Текст книги "Предисловие к жизни"
Автор книги: Василий Ажаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)
Я объясню, в чем был наш секрет. В то малопонятное время деньги потеряли цену и смысл, на тонну бумажек невозможно было купить и килограмм сахару. А у нас на складе под замком хранилось довольно много драгоценной огненной воды, сиречь чистейшего и крепчайшего спирта. Улавливаете, девушки? Того самого спирта, который можно разбавить водой, и получится водка. Мы разбавляли и выдавали драгоценный продукт в качестве оплаты за труд. Ох, друзья мои, водка вызывала вулканические взрывы энтузиазма, несмотря на происходившую революцию!
Заведующий лабораторией с его синими, чисто поскобленными щеками, в белой сорочке и ярком галстуке, в теплой трикотажной куртке, ходил вдоль длинного лабораторного стола и не замечал какой-то особо неприятной тишины, наступившей в девичьей светелке. Девушки углубленно занимались анализами и, казалось, перестали слышать хорошо поставленный, то рокочущий, то сходящий на шепот, то мягкий хорлинский голос.
– Стреляли и стреляли, мы же вырабатывали в запас продукцию: спирт обеспечивал идеальную дисциплину. Свежие известия поступали слабо, никто ничего не знал и знать не хотел, только рабочий Кузин приносил новости – он каждый день бегал на Пресню узнавать, жива ли еще его родня. «На Пресне бабахают, – рассказывал он. – Чуть не кокнули. Хорошо, убежал проходными дворами, не отведать бы мне больше спиртику… И что, граждане, происходит? Говорят, власть рабочая, наша, значит, а где она, не поймешь…»
Стрельба кончилась тем же манером, как и началась. На завод пришли три человека с красными бантами, они разъяснили: вся власть Советам, и другие лозунги. Заводы – рабочим, земля – крестьянам, войне – конец. Собрали сход, проголосовали за нового управляющего, я уж и не помню, как его фамилия. Красный бант на груди и винтовку помню, а его самого – нет. Управляющие менялись с удивительной быстротой, и дела продолжал вершить все тот же Семей Федорович Пряхин.
Видите, девочки, ничего на нашем заводе не произошло, несмотря на сдвиги общественных пластов и великий переворот.
Вот и конец доклада. Аплодисментов не надо… Простите, опять трезвонит телефон…
«Тип» быстро вошел в кабинетик. Девочки продолжали свой молчаливый труд. Лена вдруг швырнула на стол колбу, и она ахнула, разбившись на кусочки. С пылающим лицом и грозными глазами девушка смотрела сквозь стекло перегородок на удивленного заведующего.
– Подлый человек! Подлый и негодный! – с ненавистью крикнула Лена. – Грязью облил всех нас!
Звонкий голос девушки пронзительно резонировал в пустых колбах.
– Ты что, Ленок? – спросила удивленная Галя. – Кого ты поносишь?
– Больше моей ноги не будет здесь, хватит!
Лена решительными шагами зашла к Хорлину. Лаборантки, с возбужденными лицами следившие за ней, увидели, как она что-то резко и смело сказала «типу» прямо в лицо и выбежала из лаборатории. Марина, крикнув: «Лена, и я!» – бросилась вслед за подругой.
– Объясните, что с ними стряслось? – вопрошала Галя. – Неужели их взбесил смешной доклад Николая Никандровича?
– Да, представьте себе, – неожиданно грубо ответила Белла Моисеевна. – Им не понравился отвратительный доклад.
Не зная, что сказать еще и что сделать, старшая лаборантка нервно скрутила в жгут вафельное полотенце и отошла к вытяжному шкафу, где стояло у нее стеклянное сооружение и в реторте клокотала коричневая жидкость, подогреваемая сине-лиловым пламенем газовой горелки.
– Прекрасная фея сошла с ума, – сказал «тип», выходя из кабинета. – Она неправильно поняла меня, что ли? Сказала: отказываюсь с вами работать, ухожу в цех, тра-та-та! Пожалуйста, замена всегда найдется. – Хорлин трижды подряд дернул плечом. – Мог ли я вообразить, что с такими голубыми глазками и с такой светлейшей косой способен сочетаться столь бешеный брюнетный характер! Кармен! Галя, какова подруга-то ваша?
«Тип» добивался разрядки напряженности. Но девочки молчали, даже Галя. Николай Никандрович постоял минутку в ожидании и пошел к выходу.
Взволнованные до крайности, девушки прибежали в цех к Борису. Ни Лена, ни Марина не могли толком объяснить, что сделал «тип». Борис понял одно: «тип» обидел Лену. И Марину. В конце концов Лена давно говорила: «Я оттуда уйду».
Немного успокоившись, они сообща решили: мирового скандала и неприятности Хорлину не сделаешь, он вроде угря, скользкий, скажет: «Я пошутил». Ведь и не перескажешь болтовню этого гада. Его все не любят, и все ахают: «Огромный специалист!» Возвращаться к нему не будем, пусть хоть увольняют, повторяли девушки.
– До увольнения не дойдет, – заверил Борис. – Идите быстро к Пряхину, иначе тип опередит вас. Обвинит в самовольном уходе с работы. Срыв, скажет, анализов.
Подруги решительно шагнули по двору и смущенно замялись перед кабинетом главного химика. Рассердившись на себя, Лена кивнула Марине, рванула дверь, и они очутились перед взором Пряхина, сидевшего в рыжем пальто за столом.
– Семен Федорович, мы не можем работать в лаборатории, переведите нас в цех. Я знаю, в аспирине не хватает работниц, – выпалила Лена.
– Что у вас произошло? Скажите откровенно. Обидели вас?
Девушки не сумели путно рассказать, почему они внезапно убежали из лаборатории. Их доводы – они и сами чувствовали – звучали неубедительно. Пряхин понял, конечно: не каприз заставил девочек прибежать к нему с пылающими щеками.
Почтеннейший Николай Никандрович способен устроить пакость. Он успел побывать у него до лаборанток и непринужденно, между прочим, попросил освободить его от бестолковых двух сотрудниц, явно неспособных к благородной деятельности химиков. Они и сами просятся в цех, чуют свою ограниченность. Ну и пусть попробуют, понюхают, чем пахнет цех-то. Весьма полезно.
– Позвольте, Николай Никандрович, – напомнил Пряхин. – Вы нарадоваться не могли на новых лаборанток. Старательные, умные, способные – вы это говорили, я помню.
– Говорил, Семен Федорович. Ошибся. Вы же знаете, меня всегда подводят моя доверчивость и доброта. Надеялся, что удастся вытянуть их. Но безнадежно…
«Твоя доверчивость, твоя доброта! – усмехнулся про себя Пряхин, – Не очень-то верится в твои добродетели. Серого волка обидели две красные шапочки, с доверием взирающие сейчас на меня. Ладно, Хорлин, и этот случай вам припомним».
– Идите пока в лабораторию, – вздохнул Семен Федорович, – я займусь вашим устройством.
– Туда больше не пойдем! – категорически заявила Лена. Ее смуглая подруга решительно закивала головой в знак солидарности.
– Даже так? – удивился Пряхин и встал. – Что ж поделаешь? Пойдемте тогда в аспирин, больше у нас подходящих мест нет для изящного пола. Имейте только в виду, там…
– Трудно, Семен Федорович? Мы знаем, – подхватила Лена и так прекрасно заулыбалась. – Мы справимся, вы увидите.
9
В самом начале Пряхин предупреждал: задерживаться долго в одном цехе не дадим. Действительно, прошло менее четырех месяцев, и Бориса с Ваней перевели в цех салола, вернув на их место прежних рабочих. Одновременно в салол перебросили из сублимации Костю, Женю Каплина, Аркадия и Яшку Макарьева.
Борис без печали расстался с Дерягиным, а начальник цеха проводил его наверняка с радостью. Зато веселый толстый Львов встретил ребят с распростертыми объятиями. Сердечный прием немало удивил их: ведь Львову проще и надежнее было бы иметь дело с опытными рабочими. Дерягин, например, не переставал бубнить об этом. Может быть, новый начальник переоценивал их опыт, их готовность к трудностям? Во всяком случае, Львов не старался приукрасить условия работы. Он сразу и прямо сказал:
– Порадовать вас вряд ли сумею. Тяжелый у меня хлеб, голубки. Одно утешение: после моего салола даже ад покажется вам не страшным.
В салоле, хотя и не обходилось без достаточно отвратного запаха, Бориса и его друзей поджидала своя особая неприятность. Цех был масляный, он насквозь пропитался жирным салольным веществом. Стены, бетонный пол, аппараты, чаны, рабочих, начальника – все покрывал сальный налет. Лица наших героев залоснились и заблестели в первый же день, руки зачесались.
– У некоторых кожа на руках и лице да и в других местах начинает паршиветь, появляются красные пятна и чиряки, – делился опытом Львов. – А у других ничего, кожа только грубеет и становится похожа на крокодилью или на черепаший панцирь.
Сам Львов получил от своего салола экзему. Никого не стесняясь, он постоянно чесал болячки на руках и, по его же выражению, «в других местах». Ребята с изумлением глазели, как их толстый круглый начальник с удовольствием и беспощадностью трет просторную спинищу о какой-нибудь подходящий предмет вроде дверной притолоки.
Наши друзья приметили еще на практике, когда учились, и потом здесь, что химическое производство не многолюдно, в цехе в смену работают три, два человека, иногда один (так и было в метиловом эфире); только в расфасовочных цехах трудится много работниц: отвешивают пылинки, штампуют таблетки, похожие на маленькие пуговички, завертывают порошки в пакетики-фантики, упаковывают миллионы мизерных порций в коробочки, в склянки, в пакеты, в бутыли, в ящики.
В цехе салола в смену выходило два человека. Львов собрал весь юный коллектив из шести человек и безошибочно распределил их по сменам: Ваню в паре с Аркадием, Костю с Яшкой и Бориса с Женей. Борис понял, что этот шутливый дядя с узенькими смеющимися глазами успел к ним присмотреться до их прихода в цех (не пришло же ему в голову спарить Аркадия с Яшкой). Теперь все они, не считая девочек, собрались в одном месте, и салол, как смеялись на заводе, сделался детским цехом (не будем подчеркивать, что чаще салол несправедливо называли просто детским садом).
Новый цех не поразил ребят внешней новизной, они знали: все химические цехи похожи один на другой. Обязательный, этакий гигантский самовар, в котором можно при больших или малых температурах, при высоком давлений или, наоборот, в условиях вакуума сварить что угодно. Шарообразные или яйцеобразные медные или алюминиевые перегонные кубы и кристаллизаторы. Холодильные змеевики, ввинчивающиеся вверх. Огромные волчки – центрифуги. Нутчфильтры и объемистые, иногда размером с купальный бассейн, промывочные чаны. Бегущие по стенам параллели труб для пара, для сжатого воздуха, для вакуума, для холодной и горячей воды.
Молодые наши химики знали и другое: при внешней похожести цех от цеха отличается внутренним содержанием, в каждом цехе происходит новый процесс, новый синтез, свое особое волшебство создания нового вещества. Борис и его товарищи без труда расписывали формулы реакции.
И это еще не все. Можно знать химизм процессов, можно с легкостью расписывать самые сложные формулы органических синтезов, можно постепенно научиться безукоризненно справляться с обязанностями аппаратчика. Но при этом можно не понимать, не чувствовать идеи или души дела. Довольно часто услышишь рассуждение: я рабочий, мое дело маленькое, сделал продукцию – и ладно, пусть ее теперь хоть выбросят, мне безразлично, зарплату я получил. Не потому ли обрадовался Львов молодым неопытным рабочим, что они знают формулы и суть химических процессов и, кроме того, способны понять идею или душу дела? Тогда действительно не жаль стараний и не нужно бояться их неопытности, опыт обязательно придет.
Опыт должен прийти, понятно. А вот насчет способности чувствовать душу дела – что это за штука такая? Завод делает много лекарств, и главная его специальность – салициловые препараты, целебные свойства которых давно известны, утверждены наукой. Ради драгоценных качеств этих препаратов мы и трудимся на вредном производстве, недаром химик Пряхин любит говорить о благородстве и гуманности нашего труда. Мы знаем, что салициловый натр и метиловый эфир помогают людям избавляться от ревматических недугов (мы с Ваней несколько месяцев делали это лекарство!). Аспирин обладает свойством снижать высокие температуры (Марина и Лена делают это лекарство!). Салол незаменим при лечении желудочных заболеваний (мы всей мужской артелью делаем этот салол!). Ради людей, ради избавления людей от страданий мы готовы претерпеть все тяготы нашего труда.
Пока что Борис и Женя поглощены работой в самом ее грубом непосредственном выражении. Вдвоем они закатывают с улицы стокилограммовый жестяной барабан с фенолом, зубилом и молотком распарывают жесть по швам. Обнажается ровный гладкий цилиндр, точь-в-точь большой красивый кусок чистейшего льда. У этого «льда» неприятная особенность: если кусочек попадет на кожу – останется красное пятнышко, превращающееся потом в болячку.
Крайне осторожно, отворачиваясь, Борис в резиновых рукавицах раскалывает фенол на куски, а Женя (тоже в резиновых рукавицах) подбирает куски и кидает в люк автоклава. Для удобства работы аппарат «утоплен» в нижний этаж, ребята ведут загрузку прямо с пола, без стремянки и подмостей.
Борис включает обогрев и оставляет аппарат в покое: фенол должен расплавиться. Тем временем оба парня заносят в цех объемистые ящики с белейшей и пушистой сублимированной салицилкой. Женя совком кидает ее в зев аппарата. Борис пристраивает на полочки над автоклавом две бутыли с бесцветным и прозрачным треххлористым фосфором: из пузатых бутылей жидкость стекает по тоненьким стеклянным трубочкам, снабженным стеклянными же краниками для регулирования хода жидкости. Треххлористый фосфор – катализатор – крайне энергичен и свиреп, поэтому подают его в аппарат помалу, тонюсенькими струечками, почти по капле.
Как он бурно, буйно включается в реакцию, можно понять, побыв у аппарата после загрузки. Все герметически закрыто, нет мельчайшего выхода, самой узенькой щели, но газы треххлористого фосфора и отходящей при реакции соляной кислоты пробиваются в сальниках мешалки, и стоять возле невозможно. Злой газ, злее ос и оводов, кусает лицо, руки и достает тело даже сквозь спецодежду из толстого шинельного сукна.
Работа напряженная и кажется очень опасной, ребята еще не совсем освоились. Несколько раз в день Выкин приходит в цех и озабоченно говорит: «Я за вас в ответе». Да ладно – в ответе. Мы и сами настороже. Вы лучше подумайте, какая здесь нужна вентиляция, чтобы легче было дышать. Сейчас она до того слаба, что и не чувствуешь.
– Выйди на улицу и отдышись на воздухе, – требует Борис от Жени Каплина. Напарник глотнул газа и никак не может откашляться.
Борис провожает взглядом товарища: он худой и кажется хрупким, хотя никогда не жалуется. Мысли Бориса возвращаются к Феде Пряхину, с которым он вчера познакомился. Окончилась смена, и он поджидал у вахты Колю Курдюмова: через день они вместе ходили в клуб завода «Каучук» заниматься тяжелой атлетикой, а проще – часами кидали гири и выжимали штангу. Это занятие вызывало всеобщие насмешки, но Борис не обращал внимания. Он и Колю соблазнил, тот неожиданно для себя увлекся тяжестями и отстал от классической борьбы, которой посвящал время до этого.
Коля что-то не появлялся. Борис с полчаса ежился и подпрыгивал, чтобы согреться. Все уже миновали проходную, даже Пряхин пробежал, – он квартировал рядом в неказистом двухэтажном доме, густо заселенном заводскими людьми. Неожиданно Пряхин вернулся, и Борис сконфузился: главный химик видел, очевидно, его дикие подскоки. Оказывается, Семен Федорович вернулся, чтобы позвать его к себе.
– Да я не замерз, спасибо, – пробормотал юноша.
– Я давно хочу познакомить вас с Федей, своим сыном.
Борис от смущения не сумел объяснить, что ждет товарища и спешит на занятие. Пряхин шагал очень быстро, Борис едва поспевал за ним. Прежде чем отпереть дверь ключом, Семен Федорович тихо и грустно сказал:
– Хочу вас предупредить. Он больной у нас. Костный туберкулез. Поражены оба бедра, правая нога и рука левая. Дикие страдания. Хороший мальчик – и такая судьба. Несколько лет пробыл в больнице. Вот взяли домой. Ему пятнадцать, поменьше, чем вам, но развитой, много читает. Постарайтесь подружиться, он так скучает без товарищей.
Какое виноватое лицо у Пряхина и какой просящий тон!
– Мы будем к нему приходить, Семен Федорович. Если хотите, каждый день.
Реакция в аппарате заканчивается. Теперь вместо смеси фенола, салицилки и треххлористого фосфора в аппарате кружится жидкая масса нового вещества. Через толстое стекло иллюминатора можно увидеть, подсвечивая переносной лампой, сначала бурление и вскипание исходных материалов, потом спокойное кружение вновь родившегося вещества; оно как бы утихомирилось после бури.
Борис и Женя заглянули по очереди в аппарат и принялись настраивать выгрузку с помощью сжатого воздуха. Этой операции ребята побаиваются. Надо остановить мешалку, навинтить длинную, до дна аппарата, выгрузочную трубу и включить давление. Расплавленный салол под нажимом упругого воздуха перебежит в промыватель. Сжатый воздух будет давить с силой двух-трех атмосфер и наряду с полезной работой нагонит в цех тучи хлористоводородного газа – только держись!
– Наденем противогазы! – командует Борис. Дышать в противогазе скверно, очки запотевают, лицо делается мокрое, и все-таки это легче, нежели травить себя газом.
Со вздохом облегчения срываете уродливые резиновые маски: аппарат пуст, зато полон промыватель. Здесь, в новом цехе, чан для промывки уже оборудован «по способу Ларичева». Возле него Борис позволяет себе несколько минут передышки, прежде чем заняться новой загрузкой аппарата. В водовороте горячей воды взвихриваются медвяные струи жидкого салола. Да, отличная вещь твой змеевик, Борис: никаких тебе хлопот и усилий, проверяй лишь изредка лакмусом, ушла или еще не ушла с водой соляная кислота.
Вчерашнее знакомство произвело на Бориса сильное впечатление, он не может не думать о новом друге. Здоровый детина, жонглирующий гирями, познакомился с хилым существом, прикованным к постели. Искривленные туберкулезом кости скрыты повязками и одеялом, видна только худая белая рука и бледное, очень бледное лицо (он ведь не бывает на воздухе). На груди нечто вроде пюпитра: отец устроил, чтобы Феде было удобнее читать и заниматься.
Пряхин в рыжем пальто, мать – рыхлая, бледная женщина с добрым лицом и впалыми глазами, и он, Ларичев, с раскрасневшимся лицом, стоят у постели. Больной с жадным любопытством смотрит на Бориса светлыми выпуклыми отцовскими глазами.
Пряхин кивает жене головой: уйдем, не будем мешать. Женщина с порога бросает вечно виноватый взгляд на сына и так непохожего на него юношу.
– Вы присаживайтесь, пожалуйста, – приглашает Федя детским, тонким и слабым голосом.
Через несколько минут они уже беседуют без всякого смущения, Федя забрасывает Бориса вопросами, все вопросы о самом Борисе.
– Тебе нравится на заводе? Отец говорит: тяжело. Расскажи подробно, что ты делаешь.
Федя слушает, не упуская ни слова.
– А после завода что ты делаешь?
Борис рассказывает: первый раз в этом году ходили с ребятами на каток, скоро начнутся тренировки в хоккей. Когда нет льда, тяжелой атлетикой занимаюсь, ребята смеются, а мне нравится. Мужское дело, настоящее. Поднимешь штангу, и все напряжено в тебе.
Сказал Борис – и смутился. Стыдно: Федя лишен такого удовольствия. Федя не обиделся, ему интересно: какие весом гири, какая штанга, куда он ходит заниматься?
– А в кино часто ходишь? В какое кино? А в театр? Что смотрел последний раз?
Борис говорит:
– «Разлом» и «Человек, который смеется» с Конрадом Вейдтом. И Пат-Паташон.
– А «Броненосец «Потемкин»? Здорово, да? Вот бы посмотреть!
Федя выясняет, любит ли Борис читать, какие книги читает. От завода мало остается времени для чтения. Федя читает много, и он взахлеб рассказывает о прочитанном.
– А стихи любишь? Я люблю Блока и особенно Маяковского. Как страшно, что он застрелился…
Ребята молчат. Потихоньку и грустно Федя читает из «Облака в штанах». Борис удивляется: здорово Федя читает!
– Когда болей нет, жить можно, – говорит Федя. – Зато когда боли… – Его светлые глаза мутнеют, он словно прислушивается, не подступают ли проклятые боли.
– Кем ты хочешь быть? – спрашивает Федя.
– Химиком, – без колебания отвечает Борис. – Я буду учиться без отрыва от производства.
– Я тоже химиком. И еще я люблю математику. Знаешь, я занимаюсь, у меня есть программы. Вот посмотри… Если б не болели мои окаянные кости…
Они рассматривают программы, обсуждают их. Федя, блестя глазами, заговорщически манит к себе:
– Нагнись, что-то скажу тебе.
Борис нагибается, и Федя шепчет прямо в ухо:
– Отец давно работает над противотуберкулезным препаратом. Это замечательный препарат, я по себе знаю. Он сначала не решался, а теперь дает мне. Сам решил лечить. Препарат в клиники нужно передать, но в здравоохранении боятся и тормозят. Ты смотри не проговорись на заводе: отцу может влететь. Он сейчас усиливает дозу, хочет добиться явных результатов.
За один раз они сошлись друзьями, не хочется уходить, но пора. Борис несколько раз принимается прощаться. Наконец уходит, и в ушах у него звенит голосок:
«Как бы я хотел работать с тобой в цехе! Я хотел бы самую тяжелую работу. Это интересно, правда? Ведь жить интересно, правда?»
Работа в цехе продолжается, не останавливаясь ни на минуту. Отмытый от солянки, жидкий салол перечерпывается ковшами в яйцевидный медный кристаллизатор – так зовут аппарат с мешалкой и «рубашкой» для охлаждения. Из бутылей в него заливают спирт-ректификат, в спирту салол быстро растворяется. Сразу же включается охлаждение и запускается мешалка. В иллюминатор можно увидеть, как при сильном охлаждении из спиртовой жидкости, до половины заполнившей аппарат, начинают выскакивать первые кристаллы салола – они неторопливо садятся на движущуюся мешалку, на стенки. В какой-то миг (никогда его не уловишь) жидкость вдруг вся сплошь густеет, и кристаллизатор уже до средины полон желтой кашей. Так достигают окончательной очистки салола: кристаллы, выпавшие из спирта, идеально чисты, все примеси остались в маточном растворе.
Борис отстегивает барашки, соединяющие половинки кристаллизатора, Женя поднимает на блоке верхнюю часть аппарата. Большими черпаками они перегружают, как засахарившийся мед, крупчатую массу салола в медные баки, стоящие рядом на полу.
От салольной каши нестерпимо несет спиртом. Ребята обалдевают от запаха, пьянеют, возникает странная легкость тела, в голове что-то вертится и кружится.
– Я пьяный, – говорит Борис. – Превратишься тут в Дерягина.
– Знаешь, я боюсь брякнуться, – смешно кривясь, Женька обеими руками держится за аппарат.
– Поди глотни кислороду, потом я, – решает Борис.
Женя, шатаясь, отходит к раскрытому окну. Борис продолжает перегружать салольную кашу.
От паров спирта и салола лицо обильно лоснится, юноша сейчас похож на монгольского божка. Салольное масло хлюпает в рукавицах, начинается зуд, чесотка – в паху, под мышками, меж пальцами, во всех складках кожи. Мучительно хочется почесаться, однако руки заняты, да и не почешешься грязными лапами. Борис передергивается всем телом – это немного облегчает. Борис вспоминает, как сказал Федя о самой тяжелой работе. Вот эту работу я бы не хотел для тебя, Федя.
Время бежит, скоро сдавать смену. Что теперь? Теперь надо отжать насухо кристаллы салола от маточного спиртового раствора. Приятели волокут медные баки с медовообразной кашей через весь цех – к центрифуге. Широкий цилиндр стоит на массивной ноге, внутри у него другой дырчатый цилиндр. Женя расправляет в нем чехол из полотна. Борис нагружает внутренний барабан желтой кашей и включает реостат. Вращение обеспечит отжим: кристаллы останутся на полотне, спирт проскочит.
После своего промывателя Борис больше всего любит центрифугу. Она занятно разговаривает на разные голоса. При запуске басисто гудит, трясутся стекла, потом начинает подвывать, потом свистит и наконец смолкает. В цехе остается ровный веселый шум гигантского волчка, чем, в сущности, и является центрифуга.
Продукт отжат. Ты узнаешь об этом по кранику центрифуги: раствор перестает стекать. Не останавливая центрифуги, промой отжатый салол струей чистого спирта. Ну, готово. Останови центрифугу, возьми щепотку салола в пробирку – его жесткие кристаллики чуть желтоваты – и проверь реактивом: не осталось ли в продукте мельчайших примесей салицилки.
Твой напарник может приступать к выгрузке салола из центрифуги на сушильные полочки. На этом цикл получения продукта завершается. И сразу же начинается новый.
Удивительное свойство человеческой памяти. Ты говоришь «цех салола» – и возникает острое, необычайно острое ощущение: твое тело опаршивело, сделалось масленым, зачесалось.
Ничего нельзя было с собой поделать. Ты мылся в душе на заводе, мылся дома на кухне под краном или в тазу, шел в Сандуновские бани (благо они рядом с Трубной), ожесточенно тер себя и скоблил, шпарил горячей водой, и отец добросовестно хлестал веником – тело твое не отмывалось.
Ты и твои товарищи не жаловались. С первого дня работы на заводе сам собой установился неписаный закон: не скулить, быть бодрым, выказывать, будто море тебе по колено. Яшка или Аркадий позволяли себе иногда поплакаться – их сурово обрывали, высмеивали.
Вы с Женей сдали смену. Костя и Аркадий приняли. Ты пошутил:
– Пойду скоблить свое шелудивое тело.
– Ты посмотри, Борис, ты только посмотри на мои руки! – закричал Аркадий. – Когда я касаюсь клавишей, мне кажется, я трогаю их собачьими когтями. Я не чувствую пальцев, они жесткие и шершавые.
– А я боюсь экземы, – тихо сказал Костя. – Прицепится на всю жизнь, и будешь таскать на себе болячки, будешь чесаться, как наш толстый начальник.
Вас будто прорвало. Женя Каплин обычно молчал, никогда не принимая участия в вашей беготне, в играх, работал терпеливо и безропотно, и он заговорил в эту минуту общей откровенности.
– Ребята, – сказал Женя, и голос у него срывался от волнения. – Послушайте стихи. Называются «Баллада о салольном масле». Я ночью проснулся и не мог заснуть, все думал и думал о всех нас. Послушайте…
Женя прочел балладу. Она произвела на вас сильное впечатление, хотя в истории литературы справедливо не оставила следа.
Припомним смысл Жениной баллады (теперь трудно вспомнить текст дословно). Ты, мол, навеки просалолился, и в твоей жизни не будет уже иного. Скоро ты станешь самодовольным и остылым, как все люди на заводе. Салол – страшный символ успокоенности, символ утраты нашей свежести, утраты самых высоких стремлений.
Женя сравнивал жизнь с цехом салола и труд – с непрерывным вычерпыванием салольной каши из бездонных вместилищ. От горького и преувеличенного сравнения веяло отчаянием, безнадежностью. Ты, мол, готовился к прекрасным и большим делам, а тут навалилось нечто будничное и серое без конца, без края. Неужели стоит жить, неужели можно жить ради этого?
Вы не обсуждали Женину балладу, стояли молчаливые, мрачные, подавленные.
– Знаешь, Борис, я больше не верю в свой театр, – прошептал Костя. – Я вам не говорил… ведь я поступал в театральное училище и провалился. Теперь не верю… Не верю.
– Ты думаешь, я верю в свою музыку? – повторил за ним Аркадий. – Кому они нужны – музыка, театр?
– Весной, когда застрелился Маяковский, мы поражались – помните? – как это можно так с собой сделать. Вот теперь я понимаю. Я не знаю, могу ли я, но знаю, что такое возможно.
Женя шептал свои страшные слова, не поднимая головы, будто она и не поднималась. Всех ребят как пригнуло к земле. Они молчали и не могли разойтись.
Мелькнувший у входа Львов весело крикнул:
– Голубчики, вам известно, что конец смены? Туфлину и Фиалковскому – работа, Ларичеву и Каплину – гульба. До свиданья!
Хорошо, что напомнил. Костя, криво ухмыляясь, пошел к аппарату, Аркадий – за ним. Ты вспомнил: Лена ждет за проходной.
Она сразу увидела: ты не в себе – молчаливый, ожесточенный, взволнованный чем-то. Она не приставала с расспросами, не навязывала своего внимания, шла рядом в бобриковом простеньком и симпатичном пальто, чему-то улыбалась, пела потихоньку.
Ты рассказал Лене про балладу. В самом деле, что нас ждет впереди? Неужели всю жизнь будет один этот завод, и больше ничего? А нам твердили, долбили, долдонили: «Перед вами все открыто, все, что хотите». Что же перед нами открыто? Феде Пряхину хочется самой трудной, самой тяжелой работы. Знал бы он, бедняга, какая бывает работа!
У вас с Леной во всем совпадали мнения. Ты и сейчас был уверен в ее сочувствии. Но она не поддалась твоему настроению, хотя и у нее был позади нелегкий рабочий день. Она возмутилась: Женькина баллада подлая. Женька – паршивец, надо устроить баню этому тихоне.
Что же, Борис? Один стишок, один скверный стишоныш перевернул в тебе все с ног на голову? Ты уж не трогай Федю Пряхина. Вспомни лучше, с каким чувством ты шел на завод. Да, завод – наша опора, с ним связана вся программа жизни. Да, все открыто перед нами. Только все от нас же и зависит, от нас самих. И музыка Аркашки, и театр Кости, и даже стихи поганца Женьки – все зависит от нас самих, от веры в завод, в пятилетку, в нашу жизнь.
Задыхаясь от негодования, с удивительным жаром, и сама пылая, не щадя в выражениях своего лучшего друга, говорила Лена. Возможно, она говорила проще и грубее, однако важен смысл, а за смысл ручаюсь.
– Что с вами, ребята? – говорила Лена. – Трудно? Трудно и тяжело на заводе, очень тяжело? Работают же другие, Дрожжин и Дронов, Коля Курдюмов, Антон Васильев в аспирине. И мы привыкнем. Мы уже привыкаем. Или мы не комсомольцы? Неужели вы испугались, раскисли и все вам уже не так, не по нутру, захотелось немыслимого и несбыточного, жар-птицы с красивым хвостом, чего-то такого, что и назвать не можете? Эх вы, мужчины, – сильные, могучие мужчины-гиревики!
А главное – ты, Борис. Я ведь иду за тобой. На заводе тебя уже узнали, уважают, ставят в пример. Зря уважают, ставят в пример? Как же так? Что с тобой? Смотри, я ничего не боюсь и ничего не жалею. Может быть, ты решил – мне легче? Взгляни на мои руки… А запах?.. Я недавно в цехе и уже насквозь пропахла уксусной кислотой. Я как селедка в уксусе. Тебе не пришло в голову, что мне, возможно, труднее, чем тебе?..
Что, Борис, стыдно? Лена, милая Лена, все в ней прямо и ясно. Ей нисколько не легче. Она молчит, не жалуется. В ее работе свои неприятности, свои вредности. Посмотри на ее руки: давно ли розовые, шелковые, они загрубели, стали шершавыми, ногти обломались, на ладошках выросли твердые наросты.
Ты останавливаешься, берешь ее руки и целуешь. Лена, милая Лена, твои руки прекрасны.
– Борис, неудобно, прохожие оглядываются, – шепчет Лена и сияет, улыбается лучезарно.
– Пусть смотрят… Руки твои прекрасны. Ты удивительная, Лена! Как мне благодарить, что у меня такой товарищ на всю жизнь?
Ты и сам смущен, тебе еще не удавалось сказать Лене такие хорошие и смелые слова.
