костя. – Чувствуете, как ухаживаю за вами? Имейте в виду, здесь всюду воняет фенолом, молоко в глотку не полезет. Я приспособился шамать на крыше, там воздух чище…
Приятели лезут по пожарной лестнице на крышу. Рассаживаются на раскаленном июльским солнцем железе (слава богу, штаны толстые, почти войлочные, непробивные). Пьют прямо из бутылок теплое, с неприятным лекарственным привкусом молоко и жуют хлеб с жесткой колбасой.
– Давайте после работы махнем на Яузу? – предлагает Костя. – От Сокольников до Шестой версты – пустяки. Лихо искупаемся, а? Жарища!
Борис и Ваня пожимают плечами. Похоже, им сегодня хватит купания и без Яузы. Костя сочувственно смотрит на подавленно молчащих товарищей, изо всех сил старается их развлечь.
– Ребята, я здесь подписался на заем пятилетки в четыре года, – с гордостью говорит Костя. – На двадцать пять целковых. Вы тоже подписывайтесь.
Друзья согласны: надо подписаться, обязательно. И опять молчат. Молоко выпито, делать на крыше нечего. Они глазеют на заводской двор, на проходящую рядом окружную железную дорогу: паровозик тащит длиннющий состав с углем и без конца надсадно кричит, кричит.
– Я с неделю пыхтел на сушилке, – рассказывает Костя. – Ух, подлая штуковина! Механики пытаются ее переиначить, да не выходит. Между прочим, вы не думайте, я не сам ушел с нее, перевели в сублимацию. Тебе, Иван, все-таки, полегче: внизу кислота сырая, меньше пылит. Зато наверху, мать честная!..
Подтверждая его слова, Борис начинает кашлять: едкие пылинки запершили в глотке. Никак не удается откашляться, Борис злится, краснеет.
– Если хочешь, давай поменяемся местами, Дронов возражать не будет, я думаю, – предлагает Ваня Ревнов.
Неожиданно и сердито принимается сипеть гудок. Ребята с огорчением глядят на белый столбик пара. Тем же порядком – Костя, за ним Борис, потом Ваня – они спускаются по лестнице. Рабочие смеются, глядя на ребят: им жара нипочем, загорают!
Ребята словно по сигналу останавливаются на минутку у входа в цех: неохота, ох, неохота расходиться!
– Ко всему привыкнем. Раз пришли на завод, жаловаться некому, – упрямо говорит Ваня.
– Пожалуй, пожалуешься, – ухмыляется Костя. – Хочешь не хочешь, а привыкнешь.
– Какого вы черта привязались: «привыкнешь, привыкнешь»! Я что, жаловался вам, сказал хоть одно слово?
Бешеными глазами Борис смотрит на приятелей и бежит в цех, к своей окаянной сушилке.
Едва волоча ноги, притащился ты домой. Тело было разбито непривычной работой. Тебе казалось, разбита вся жизнь.
А дома нового пролетария ждали по-праздничному: с накрытым столом и принарядившись. Отец, суровый отец, с которым и поцеловаться-то пришлось считанное число раз за всю жизнь, вытер губы рукавом и радушно раскинул руки в стороны.
– Поздравляю, сынок, с трудовым крещением. Теперь ты самостоятельный человек, так сказать, кормилец.
Ты целуешься с отцом, с матерью, с сестрой, улыбаешься и ничего не можешь сказать путного. И за стол не садишься – проходишь в соседнюю комнатку и падаешь на постель.
– Заморился с непривычки, – прислушиваясь, говорит Петр Иванович, твой отец. – В этой химии потяжелей, пожалуй, чем в моем слесарном деле. Не надо его тревожить, пусть отдохнет.
– Запах какой тяжкий принес! – с опаской замечает мать. – Едкая эта химия. Боязно.
– Он же не один, все школьные товарищи пошли по химии, – неуверенно рассуждает сестра. – Школа-то недаром с химическим уклоном.
– Умнейшая наука, – с удовольствием подхватывает отец. – В пятилетке на нее большой упор. А его завод готовит лекарства от всех болезней. Чуешь, мать?
– Осунулся за один раз, прямо другой стал – вот они, твои лекарства. Одних лечим, других калечим.
– Ничего, от работы только польза получается, крепче будет, – успокаивает отец.
В окошке возникает перевернутое худенькое личико Никитки, пятилетнего братишки Бориса (квартира Ларичевых в полуподвале). Малыш увидел накрытый стол, самовар, взрослых за столом – пронзительный ребячий крик прозвенел по двору.
– Чегой-то вы чай пьете без меня? Чегой-то пирожки едите? А сказали, подождете! И Борьку не подождали, бессовестные!
– Тише ты, звонок!
Взрослые улыбаются. Малыш обожает пить чай и не переносит, когда чаевничают без него. С улицы он бдительно следит за этим. Вот он уже дома, рассерженный, возмущенный.
– Почему Борьку не подождали? Сами говорили: все для него, раз он пошел на работу…
– Мы подождали, сынок. Он очень устал, сразу лег. Видно, тяжко на заводе-то…
– Не хочет пирожков?!
На лбу мальчишки крохотные морщинки раздумья, в серых круглых глазищах – тревога. Борька, наверное, заболел. Или обидели его на заводе. Всегда в нем, крохотном человеке, живет тревога за всех: за отца, за мать, за сестру. Только брат-здоровяк обычно не внушал ему опасений. Сейчас Никитка хочет проверить, что с ним.
– Не ходи туда, не мешай, – останавливает его мать, Ольга Григорьевна. – Садись обедать, ешь пирожки, потом чайку попьешь.
Старший Ларичев сожалеючи окидывает взглядом стол:
– Не попробовал химик твоего угощения. И по стопке я мечтал с ним выпить. Рабочему человеку можно. Ну, да вечером наверстаем. А сейчас дай мне, тарелку щей, и я в мастерскую побегу. У нас важнейшее собрание: людей посылаем на стройку.
– Посылали ведь вроде. Опять?
– Тогда нашего представителя выделяли на коллективизацию. Путаешь ты все…
– А ты тише, вояка! Кажись, уснул мой голубчик.
Ты, однако, не спишь. Словно издалека слышны и не слышны голоса родных, звонкие восклицания Никитки. Ты лежишь навзничь, и все повторяется сначала: камера с желтым туманом, бункер и шуршанье порошка, повизгиванье вращающегося шнека, быстро наполняющиеся чайники, мокрый тошнотный респиратор на лице и запах, резкий запах фенола, пропитавший все клетки и поры тела. Этот неотступный запах учуял кот: он подходит к лежащему неподвижно парню, нюхает его и, чихнув, грациозно отскакивает в сторону.
2
Теперь ты гордишься всем, что позади, что прожито. «И мой труд есть в пятилетках!» – говоришь ты. Будущее приближается, оно неудержимо близится.
Но не надо умалчивать, что нам всегда было трудно, неимоверно трудно. Трудно еще и теперь. Пусть молодые знают: будущее добывается по́том и кровью и ранами, полученными в ратных и трудовых созидательных боях.
Ты помнишь, Борис? Однажды, беседуя со школьниками, ты рассказал им о первой пятилетке и похвастался ранами, полученными в те далекие времена.
– Шрам на руке – лопнула реторта, и стеклом рассекло мышцу до кости, до сухожилия, – объяснял ты с удовольствием. – А это ожог серной кислотой. – Ребята слушали тебя с почтением и внимательно разглядывали рубцы и шрамы. Ты засмеялся: неудобно показывать еще кое-что, скрытое под одеждой.
Я бы мог сказать – эка невидаль, расхвастался! Но я так не скажу. Я тоже начал свою трудовую жизнь в начале пятилеток, и у меня есть боевые раны тех труднейших, прекрасных, романтических лет!
И конечно же не только трудности поднимающейся химии пришлось преодолевать дорогим моим сверстникам. Нет, не только. Вспомним и почтим минутой молчания посланца московского комсомола в деревню Сергея Колыхаева, он был застрелен в поле кулацкой рукой и долго лежал одинокий, истекая кровью, и некому было выслушать его предсмертные гневные слова, некому было закрыть его укоризненные и прекрасные карие глаза. А подвиг, болезнь и многотерпеливое страдание на больничной койке Степы Меркулина, нашего Степы, который одним из первых москвичей отозвался на призыв: «Превратим Урал и Кузбасс в цитадели индустрии на востоке страны!» А Толя Миронов, не вернувшийся из геологической экспедиции…
У нас были тяжкие жертвы в те пламенные годы, и мы говорим молодым, идущим за нами: не забудьте это, не забудьте, вы не имеете права забыть все, что было с вашими отцами и старшими братьями!
Хочу вспомнить, Борис, еще раз ту немецкую сушилку – с ней связано памятное событие. Хотя тебе и не нравилась тяжелая и изматывающая работа, ты почти уже привык к ней и не с таким отчаянием, как вначале, заступал в смену. Однако – что скрывать? – и обрадовался же ты, когда пришлось расстаться с сушилкой! Вспоминаешь?..
Ты подставлял под бункер пустые чайники, оттаскивал наполнившиеся, щупал, не нагрелся ли шнек, лил солено-горькие слезы, откашливал и отплевывал попавшиеся в глотку едкие пылинки.
Ты нагнулся, чтобы в очередной раз ухватить тяжелый чайник и тащить его, – где-то наверху гулко ж-ж-жахнуло, из конуса вымахнул с протяжным воем малиновый столб пламени. Пламя развернулось в гигантский маков цвет и повисло между чайником и бункером.
Горячим вихрем тебя кинуло в сторону, ты ударился о стенку камеры и перестал различать что-либо в смеси горького дыма и пыли. Смрадный и жаркий дым этот обжег горло, ты лихорадочно стал искать выход и, не находя, заметался. Услышал привычное шуршанье вала, перехлест ремня и подумал: надо же остановить машину. Ты не побоялся проскочить рядом с огненным цветком, нащупал в углу рубильник и остановил машину.
После этого кинулся к выходу и опять не нашел его. В ужасе ты бился всем телом о стенку, колотил в нее кулаками до тех пор, пока все кругом стало не белесым, а черным. Первый раз в жизни тебе привелось потерять сознание.
Ты очнулся от боли, холода и неудобного положения тела: Дронов усердно делал тебе искусственное дыхание, а рослая тетка в белом халате обильно и бестолково поливала тебя холодной водой. Двое пожарных в своем железном брезенте монументально стояли по обе стороны от тебя, уставив брандспойты в камеру, – они тоже не жалели воды. Толстыми сверкающими струями она летела по воздуху к огню и грязными ручьями вытекала по полу обратно, к твоим ногам. Костя и Ваня сиротливо выглядывали из-за широкой спины Дронова, – кажется, они уже оплакивали тебя.
Запечатлев эту картину одним взглядом и навсегда, ты оттолкнул Дронова и вскочил.
– Потише, милок, поаккуратнее, – сказала медицинская тетка. – Идем в медпункт, полежишь, попьешь молочка, смажу твои ожоги. Возможно, придется лишить тебя прически.
Все задвигались, едва ты очутился на ногах. Твои товарищи виновато улыбались. Дронов подмигнул, потискал тебя в крепких объятиях и рассказал:
– Ты мешком вывалился из камеры, когда мы прибежали сюда на гулкий удар.
«Это я случайно вывалился из камеры, случайно уткнулся в дверь», – содрогаясь, подумал ты.
– Хватит воды, огня давно нет! – крикнул Дронов пожарникам.
Он зашел в камеру и через минуту вышел оттуда вместе с Пряхиным, Нусбаумером и каким-то лохматым парнем. Они были мокрые и смешно, по-собачьи отряхивались.
– Трение сухих частиц кислоты возбудило электричество. Оно дало искровой разряд, который воспламенил распыленную массу кислоты. – Пряхин громко и уверенно сказал это. Ты с интересом узнал причину аварии. А химик спрашивал у Нусбаумера: – Вы не согласны с таким объяснением аварии? Изложите вашу точку зрения.
Нусбаумер покачивал головой, но точку зрения не излагал, видимо, за неимением ее. Пряхин подошел к тебе, вытирая мокрое лицо платком.
– Испугались? Такая громовая штука кого хочешь испугает.
В мгновение пришло нестерпимое ощущение ужаса, ты готов был бить кулаками в железную стенку камеры («Нет выхода отсюда… Я погиб… Мама!»). Пряхин не сводил пристального, изучающего взгляда, и тебе захотелось удрать куда-нибудь подальше.
– Семен Федорович, он ведь сумел выключить машину, – сказал Дронов, приходя тебе на выручку.
