Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

«Вот и недостатки, – горько усмехнулась про себя Феня, вспомнив свои вчерашние раздумья. – На десятый день нашей совместной жизни они взялись неизвестно откуда и в изрядном количестве».

Поймав себя на этих размышлениях, Феня испугалась: «Неужели разочарование? Нет, нет! Я отношусь к нему несправедливо, я смотрю на него как на идеального человека, а он просто живой человек. Он прав, надо быть терпимее».

Рассудив так, Феня продолжала, однако, неотступно за ним наблюдать – теперь она уже не могла иначе. А он все говорил и говорил, и впервые она не удивилась тому, как много он видел и сколько литературных текстов помнит наизусть.

Увидев стоявшую на полу бутылку пива, Дмитрий Афанасьевич между делом открыл ее и, запрокинув голову, жадно присосался губами к горлышку. По его могучей, будто ствол дерева, шее что-то бегало вверх и вниз – и впервые эта шея показалась девушке некрасивой, даже страшной.

Фенин напряженный взгляд рассмешил Грезина.

– Тебя удивляет, как я расправляюсь с пивом? Представляю твой вчерашний испуг!

Он кинулся к ней, поднял на руки и, хохоча, закружился с ней по комнате.

– Забудь вчерашнее, – просил он. – А коли считаешь это все крупным недостатком – не суди слишком строго человека, коему ничто человеческое не чуждо. Ну, забыла? Если не забыла, буду кружить еще.

– Забыла, – ответила Феня, освобождаясь от его объятий. – Хотела бы узнать у тебя две вещи. Можно?

– Хоть три! – весело согласился он. – Начинай допрос, девочка.

Феня спросила относительно упомянутой накануне газели, которая страдает в одиночестве. Грезин еще больше развеселился и объяснил: он никого до сих пор не любил так, как Феню, но ведь ему за тридцать, естественно, у него были раньше встречи.

Грезин умолк, выждал минуту, пожал плечами и продолжал: он старше ее, больше знает жизнь и, поскольку так получилось, ей придется именно от него узнать некоторые прописные истины.

– Не знаю, хорошо ли это с недосягаемой высоты морали, – сказал Грезин, – зато факт: богато одаренная творческая личность, как правило, просто-напросто не может ограничиться одной женщиной. Видно, здесь дело в самой природе людей подобного рода. Ты подумай, например, вот о чем: может ли писатель или артист, сам не изведавший много любви, что-нибудь путное рассказать о ней людям?

Дмитрию Афанасьевичу пришлось прекратить рассуждения о природе творческих личностей: лицо Фени сделалось белым, словно меловая стенка.

Он вспомнил: у нее остался невыясненным еще один вопрос. Он догадался: Феня хочет знать о его предполагаемой поездке в Гагру и в Москву.

– Так у нас было дивно и красиво! – сказал Грезин с огорчением. – Ты все испортила банальной семейной сценой. Упреки, подозрения. К чему они?..

Он поднялся и, большой, красивый, принялся ходить по тесной комнатке. Половицы под его ногами жалобно повизгивали. Феня многое хотела сказать ему и снова обнаружила, что говорить ей неимоверно трудно, она как-то терялась перед ним. С огромным усилием Феня заставила себя все-таки сказать несколько слов.

– Я не хочу в наших отношениях ничего неясного. Ничего замутненного. Для меня важно было узнать, что ты свободен. Ты свободен, и я спокойна: наши отношения всегда могут решить двое – ты да я, больше никого они не касаются. – Она помолчала и, предупреждая его желание заговорить, воскликнула: – Клянусь, что я никогда не обману тебя, не покривлю душой! Но поклянись и ты, что не обманываешь меня, что не ради забавы сюда приехал.

– Феня, дорогая моя, пойми, – торопливо заговорил он. – У нас нет ничего неясного, ты взбудоражила себя невесть чем. Клянусь тебе, в моих мыслях нет и тени обмана или чего-нибудь неблаговидного.

Грезин рассказал: да, он еще задолго до ее письма решил провести отпуск в Гагре. Разве отдых на Черноморском побережье преступление? Да, он хотел поехать в Москву. Его туда приглашают. Разве плохо, что он чувствует в себе большие силы и хочет испытать себя в масштабе всесоюзного радио? К сожалению, в мире искусства тоже действует закон: сам о себе не похлопочешь, никто для тебя это не сделает. Кстати, он хлопочет теперь не только о себе – в мечтах о Москве он видит себя вместе с ней, с Феней. Он не представляет дальнейшей жизни без нее.

– Ну, удовлетворена объяснением? – спросил Дмитрий Афанасьевич.

– Вполне, – ответила она.

Ответить хотелось как-то иначе, однако у нее не нашлось слов, да и просто она робела перед его прямым, проникающим прямо в душу, как ей казалось, взглядом.

Феня молча посидела, поднялась и, не вымолвив ни слова, направилась к выходу.

– Куда ты? Ну, куда? – крикнул Грезин. – Чуть что, ты уходишь.

– Ухожу на объект, – сказала девушка. – У меня работа. Мне пора.

– Это другое дело. Но ты не поцеловала меня. Вернись и поцелуй, иначе я рассержусь.

Она не ответила улыбкой на его слова, сказанные тоном капризного, избалованного ребенка, вернулась и поцеловала.

– Вот и ладненько, – одобрил Грезин.

Он даже не заметил, что поцелуй ее был совсем иной, чем прежде.

– В середине дня я наведаюсь на мост, – пообещал он вдогонку. – Мы тогда окончательно решим: ехать мне в Москву и в Гагру или не ехать. Будет, разумеется, как ты пожелаешь и, таким образом, в нашем нарождающемся семействе сразу же установится матриархат, диктатура женщины.

Феня не отозвалась на эту шутку. Его шутки сейчас были неприятны ей, они как бы уводили ее в сторону от желания выяснить все в их отношениях.

«Я хочу установить в нашей нарождающейся семье диктатуру ясности, прямоты и честности, – мысленно отвечала Феня Грезину уже по дороге к постройке, видневшейся среди деревьев. Она усмехнулась: – Нарождающаяся семья! Нарождается ли у нас семья?»

Феня вспомнила улыбку Дмитрия Афанасьевича, его глаза, его слова о том, что семейное счастье – это не просто совместные завтраки, обеды и ужины плюс кровати рядом. Оно такое нежное и зыбкое, семейное счастье, его надо лелеять и беречь. И его надо строить, как строят прекрасный дом – по кирпичику, с великой старательностью и с неисчерпаемым терпением.

«Он прав, – думала Феня. – Когда хотят счастья в семье, то подавляют в себе недостатки и плохой характер, не дают воли дурному настроению, всегда думают прежде всего не о себе». И она должна подавить в себе скверное и тяжкое настроение, недоверчивость, должна в первую очередь подумать о нем. Ну да, у него есть недостатки, они происходят от избытка сил, от жизнелюбия. Он их не скрывает, он даже не очень-то считает их недостатками. Зато в нем много прекрасного. И, может быть, правда, что люди искусства – особенные существа, которых нельзя мерить обычной меркой?

«Когда он придет, – решила Феня, – я освобожу его от неприятного разговора и скажу: матриархат и диктатура отменяются, поезжай в Гагру и отдыхай. Побывай в Москве, раз это нужно для твоего будущего».

Ей сразу стало легко, и она с радостью отдалась работе. На третьем мостовом устое кладка бетона шла к концу, и бетонщики во главе с бригадиром Денисовым уже занимались своим делом. Денисов – будто из меди сделанный человек, такой был весь литой и загорелый – приветливо улыбнулся Фене и подошел.

– Товарищ прораб, кладку добьем сегодня во что бы то ни стало. В награду просим устроить концерт, Дмитрия Афанасьевича. Пусть почитает про любовь. Очень красиво у него получается!

Ей были приятны эти слова, она подумала: «Здесь все его полюбили. Я слишком строга к нему».

– Хорошо, давайте первоклассный бетон, а я обеспечу первоклассный концерт, – улыбаясь, сказала она.

Феня наблюдала за работой укладчиков бетона и все посматривала на часы. Сейчас Дмитрий репетирует, как всегда, глядя на себя в зеркало. Закончит репетицию, придет сюда, и она в ту же минуту предупредит разговор о поездке.

Но разговор не состоялся, и совсем не потому, что Феня избавила от него Дмитрия Афанасьевича.

Феню окликнули с берега, она торопливо спустилась по мосткам в надежде увидеть Грезина. Но ее ожидала тетя Паша. Ни слова не говоря, женщина протянула Фене открытку. Не сразу разобрала, что открытка адресована Грезину. Что-то дрогнуло у Фени в груди и заныло, пальцы задрожали. Она вынуждена была сжать их в кулаки.

Тетя Паша взглянула на Феню и пошла, однако, отойдя на несколько шагов, вернулась.

– На почте не могли понять, кому открытка, и прочли. Обманул он тебя, голубка ты моя чистая, доверчивая.

Женщина, прижав к глазам уголок косынки, быстро пошла прочь.

Феня продолжала работать, будто ничего не случилось. Отобрала бетонную массу для контрольных кубиков, понаблюдала за действием новых, лишь вчера полученных вибраторов для уплотнения бетона, проверила вместе с Денисовым, сколько уже удалось уложить кубов и сколько осталось до отметки. Она ходила, как всегда, спокойная, внимательная и приветливая, и окружающим было невдомек, какая боль раздирала ее сердце.

Феня вдруг вспомнила: Грезин намеревался прийти на мост.

– Я иду звонить в управление, – сказала она и торопливо направилась домой.

«Говорят, нет людей без недостатков, поэтому надо их прощать, – думала девушка. – А что такое обман? Черный обман – это что, недостаток, с которым можно мириться?»

Вынула открытку и пробежала глазами:

«Ты поехал в Гагру, как же очутился в Ольдое? Когда, наконец, перестанешь обманывать меня, грязная ты личность? Чувствую, наступает конец моему терпению. Даже из-за сына не хочу больше терпеть твоего легкомыслия и низких поступков»…

«Грязная личность, низкие поступки», – повторила про себя Феня, морщась от душевной боли.

Грезин по ее виду сразу понял: что-то случилось. Даже и не спрашивал – стоял, смотрел на нее и ждал.

Феня отдала ему открытку и сказала:

– Одно прошу: не лгать.

Он даже не читал открытку, только глянул на нее и засуетился:

– Феничка, не обращай внимания. Это мое несчастье, мой крест, я не считаю Катерину женой. Уверяю тебя, она не будет помехой для нас, для нашего счастья. Остановись, Феня! – крикнул он, видя, что она уходит.

Девушка обернулась на пороге и спросила с горечью:

– Разве так можно: быть в искусстве хорошим, красивым и чистым, а в жизни – грязным и низким? Какое вы право имеете рассказывать людям о любви?

– Феня! – воскликнул Грезин. – Не сжигай за собой корабли. Я тоже человек с достоинством и самолюбием, и у меня может не хватить терпения. Сама потом будешь жалеть.

– «Тоже человек»! – усмехнулась Феня. – Жалеть я буду. Сама себя. Но вы обо мне так «трогательно» не беспокойтесь: я найду силы, чтобы справиться с разочарованием.

Феня ушла. Грезин прождал ее до вечера. Потом до полуночи. «Она влюблена до безумия и никуда не денется, пусть немного поуспокоится», – решил он и лег спать.

Девушка не появилась и утром. Он отправился искать ее по участку. В конторе ему сказали: Калинина уехала в управление на совещание и неизвестно, когда вернется. Он обратился к пробегавшей мимо нормировщице – подруге Фени. Обычно кокетливая и бойкая на язык девушка была не в духе и разговаривала неохотно. Она пожала плечами на вопрос: «Где Феня?» – и убежала. Дмитрий Афанасьевич стер свою обаятельную улыбку и развел руками, он не знал, что ему делать.

Настроение Грезина вконец испортилось.

– Как все глупо, – бормотал он, озирая заскучавшими глазами прекрасный пейзаж, недавно вызывавший его громкие восторги. Поездка в Ольдой и все последовавшие здесь приятные события как-то потускнели в его глазах. Он не любил препятствий и затруднений, предпочитал обходить их стороной.

«Милая бетонная принцесса, – с досадой и насмешкой обратился он в мыслях к Фене, вспомнив ее горький вопрос о жизни и искусстве. – Если б жизнь хоть наполовину была столь чистой и красивой, как искусство! Коли вам угодно, моя драгоценная, творческие люди, вроде меня, отдают все лучшее искусству и тем делают жизнь приятнее, а в них самих остается для жизни… извините, то, что остается. Больно уж вы многого захотели, неразумная деточка!»

– Ах, философия, всякие враки! – с раздражением сказал он вслух и даже сплюнул. – В этом вигваме даже пожрать нечего, голодный как волк. Одним словом, пора отдавать концы.

Приняв такое решение, Грезин сидел и прикидывал, куда ему ехать – на восток или на запад? Вечером скорый поезд помчал его на запад, то есть к Москве, к Гагре, к Черному морю.

7

Ровно через месяц Дмитрий Афанасьевич ехал скорым поездом с запада на восток. Пребывание в Гагре пошло ему на пользу: он покрылся ровным и густым коричневым загаром и еще больше поздоровел. Новая шелковая пижама – коричневая с белой и серой полосами – очень шла ему. Во всяком случае, так сказала спутница по вагону – молодая интересная женщина с горячими и ласковыми черными глазами, тоже возвращавшаяся с Черноморского побережья и тоже сильно загоревшая.

Грезин стоял у окна, когда проезжали станцию Ольдой, и только усмехнулся на слова проводницы:

– Остановка одна минута, пассажирам на прогулку лучше не высовываться!

И он считает: лучше ему здесь не высовываться! Конечно, если бы Феня пожелала… Еще из Гагры он ей написал трогательное письмо:

«Ах, как мне грустно, Феня. Звезда моя, сиянье, ты не хочешь больше мне светить! Все померкло вокруг, ничто не влечет, не манит. И Москва потеряла для меня всякий интерес, я даже не хочу добиваться того, о чем мечтал. Если б ты захотела, я заехал бы на обратном пути, и мы помирились бы, чтобы никогда больше не ссориться. Напиши, дорогая, что ты не очень сердишься, хочешь меня видеть…»

Она не захотела его видеть, не ответила, и вот он промчался мимо. Мерный стук колес всегда располагает либо к дремоте, либо к размышлениям. За долгий путь Дмитрий Афанасьевич досыта выспался и в данный момент склонен был поразмышлять. Станция Ольдой вызвала в нем воспоминания; вздыхая, он думал о том, что все хорошее в жизни, к сожалению, проходит слишком быстро, с такой стремительностью, с какой промелькнула перед глазами памятная ему станция, стиснутая со всех сторон высоченными сопками. Выходит, на этой станции его жизнь остановилась всего на одну минуту!

Слегка покачиваясь могучим телом, Дмитрий Афанасьевич продолжал бы и дальше перебирать в памяти последние события (когда возвращаешься домой, это почти всегда происходит).

Он вспомнил бы о разговоре в Москве, где его притязания на общесоюзный масштаб работы были встречены не очень радушно. «На Дальнем Востоке, вы сами говорите, вас любят и носят на руках, – сказали ему. – А здесь, в Москве, и без вас хватает мастеров чтения, мы даже готовы, в случае нужды, помочь в этом отношении Дальнему Востоку».

Вспомнил бы Грезин и о том, как с горя – исключительно с горя, с тоски по Фене и чтобы слегка рассеяться! – завел он в Гагре роман с ленинградской актрисой, легкий и веселый роман, закончившийся точно в срок окончания их путевок, причем без слез, без всяких обязательств и даже без традиционных обещаний часто писать.

Поскольку путешествие Дмитрия Афанасьевича приближалось к концу, его размышления из области прошлого перекинулись в ближайшее будущее, и он, возможно, попытался бы вообразить предстоящее объяснение с женой и с беспокойством снова подумал бы о Фене: пришло или не пришло ей в голову написать о нем, о Грезине, кому-нибудь из своих покровителей, скажем, Голощапову? Она гордая, самолюбивая девочка, вряд ли сделает это, а если сделает – могут быть неприятности. Отпускное настроение Дмитрия Афанасьевича в этом месте могло бы скиснуть и омрачиться, но, к счастью, его заблаговременно подозвала к себе симпатичная попутчица в ярчайшем халатике. Она заботливо спросила, почему он такой задумчивый и невеселый.

Молодую особу уже не первый день пытались занять два попутчика, не замечавшие, что ее внимание безраздельно принадлежит Дмитрию Афанасьевичу. Один, офицер, был хорош собой, начитан, умел поддержать беседу, и Грезин, кокетничая с попутчицей, все расхваливал его и называл умницей. Другой, штатский, массивно-толстый, с глазами, полузакрытыми припухшими веками, даже не замечал, как Грезин, развлекая единственную даму их вагона, издевался над ним.

– Мы тут пытаемся выяснить: а что такое любовь? – сказала попутчица Грезину, подошедшему к ним поближе. – Помогите нам, пожалуйста.

Дмитрий Афанасьевич поглядел в чуть прикрытые длинными ресницами блестящие глаза женщины и хотел, в качестве ответа, блеснуть чтением «Гранатового браслета», благо свободного времени до ближайшей остановки оставалось пропасть, однако его предупредил толстяк.

– Если говорить чистую правду, а мы здесь все люди взрослые, – солидно, с весом сказал он, – то никакой любви не бывает. Мужчины придумали эту штуку, чтобы легче было ухаживать за женщинами. Погодите, погодите, я не кончил, – возразил он Грезину, хотевшему его перебить. – Обольстить женщину – в этом ведь все дело. И я по себе заметил: как только я добьюсь своего, женщина в моих глазах немедленно теряет всякую привлекательность. А про любовь я ей говорю красивые слова, пока ухаживаю, – засмеялся он.

Попутчица вздрогнула, как от удара, и сразу ушла. Грезин поморщился и пробормотал: «Ну, зачем вы так обнаженно, милейший?», а капитан с минуту пристально разглядывал своего соседа, затем отчеканил:

– Не хочется устраивать скандал и пачкать руки, а надо бы. Вы всех нас облили грязью и, как видно, не понимаете этого, Идите-ка лучше на свое место, мы наедине поговорим с вами о любви.

Растерянно поморгав припухшими веками, пассажир пожал круглыми плечами и, почему-то послушавшись, пошел в свое купе.

– Вы меня опередили, – взволнованно сказал Дмитрий Афанасьевич. – Разрешите по-мужски пожать вашу руку за энергичную отповедь пошляку.

8

Два или три дня по возвращении домой Грезин юмористически рассказывал сослуживцам и знакомым о поездке на Кавказ и в Москву, они же, в свою очередь, завидовали его загару и цветущему виду. Затем жизнь Дмитрия Афанасьевича вошла в нормальную колею. Чередуясь с Погорельцевой, он читал в микрофон приготовленные сотрудниками и внештатными авторами разнообразные тексты, тут же в студии репетировал новую программу чтения стихов и, в видах на особо актуальный после отпуска заработок, принимал участие в каждом литературном вечере, читал с листка то стихи, то прозу местных писателей, которых не любил и не уважал, но снисходительно «исполнял».

Никто не напоминал ему о странной поездке в Ольдой, никто ни разу не назвал имени обиженного им человека, и Грезин, не без теплоты подумав о великодушии Фени, окончательно отбросил свое беспокойство – романтическая ольдойская история с ее неприятным финалом явно осталась незамеченной. Вопреки ожиданиям, и дома его встретили довольно мирно. Правда, здесь помогли обстоятельства: в день его приезда жена уезжала в срочную командировку. Она сухо ответила на приветствие, уклонилась от поцелуя и только пообещала: «Разговаривать будем, когда вернусь, сейчас некогда, пора к поезду». Дмитрий Афанасьевич, приготовившийся к более бурной встрече, был рад отъезду жены, поскольку все улаживалось без упреков, без размолвки, словом, без скандала. Многозначительное предупреждение о предстоящем разговоре Грезин пропустил мимо ушей, отлично зная, что объяснение через неделю утратит свою остроту. Одним словом, Грезин нашел, когда присмотрелся, что в его жизни никаких перемен не произошло.

Кое-что могло бы насторожить человека более нервного, чем Дмитрий Афанасьевич, например, поведение диктора-женщины, его напарницы. Она совсем перестала здороваться и как-то странно смотрела на него. На какой-то его вопрос она не ответила и он мог поклясться, будто Погорельцева пробормотала: «И земля носит такого человека!» Однако Дмитрий Афанасьевич слишком был поглощен собой и слишком привык не замечать эту пожилую, ничем не интересную для него женщину.

Не таким характером наделила природа Грезина, чтобы он по какому-нибудь неясному или некрупному поводу мог сильно и надолго расстроиться. Поэтому он не очень сильно огорчился, когда председатель радиокомитета на время исключил из программы передач чтение «Гранатового браслета» и «Аси», сославшись на письма некоторых радиослушателей, удивлявшихся, почему так часто, в ущерб концертным передачам, выступает с чтением одних и тех же вещей Д. А. Грезин.

– Пишут какие-нибудь ханжи, – предположил слегка уязвленный Дмитрий Афанасьевич. – Стоит ли на них обращать внимание?

– Стоит. Мнение радиослушателей для нас закон, – твердо высказал председатель излюбленную формулу, обратившуюся на этот раз против Грезина.

– И черт с ним! – с досадой отозвался Дмитрий Афанасьевич. – Не желают чтений о любви, буду читать им свежие передовицы краевой газеты и произведения местных авторов на производственные темы.

В тот же день он компенсировал ущерб, нанесенный его самолюбию, договорившись в филармонии о нескольких больших творческих вечерах – про них горожане вскоре узнали из расклеенных кое-где афиш.

Первый вечер для студентов прошел с успехом, Грезина вызывали на «бис» и забросали записками. У него были заготовлены лихие ответы на любые вопросы, и он легко ответил на все записки, кроме двух. В них спрашивали его точку зрения: имеет ли право семейный человек в нашем обществе флиртовать и любить «на стороне»?

Обойденные молчанием записки Грезин порвал и забыл про них, а приятное впечатление от шумного вечера осталось. Чуть покоробило его то, что газеты не дали отчета. Дмитрий Афанасьевич готовился повторить вечер в заводском районе города – для рабочих.

Этот вечер по непонятным для Грезина причинам не состоялся. На миг Грезин смутился, но благоволивший к нему заместитель директора филармонии Данила Ефремович посоветовал переждать:

– Скоро мы удачненько проведем ваш вечер – и не один, надеюсь, – только в другом районе.

Человек не столь самоуверенный стал бы непременно допытываться: почему, собственно, необходимо переждать, почему надо переносить вечер в другой район, о каких тучках и молниях говорит этот румяный и хитрый человек – бывший актер и активный участник совместных веселых вечеринок? Грезин не допытывался. Советуете переждать? Хорошо, переждем. Выступить в другом районе? Согласен, не все ли равно, где выступать.

Однако о творческих вечерах пришлось на время забыть – в жизни Дмитрия Афанасьевича произошли одно за другим события, которые ему не пришло в голову по легкомыслию связать в единую цепь.

Первым звеном в этой цепи оказалась неприятная встреча с незнакомым человеком на улице. Мужчина средних лет, коренастый и меднолицый от загара, образующегося не на курорте, а на работе под солнцем, окликнул Грезина, когда он шел на работу. После завтрака и двух бутылок пива у Дмитрия Афанасьевича было отличное настроение. Не обращая внимания на прохожих, он потихоньку напевал что-то веселое себе под нос.

– Вы меня не знаете, да это и не существенно. – сказал незнакомец. – Хотя могу и назваться: фамилия Денисов, профессия – бетонщик. – Рекомендуясь, Денисов даже не подумал подать руку, и предупредительно протянутая рука Грезина повисла в воздухе. – Нам приходилось встречаться в Ольдое, хотя вы, конечно, меня не заметили. Вместе с другими строителями, я, как дурак, слушал вас и хлопал в ладоши. Да вы не оглядывайтесь, мордобитие вам не грозит, я только скажу несколько накипевших слов.

«Я не хочу слушать вас!» – хотел крикнуть Грезин и уйти. Но не смог. Так бывает во сне: язык не пошевелился, а ноги стали ватными и приросли к земле.

– Вы такой человек, что, очевидно, мои слова не дойдут до вашего чугунного сердца, – продолжал Денисов. – Хотите знать, что вы сделали с Феней? Самый веселый человек в Ольдое, она разучилась смеяться. Гордая она, а ходит с опущенной головой, не смеет поднять глаз. Мы не можем узнать ее, она постарела на десять лет.

– Вы не знаете, что у нас произошло! – воскликнул Дмитрий Афанасьевич. – Я охотно объясню. Выслушайте вторую сторону!

– Молчите вы, проклятая вторая сторона! – вспылил Денисов. – Слушать вас теперь никто не желает. В Ольдое во всех домах и палатках выключают радио, когда вы начинаете свою красивую болтовню. Черт бы вас побрал с этой вашей поддельной красотой! Дураки мы, развесили ослиные уши!..

Денисов в волнении поперхнулся, у него перехватило дыхание. Он махнул рукой и ушел, оставив Грезина в полнейшем смятении. Придя в себя, Грезин оглянулся, вытер выступивший на лбу пот. Его обуял страх, теперь он боялся, что его и на работе ждут неприятности.

9

Неприятность поджидала его, только не на работе, а дома, то есть там, где он совсем ее не ждал. Возвращаясь ночью домой, он и не думал, что через полчаса ему придется искать ночлег.

– Можешь не раздеваться, Грезин, – такими словами встретила его жена, только что вернувшаяся из командировки. – Терпение мое лопнуло, ты уходи. Дом этот мой и Феденькин. А ты ищи себе другой.

– Что с тобой, Катерина? Ты взбесилась? Или опять какая-нибудь глупая сплетня?

Грезин снял пальто, шляпу, присел и пытался свести разговор к шутке.

– Я была в Ольдое! – отрезала Катерина. – Специально туда ездила, поэтому соврать тебе не удастся. Бери пальто, шляпу – и убирайся. Остальное барахло получишь потом.

По сути дела, она просто выгоняла его из дому, как паршивую собаку. Здоровенный, он сейчас казался слабым и безвольным. После упоминания об Ольдое сказать было нечего. Только и пробормотал в оправдание:

– Девчонка нажаловалась – ты и поверила. Сама бросилась на шею, а теперь скулит и жалуется!

– Не смей о ней говорить, не смей! – закричала Катерина вне себя. – Она такой души человек, что жаловаться никому не станет. Только и сказала: «Я во всем сама виновата. Доверилась. Не знала, что может быть такой обман». Люди-то сами все понимают. Вот ты не понимаешь, что плюнул всем в лицо. Э, да что с тобой толковать. Уходи!

– Смотри, Катерина, пожалеешь, – не очень уверенно пригрозил Грезин, смущенный бурной отповедью жены. – Будешь просить, умолять – не вернусь. Не больно бы ты хорохорилась, голубушка, – с быстро вскипавшей злостью сказал Дмитрий Афанасьевич. – Я-то ведь не пропаду. А вот ты, миленькая, будешь без мужа век вековать. – Он зло ухмыльнулся: – Не такая уж ты красавица, и годики твои не те, чтобы кто-нибудь теперь к тебе вдруг посватался.

– Все сказал? – спокойно спросила Катерина, хотя лицо ее потемнело от гнева и глаза засверкали. – Глупая я, глупая, давно бы мне выгнать тебя, паршивца! – вырвалось у нее напоследок.

И она захлопнула за ним дверь с такой силой, что весь дом содрогнулся.

Оставшись одна, Катерина, как бы надломленная этим последним усилием, медленно опустилась на пол и тяжко зарыдала. Не раскаяние в своем поступке и не любовь к человеку, который ушел и больше не вернется, не боязнь напророченного одиночества – не это вызвало ее слезы. У нее не осталось доброго чувства к Грезину, будущего она не боялась. Катерина рыдала в горчайшей обиде на себя, на свою бабью слабохарактерность и бессмысленное долготерпение.

Почти десять лет она была ему верной подругой, а был ли он верным другом хоть один день? Обманывая себя уверениями, что людей без недостатков не бывает, Катерина не хотела замечать его пороков даже и тогда, когда кто-нибудь из близких деликатно пытался раскрыть ей глаза на истинный характер того или иного, не сохранившегося в тайне, поступка Грезина. Теперь-то слишком хорошо видно, как слепо она ему верила, принимая словообильные объяснения за истину или, во всяком случае, за искреннее раскаяние! Непростительно много времени потратила на то, чтобы окончательно извериться в нем и увидеть, наконец, Грезина таким, какой он есть, а не таким, каким он умел казаться!

…Очутившись за дверью дома, который он привык считать своим, Грезин не услышал рыданий жены. Он постоял, постоял в темноте и побрел куда глаза глядят. Обескураженный неожиданной решительностью Катерины, Дмитрий Афанасьевич в первую минуту был все же уверен: одумается и позовет. Уверенность эта исчезла, едва он вспомнил гневное спокойствие прогнавшей его женщины – нет, она не одумается, этот разрыв не связать теперь никаким узлом.

Поняв непоправимость случившегося, другой на место Грезина стал бы страдать и мучиться, стал бы сожалеть и, быть может, раскаиваться. Грезин испытал лишь раздражение (остался на ночь без крова) и беспокойство (не грозит ли ему еще чем-нибудь разрыв с женой?). О самой Катерине Дмитрий Афанасьевич и не подумал, он не задал себе вопроса – каково ей сейчас и как она будет жить одна. Грезина будущее Катерины не интересовало, равно и настоящее. А ему, ради собственной пользы, задуматься бы о ней, о прожитом вместе десятилетии. Ему бы вспомнить, как она, десять лет назад, ни о чем не спрашивая, сердечно приютила бездомного, беспомощного и растерянного парня, приехавшего в ее гостеприимный край из окровавленной Смоленщины. Грезину бы вспомнить, как она, вечно веселая и деятельная, вселила в него бодрость и энергию, помогла ему стать на ноги, как, узнав о его любви к искусству, освободила раз и навсегда от кропотливых, иссушающих душу мелких житейских забот и бытовых неурядиц. Хотя бы теперь оценить ему великое умение Катерины при любой служебной загрузке справляться со всеми домашними обязанностями, выполнять их неутомимо и безропотно.

Но где уж! Самое драгоценное в Катерине осталось для его ума и сердца за семью замками. Все, что от нее исходило, он воспринимал как должное. Стоило ему заявить, будто ребячий крик и возня с мальчишкой, с его собственным сыном, мешают ему дома работать, Катерина отправила ребенка к своим родителям. Он принял это как должное. Ее ценили на работе в отделе народного образования, ставили в пример за трудолюбие и нередко премировали, – Грезин принимал похвалы и премии с таким видом, словно они полагались ему вместе с женой в качестве приданого.

10

Подождав день-другой, не позовет ли его жена, Грезин нашел новое жилье. Разрыв с Катериной и теперь не доставил ему особых переживаний. Друзьям из числа собутыльников Дмитрий Афанасьевич не раз признавался: семья, мол, не для него, мол, семья – это скука добродетели и необходимость всегда делать вид, будто из всех женщин на свете нужна одна жена. Лучше бы вообще не жениться, но жена избавляет от бытовых дрязг (не стирать же собственными руками рубашки и не ходить же самому на базар за продуктами). Сын для него существовал как забава по воскресеньям, когда мальчик приходил в гости от бабушки и дедушки.

Событие было отмечено очередным мальчишником с участием развязных девочек. Дмитрий Афанасьевич читал стихи (он располагал ими на любой случай):

Когда тебя женщина бросит – не плачь!

В другую влюбись поскорее!

– Она не сумела понять меня, и вот итог, – исповедовался он случайной девице, слушавшей его без особого сочувствия. – Впрочем, я даже рад, что разрыв произошел сейчас, а не через пять лет, ибо таким образом я сохранил для жизни и наслаждений целых пять лет. – Он нахмурился и вздохнул: – Боюсь я только другого – шума и гама, который она, очевидно, поднимет.