Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

– А меня интересует, – мечтательно говорил «император», – кто эта девушка. Мы даже фамилии ее не узнали.

С минуту девушка постояла на пороге. Ее остановила творческая тишина, господствовавшая в редакции. У самой двери сидел хмурый человечек, он вычитывал заметки, отпечатанные на длинных бумажных полосках.

Девушка склонилась к нему и прошептала:

– Я пришла ругаться.

Человек вздрогнул всем телом.

– Простите, я не знала, что вы такой нервный, – сожалеюще пробормотала девушка. – Но все-таки я пришла ругаться.

Ругаться не пришлось. Кудрявый парень, задумчиво взиравший на лист бумаги, где уже было выведено заглавие статьи: «Гвардейцы послевоенной пятилетки», принял в делах девушки самое живое участие.

Он шутил, копался в ящиках, нашел несколько пьес и аккуратно уложил их в черную папку. Туда же он добавил ноты, пару журналов и торжественно преподнес.

– Теперь скажите, кто вы, как вас зовут? – спросил кудрявый. – И я вам скажу про себя. Я Потороко. Вы, наверное, читали мои статьи в нашей газете? Так кто вы и откуда?

– Анкету я заполняла. Могу, конечно, сказать. С двенадцатого участка.

– А имечко? – допытывался кудрявый.

– Имечко мое Маруся. Но вы меня не отвлекайте. Я буду с вами ругаться. Кто у вас тут отвечает за всю газету в целом, кто главный?

Темноволосый молодой человек, которого старила его клинообразная бородка, безмолвно улыбавшийся со своего места, встал.

– Ага, это я! Я отвечаю за газету в целом. Рассказывайте, как живете, как работаете. Мы ведь про ваш двенадцатый участок писали. Читали?

– Читали и хотим беспощадно с вами ругаться.

Маруся обвиняла газету в том, что она на всю стройку осрамила стахановку двенадцатого участка комсомолку Зину Филиппову.

– Не может быть. У нас материал всегда проверяется, – убежденно заявил редактор.

– Ничего не проверяется, – опровергла его девушка.

Зина совсем недавно пришла на стройку, до этого работала в колхозе. У нее, конечно, вначале не получалось. И вот газета пишет: такая-то изо всей комсомольско-молодежной бригады одна не выполняет плана. И в тот самый день, когда газета с такими обидными словами приходит на участок, Зина уже дает двести пять процентов. Зачем же печатать неправду?

– Мы не виноваты, – сказал редактор. – Когда мы писали, она еще не вырабатывала.

– Виноваты! – настаивала девушка. – Не имеете права отставать от темпов. Надо собирать материалы не на столах, а на трассе. Учились бы в свое время у военных корреспондентов: они под пулями собирали заметки и выпускали газеты.

– Справедливо! – обрадовался Потороко. – Очень справедливо! Я об этом тоже все время твержу. Нам надо больше бывать на трассе.

– Ну, ничего, мы поправим. Мы напишем снова, – успокаивал редактор. – Если бы не сегодняшний номер к конференции, мы бы сейчас вместе с вами и написали.

– Нет уж, пишите сами. Я пойду, – заторопилась девушка.

Кудрявый пытался ее удержать, но не сумел.

– Скажите хотя бы, как ваша фамилия? А то потом не найдешь вас там, на трассе.

– Найдете, если поищите, – засмеялась девушка.

Творческая тишина исчезла. Ее вытеснил шум, все развеселились. Печалился один Потороко.

– Газетчики, а фамилию не узнали. Попробуй ее теперь найти на трассе. Ну, кто она, я вас спрашиваю, такая веселая, такая ласковая.

* * *

В клубе, наряженном в кумач, открылась конференция стахановцев строительства. Выбрали президиум, заслушали доклад о пятилетнем плане и об итогах работы на строительстве за квартал.

После перерыва, когда все снова успокоилось в зале, председатель поднял к глазам записочку и, заулыбавшись, объявил:

– Первое слово предоставляем бригадиру комсомольско-молодежной бригады Марусе Калитенко!

На трибуну взошла румяная и рослая девушка в нарядном шелковом платье. Спокойно выждав минуту, она наклонилась к залу и громко, звучно заговорила:

– Товарищи! Я привезла вам привет от коллектива двенадцатого участка и рапорт о досрочном выполнении нашего плана по земляным работам. Я хочу вам рассказать, как мы предполагаем досрочно выполнить задание нашего правительства и что нам мешает.

ДЕНЬ ТРЕХ ПРАЗДНИКОВ

Мороз все усиливался, крепчал, обжигая лицо. Нина торопилась, почти бежала и, не угадывая в темноте неровностей дороги, спотыкалась и взмахивала руками. На полпути она вспомнила, что пирог – великолепный юбилейный пирог, по поводу которого она выслушала столько советов, – остался в духовке плиты и мог подгореть. Подружки, помогавшие ей в приготовлениях, не знают об этом и, наверное, не догадаются его вынуть. С минуту она колебалась – вернуться ей или все-таки бежать на завод. Нахмурившись, она продолжала путь, досадуя, что Сергей с его всегдашними затеями заставил ее оторваться от домашних хлопот, когда дорог каждый миг. Досада нарастала в ней по мере приближения к заводу, и, шепча: «Ох, и попадет же тебе сейчас!» – она уже не думала, как час назад, что в этот дважды праздничный день надо беречь хорошее настроение.

Чувство досады чудесным образом испарилось, едка она вошла в цех, которым гордилась, пожалуй, больше, чем кто-либо на заводе. Полгода назад фрезеровщик Смелов – ее Сергей – перешел на четыре станка. Детали, которые он вырабатывал, предназначались к переходу на массовый выпуск продукции, некоторые из них изготовлялись еще в порядке опыта. Его станки отделили перегородкой от остальных участков огромного механического цеха, и образовавшийся новый цех стали для краткости называть по имени его единственного работника – «смеловским».

Нина очень любила смотреть, как Сергей работает, но чтобы при этом он не замечал ее. Это неизменно вселяло в нее спокойствие, какую-то вместе с тем приподнятость и горделивую радость. И теперь она стояла в дверях, уже позабыв о досаде, торопливо стирая с ресниц подтаявший иней. В цехе было просторно и светло от нескольких солнц – больших электрических ламп. Свет играл на движущихся округлостях и плоскостях станков, ровно лежал на блистающе-чистом полу и на белых стенах. На одной из стен алело знамя с надписью: «Лучшему фрезеровщику города и края», с древком, склоненным к Смелову. Вокруг по-особенному пахло металлом и машинным маслом. Ей нравился этот смешанный запах, и она с удовольствием его вдыхала.

Станки мягко шуршали и повизгивали, словно ведя разговор со своим хозяином, покорные и довольные им. А он – в синем, ладно облегавшем плотную фигуру комбинезоне, с непокрытой пышноволосой белокурой головой, расхаживал среди них неторопливо, спокойно и уверенно. Остановился у одного станка, снял обработанную деталь, поставил новую – станок звонко запел на высокой ноте. Перешел ко второму станку, изменил операцию – станок отозвался на это каким-то птичьим воркованьем.

За всеми этими согласными шумами Нина различила негромкий человеческий голос: Сергей пел «Темную ночь» – песню, любимую в их небольшой семье.

«Вот чем занимается он на работе, песни поет! Рабочий-инженер, рабочий-профессор…» Эти слова сказал однажды о Сергее начальник цеха Горяинов на каком-то митинге. Она повторила их и, засмеявшись, гордая и счастливая, подошла и по-ребячьи тронула его за плечо. Сергей обернулся, блеснули его глаза, он широко, всем лицом улыбнулся и тут же отвернулся к станкам. Она знала, что совсем он от них не оторвется, даже для нее. И знала, что говорить с ней он почти не станет – он был молчалив даже дома. Молчаливость Смелова известна была и на заводе, и приятели, близко знавшие его семью, шутили, что говорит за себя и за Сергея в жизни она, подвижная, неугомонная Нина.

– Хозяин, – окликнула она, – я специально прибежала сказать тебе: уже половина девятого.

Улыбаясь, он показал ей на свои ручные часы, на хронометр у станка и на часы настенные: чего-чего, а часов у него хватает! И ей пора бы уже знать, что за временем он привык следить по секундам.

– Молчи, хозяин, не возражай! – сказала она, шагая за ним по цеху, хотя он ничего и не говорил. – Ты прекрасно знаешь: я прибежала не просто сказать тебе, сколько сейчас времени. Помни, какой сегодня день! Ты должен явиться домой сразу, как только кончится смена. И вообще, ты мог бы сегодня уйти пораньше ради такого случая. Однако ладно – ничего уж с тобой не сделаешь. Вечер начнем в десять – успеем выспаться, завтра воскресенье… Не вздумай только повторить то, что ты сделал пять лет назад. Это было бы нехорошо по отношению к нашей семье и к гостям. Надеюсь, ты не забыл, какие у нас сегодня гости?

Он шел от станка к станку, не прерывая размеренного ритма работы, и согласно кивал кудрявой головой, что означало: «Помню, какой сегодня день. Празднуем мои именины и пятилетие нашей с тобой свадьбы. Помню, каких позвали гостей».

– Значит, мы договорились? – спрашивала она, с трудом преодолевая желание обнять его.

Он наклонился снять деталь и поставить новую. Прямого ответа на вопрос не последовало, он только сказал:

– Все будет хорошо, не надо волноваться…

Но она и не ждала большего, считая, что вполне договорилась с ним.

– Ты отнял у меня двадцать минут, а в духовке горит пирог, – сказала она, сияя. Она могла бы отдать ему разом и всю жизнь. – Я не могла не прибежать. По правде сказать, мне просто очень захотелось на тебя взглянуть. Ты один тут целую смену, именинник! И потом, у меня стало неспокойно на душе. Я вспомнила, что ты был такой озабоченный с утра… Ну, не косись на меня так – ухожу, ухожу! Но смотри, если только пирог пропал, то и ты тогда пропал, хозяин!..

Никак нельзя было обнять его здесь: строгие правила поведения мужа на работе Нина знала и сама поддерживала. Она ограничила себя тем, что коснулась рукой его щеки. На мгновение он приник к ее ладони – мягкой и теплой, пахнущей чем-то вкусным – наверное, юбилейным пирогом. Улыбнувшись еще, она убежала – легкая и нарядная, в новом платье и меховой шапочке.

Он продолжал работу, и в быстрых, четких его движениях не было ничего случайного и лишнего. Улыбка на лице исчезла, будто ее унесла Нина. Лицо стало серьезным и сосредоточенным – более серьезным и сосредоточенным, нежели до прихода жены. Он думал о том же, о чем думал и до ее появления. Она не знала всего: этот день, помимо семейного праздника, был для него особо значителен. Он не говорил ей этого, чтобы не объявлять того, что еще не сделано, не трубить победу раньше времени. И кажется, поступил правильно: такая осмотрительность оказалась совсем не лишней.

На минуту он представил себе, как хлопочет сейчас Нина вокруг праздничного стола. Немедленно же рядом с ней возник, неотделимый от нее, четырехлетний Валерик – маленькая копия своей живой и черноглазой матери.

Насколько спокойным казался Смелов внешне, настолько неспокойно было у него на душе. Хорошо, что Нина только смутно почувствовала, но до конца не разгадала его состояния. Это станки, милые друзья, помогли ему – иначе пришлось бы разговаривать с ней, и она, понимавшая все с полуслова, прочла бы в его глазах, услышала бы между фразами то, что он хотел скрыть от нее.

С неделю назад, сидя над расчетами новых приспособлений, еще более увеличивавших его выработку, Смелов надеялся, что выполнить задуманное ему вполне хватит времени. Но одно из приспособлений, сложное в конструкции, до сих пор не удалось ввести в действие, и сейчас он доподлинно знал, что ему не хватает, по крайней мере, двух часов – целых ста двадцати минут, или семи тысяч двухсот секунд. Значит, он сможет закончить смену лишь к половине двенадцатого. И, значит, как видно, повторится то, что было пять лет назад, о чем напомнила ему Нина.

Тогда, в этот же самый день, Смелов стоял на стахановской вахте, объявленной на заводе. Смена приближалась к концу, и он готовился к скорому возвращению домой – отпраздновать именины и свадьбу. Так уж они договорились тогда с Ниной: в одном скромном, под стать суровому времени вечере совместить два торжества.

Завод выполнял в те дни фронтовой заказ. Обстановка усложнилась: три закадычных его друга ушли на фронт, и с ними еще многие. Людей не хватало, оставшиеся в цехах взяли на себя трудовую ношу тех, кто ушел воевать. Сергей, изготовлявший ответственную и сложную деталь, перешел на два станка и вместе с другим фрезеровщиком старался расшить «узкое место», каким называли эту деталь. В разгаре вахты, когда выработка его уже превзошла показатели по обязательству и он считал, что свой долг выполнил, неожиданно заболел его напарник. Конечно, он взялся отработать и за себя, и за вышедшего из строя товарища. Нина и гости напрасно прождали его, он не пришел в ту ночь домой, как не пришел и на следующий день, и на вторую ночь. Разумеется, Нина поняла, почему он поступил так, а не иначе. Но человеку не чуждо ничто человеческое, и она все-таки втайне безмолвно была огорчена.

Такое же огорчение ей предстояло и теперь. Это волновало Смелова: скупой на слова, сейчас он готов был произнести перед ней целую речь. Он хотел бы сказать Нине, что прожитые ими совместно пять лет были трудными, но славными и достойными, – никто не мог упрекнуть, что они жили неправильно. Все было чисто и ясно в их семье, и главное состояло в неписаном, даже не высказанном уговоре – всегда и во всем помогать друг другу.

Да, война теперь осталась позади. Вот и два его закадычных друга вернулись с фронта. Третий не вернулся – остался лежать под гранитным монументом в братской Чехословакии… Но и те, кто вернулся, и те, кто во время войны оставался в тылу, – все кругом очень переменились за эти пять-шесть лет, даже с виду. Он, Смелов, знает это по себе: то, сколько делал каждый и он сам раньше, кажется теперь совсем малым и несовершенным. Надо делать во много раз больше и лучше! Народ, как огромный силач-великан, засучив рукава, поднимает свое хозяйство по планам новой пятилетки! И память о тех, кто не вернулся, о друзьях, которые отдали за тебя жизнь, требовательно зовет, чтобы ты не остался перед ними в долгу.

Нина однажды правильно сказала: все как будто и в самом деле довольны им; вот и переходящее знамя не отбирают у него уже три года. Правильно и то, что он, Смелов, научился лучше работать: искусней стали руки, богаче опыт, зорче глаза, глубже и пытливей мысль. Теперь он вполне справляется с четырьмя станками и подумывает о пятом – все это так. Но сам-то он собой еще недоволен, да и будет ли когда-нибудь довольным – неизвестно. И разве можно быть довольным собой, когда ясно предвидишь, что можно сделать еще больше в будущем.

Будущее! Это слово неизменно рождает другое: сын. Смелов улыбается. Мальчишка сладко спит сейчас, держа ладошку под пухлой щечкой, погруженный в свои удивительные ребячьи сновидения. Он дал ему твердое отцовское слово: разбудить его сегодня, когда соберутся гости. Валерик тоже хочет принять участие в семейном торжестве и втайне заучил какое-то стихотворное приветствие отцу-имениннику. А ему, мальчишке, неведомо, что его тоже ждет подарок: взаправдашний маленький электрический поезд, на досуге сделанный отцом. Он стоит там, готовый к отправлению, – мальчишка повернет выключатель, вспыхнут огни поезда, и он понесется по рельсам, протянутым в комнате. И ярче любых огней загорятся широко раскрытые изумленные глаза паренька.

– Сынок, дорогой! Прости меня, что не сдержал я своего слова, – шептал Смелов. – Не огорчайся. Мы все поправим. И мама пусть не огорчается. Все будет в порядке…

Губы его шевелились, а рука спокойно и быстро вынимала готовую деталь из гнезда станка. Деталей кругом было множество, они лежали высокими штабелями, и уже (в который раз!) молчаливые приемщики вывозили их на тележках…

В половине десятого к Сергею зашел Горяинов – начальник цеха, давнишний друг, они и жили в одном доме в соседних квартирах.

– Ты что, Сергей? – сказал он. – Смена давно кончилась. С тебя вполне хватит: восемнадцать норм, как и обещал вчера. Это, брат, изрядный довесок к твоим четырехзначным процентам! – Он стал к сменному станку – принять очередную деталь. – Нина только что звонила: торопит. Сворачивайся, и пошли. Десять минут имеем на ходьбу и двадцать на то, чтобы побриться, надушиться и одеться по-парадному.

– Не трогай, Виктор, – отозвался Смелов и сам принял деталь. – Я тебе вчера не все сказал. Признаться, хотел и тебя немного удивить. Сегодня дело не только в восемнадцати нормах, – сегодня… Одним словом, мне нужны еще два часа, и я прошу их у тебя. Понимаешь, получилось не совсем так, как я предполагал, и поэтому я не могу сейчас уйти, хоть меня и ждут.

Он продолжал работу, будто все уже было ясно и согласовано. Горяинов пытливо посмотрел на него и вдруг стукнул себя ладонью по лбу.

– Ты подумай, а! Действительно, удивил!.. Так это сегодня? Ты сейчас, сегодня кончаешь?.. Вот это да! Да я тебя расцелую, не то что потерплю два часа! – Он шагал по пятам за Сергеем, двигавшимся от станка к станку. – Но, представь себе, чуял я, что ты не все мне договариваешь. И Нина тоже почуяла. Она мне говорит: «Виктор! По-моему, хозяин мой опять придумал какую-то новость. Не подвел бы он с вечером, ведь много гостей придет. Петя Антонов на лыжах за сто километров с прииска из-за него притащился! Да и просто обидно мне. Проследи за ним – я на тебя очень надеюсь». Я ее, конечно, заверил: «Можешь надеяться, как на каменную гору…» Вот тебе и каменная гора!

– Ты друг мой и начальник, значит, кругом единомышленник, – улыбнулся Смелов. – Иди и подготовь Нину. Она, понятно, будет огорчена, но должна понять. И она поймет. Она у меня все понимает.

– Ох, попал я в историю! Понимает она, конечно, все. Но то, что причитается тебе под горячую руку, – падет на мою голову. Однако ладно! Для такого дела я согласен объясниться не только с твоей, но и с собственной женой.

Он засмеялся и ушел, оставив Сергея опять наедине со станками. Станки по-прежнему согласно шумели, пели и ворковали на разные голоса. Смелов двигался между ними удовлетворенный, лицо его посветлело.

В половине одиннадцатого в «смеловский цех» пришла девушка – дежурный диспетчер. Звонили из дома, беспокоятся и удивляются, почему его до сих пор нет.

– Если снова будут звонить – скажите, что волноваться не надо, все будет хорошо, – сказал Смелов.

Через двадцать минут девушка опять пришла, но ничего не сказала ему, только улыбнулась. Он отозвался тем же, подумав, что Горяинов, как видно, до сих пор ничего не нашелся сказать Нине.

Работа продолжалась. Станки пели, разговаривали, успокаивая его. Штабеля деталей снова выросли в цехе. Он ходил от станка к стайку, и со стороны показалось бы, что человек этот, прислушиваясь, играет изощренно чуткими пальцами на каком-то огромном и сложном музыкальном инструменте.

…Последнюю деталь он вынул в половине двенадцатого. Сергей глубоко вздохнул, ладонью отер пот со лба и, выключив ток, остановил станки. В ушах еще продолжали раздаваться их голоса. Теперь надо было привести в порядок рабочее место, приготовить на завтра фрезерный набор – это еще несколько минут. Сейчас уже Горяинов, наверно, сказал что-нибудь Нине, и Сергею представилось ее грустное, помрачневшее лицо. Рядом с ней был сонный Валерик – разбуженный, но не отцом. И гости, наверно, разошлись, прождав столько времени, в недоумении: как пировать без виновника торжества и хозяина?

– Нехорошо, дорогой хозяин, быть таким невнимательным к гостям! Хоть бы посмотрел на них, что ли! – раздался вдруг за спиной громкий, веселый голос Горяинова.

Смелов обернулся. Все гости званые пришли к нему в цех. Среди них, улыбающихся, был и Петя Антонов, кавалер трех орденов Славы, недавний снайпер – ныне мастер золотой добычи.

– Товарищи мои! Разрешите вам представить нашего хозяина, – сказал Горяинов шутливо и вместе с тем торжественно. – И разрешите вам представить в его же лице стахановца, выполнившего свою пятилетку. Это произошло только что, можно сказать, на наших глазах! А ты, хозяин, – рассмеялся он, – не забудь отметить мое усердие. Ведь это надо было организовать, чтобы целый взвод гостей сюда привести! Одних пропусков на завод сколько выписывать пришлось!..

Все обступили Смелова, со всех сторон к нему тянулись руки, кто-то хлопал в ладоши. Нина, запыхавшаяся, разрумянившаяся от мороза, протиснулась к нему и, никого не стесняясь, обняла и расцеловала.