Текст книги "Предисловие к жизни"

Автор книги: Василий Ажаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Скоро все окрест переменит краски и с деревьев полетят желтые листья. Они будут падать медленно и спокойно. И тогда невозможно будет отвлечь себя от безотчетной печали. Зачем и откуда она приходит к нему, печаль? Разве худо ему живется, разве не с ним его любимые дочь и жена? Разве не с ним его работа? Но это беспокойное чувство придет, и, невольно смирившись, он решит про себя, что это тоже признак его осенней поры.

И поплывут, поплывут мысли о том, что никто уже не называет тебя молодым, что твоей дочери Танюше девятнадцать лет, что у верной твоей подруги стала совсем белой ее красивая голова, что мало – ох, мало! – удалось сделать в жизни. Время летит, и все больше остается несовершенного.

Последняя геофизическая экспедиция в восточную Якутию, в суровый мерзлый район Суантар-Хаята, дала столько интересных наблюдений и фактов, но он буквально завяз, утонул в ворохах отчетов и материалов, никак не может выстроить систему обобщений, написать книгу. Нет, так нельзя! Надо суметь наверстать упущенное, надо изо всех сил поторопиться и вообще пора, давно пора научиться потолковее, поумнее тратить силы и драгоценное время. Надо, надо это строжайше потребовать от себя.

Николай Николаевич тряхнул крупной своей головой, потер лоб и усмехнулся: полно, такие мысли в воскресный день!

Он оглянулся и сразу отыскал глазами Нину Ивановну. Жена сидела за столиком на террасе, возилась с бумагами. По воскресеньям она всегда старается навести порядок в своей писанине – никто, наверное, столько не пишет, сколько врачи! Сотни историй сотен болезней. Он уловил скользнувший по нему взгляд… И вдруг понял: ее тревожит настроение Танюши.

«Доченька, помочь тебе? Давай сядем и потолкуем», – хочется ему сказать. Но как ей поможешь? Уже не раз пытались оба завести разговор с дочерью, однако она молчит, еще не пришло, видно, время для признаний, для откровенности…

Николай Николаевич чувствует: и сегодня, как два воскресенья подряд до этого, она оставит их с матерью вдвоем и уедет в Москву. Весной, когда им удалось снова снять этот домик с небольшим участком, они так радовались возможности проводить вместе свободные вечера и все воскресенья. Это стало вроде семейной традиции, и лишь нечто чрезвычайное могло нарушить их тихий еженедельный праздник. Танюша сломала его однажды без видимой причины и без всяких объяснений.

Да, Танюша сейчас уедет. Она уже пошла к матери, приласкалась, сказала что-то и теперь бежит к отцу, который сидит за самодельным столиком, среди густых и высоких кустов жасмина.

– Папа, папочка, я должна ехать в Москву. Я обещала, понимаешь? Мама согласна. Разумеется, к вечеру вернусь.

– Конечно, поезжай. Мы тебя проводим.

И они провожают ее до сияющего белизной молоденького березового лесочка. За ним сразу открывается в просторе луг, второй раз за лето поросший клевером. С того места, где они стоят, хорошо видны станция и люди, дожидающиеся очередной электрички. Поезд еще не заметен, но все слышнее дробный перестук его колес, через минуту, две он вынырнет из-за поворота.

Девушка целует мать, отца и уже на ходу, как им кажется, с облегчением кричит:

– Я поспею!

Они стоят и смотрят, как легко бежит Танюша прямой тропой, вытоптанной в траве.

Нина Ивановна и Николай Николаевич идут домой и говорят о всякой всячине. А думают – и неотступно – лишь о ней.

«Зачем она поехала в душную, пыльную Москву? Мало ей духоты и пыли на неделе».

«Надо – и поехала. Сговорилась с какой-нибудь подругой. Дело молодое».

«Она так и сказала бы: с подругой. А то ведь молчит».

«Верно. Пожалуй, не стоит себя обманывать. Пришло то неизбежное, чего мы ждали: в жизни Танюши появился человек, который ей небезразличен».

О «нем» они боялись и думать. Кто он, что от него ждать? Нам не важна его профессия. Не важно, красив ли он. Важно, чтобы у него была такая же, как у Танюши, чистая, незамутненная душа. Если так, они благословят их любовь.

Ну, а если ее дорогу перешел дурной и пустой человек?

– Как это, в сущности, несправедливо! – вздыхает Нина Ивановна.

– Не надо, Нина, – мягко говорит Николай Николаевич и крепко сжимает ее локоть. – Она же у нас умница!

Он понимает, что хотела сказать Нина Ивановна. Как несправедливо, что ты уже не волен оградить родимое существо от опасностей и ошибок. Девятнадцать лет мы растили ее, дрались с болезнями. Мы оберегали ее от ушибов, когда она училась ходить. Вместе с ней мы решали арифметические, а потом все более и более сложные задачи.

Самое сложное наступило теперь.

Нина Ивановна оборвала молчание:

– Ты прав. Не будем тревожиться попусту. Танюша не маленькая.

На том и порешили.

За обедом Нина Ивановна рассказывала о тяжелых случаях осложнений после гриппа. Николай Николаевич – о диссертации своего ученика, молодого геокриолога.

Пошли гулять лесной просекой – туда и обратно, опять туда и обратно. Николай Николаевич жалел ушедшее лето и в связи с этим вспомнил зиму в Якутии (минус пятьдесят градусов мороз, воробьи замерзают на лету, вместо двух рам – три в каждом окошке). Уроженка Ялты, Нина Ивановна ежилась и удивлялась.

В лесу их догнал запыхавшийся и взволнованный мужчина: его жена вдруг потеряла сознание, он просил доктора скорее помочь. Кроме того, мальчик соседей неудачно упал, наверное, сломал ногу, просят посмотреть, парнишка криком кричит.

Нина Ивановна и Николай Николаевич направились в поселок. У женщины сильно поднялось давление – она злоупотребила воскресным отдыхом, неосторожно гуляла на солнце. Нина Ивановна поставила ей горчичники на затылок и прописала резерпин. У мальчишки оказался серьезный вывих, за лечение взялся Николай Николаевич. Он ловко вправил сустав и крепко забинтовал крест-накрест ногу.

Когда они освободились, то обнаружили: наступил вечер. Не заходя домой, они пошли на станцию. Поднявшийся свежий ветер не помешал им сидеть на скамейке у платформы, встречать поезд за поездом и всматриваться в идущих мимо людей.

В какой-то миг, глянув на жену, Николай Николаевич хотел предложить ей поехать очередным поездом в Москву. Нина Ивановна сразу, по-видимому, поняла, встала и потянула его за руку:

– Пойдем-ка домой. Она к вечеру не управилась со своими делами, а в ночь решила не ехать…

Дома сразу разошлись по своим углам: каждый не хотел взглядом, неосторожным словом или вздохом обнаружить друг перед другом тревогу и тоску, усилившиеся с ночной темнотой.

Притаившись в постели, став под одеялом маленькой, словно девочка, Нина Ивановна прислушивалась к скрипам половиц под ногами мужа, непрерывно шагавшего в соседней комнатке, и про себя разговаривала о нем с дочерью.

«…Я помню, как отец вынес тебя из родильного дома. Он впервые сказал тебе «доченька» и, очень взволнованный, уверял меня, будто ты улыбнулась ему в ответ. «Не понимаю, как люди могут жить без детей», – бормотал он. В десять месяцев ты заболела корью, и врач напустился на меня: «Коллега, не будьте легкомысленной. Уверяю вас, эта детская болезнь до года весьма опасна и тяжела». Помню, ты не хотела лежать одна в кроватке и с плачем просилась на руки. И отец все носил тебя на руках и пел колыбельную песенку с одной только фразой о том, что он никому никогда тебя не отдаст.

Доченька, когда я теперь думаю о тебе, мне представляется, что он, твой отец, так и нес тебя на руках все твои девятнадцать лет! Я всегда радовалась вашим отношениям, а сейчас не уверена… Может быть, надо было иначе? Доверять, но и уметь спрашивать.

Его работа наполовину проходит в путешествиях и экспедициях. Но первые твои два года отец совсем не выезжал из Москвы. Дошло до того, что коллеги по институту проработали его. Мы с тобой не любим, когда он уезжает, – без него сиротливо. А ему еще труднее одному. Из самых необитаемых мест он шлет свои весточки и требует: пишите и думайте обо мне. И мы пишем, мы думаем о нем, чтобы было легче.

Доченька, как он ликовал, когда ты в прошлом году поступила на географический! Теперь вы мечтаете о совместных путешествиях. А как же я? Ведь вам придется брать в экспедицию и врача, одна я не хочу оставаться дома.

Девочка моя, я говорю все не о том. Если бы ты, родная, знала, как труден был для нас сегодняшний день! Какое тревожное, грустное воскресенье выпало на нашу долю! Ты уже большая и заслуживаешь доверия. Надо спокойнее, уравновешеннее… Но, видит бог, мы не умеем спокойнее, не умеем. Пойми, ты у нас одна».

Уже не первый час Танюша и «он» бесцельно бродили по московским улицам. Их свидание продолжалось целый день – с того момента, как Михаил встретил девушку в условленном месте. Где они с тех пор только не были! На водной станции, прощаясь с летом, немножко поплавали в заметно похолодевшей Москве-реке. По его настоянию забежали в попавшуюся на пути закусочную и наскоро пожевали нечто несъедобное под названием «ромштекс». В «Ударнике» посмотрели фильм «Чистое небо» после того, как довольно долго простояли в очереди за билетами. На Арбате пили газированную воду из автомата и на Смоленской площади угощались мороженым из бумажных стаканчиков.

«Почему я не уехала вовремя? – спрашивала себя Таня. – Ведь они ждут меня и волнуются, особенно папа».

Девушка не могла понять, как это все получилось. Она же твердо решила: ей надо вернуться засветло. Приехали на вокзал, выбежали на перрон, чтобы не пропустить очередную электричку, и остановились у вагонов. Михаил ничего не говорил, он даже не просил остаться, только смотрел на нее с грустью и не выпускал из своих рук ее руки. И она никак не могла набраться решимости взять и уехать. Каждый раз, когда уходил еще один поезд, у нее сжималось сердце, она вспоминала: они встречают с этим поездом! Внезапно на перроне зажглись фонари, множество фонарей. Таня удивилась: наступила ночь. Однако и теперь она не уехала.

– Я не поеду. Поздно, – вдруг сказала она.

– А родители? – спросил Михаил.

– Так вы хотите, чтобы я уехала? Хорошо, подождем следующую электричку.

– Танюша, я очень хочу, чтобы вы остались.

– Я вас обманула. Родители здесь, в Москве. А на даче – подруга, это ей я обещала вернуться.

Танюша отвернулась, чтобы Михаил не заметил ее смущения. Зачем она соврала?

– Подруга? Подруга подождет, – рассуждал он. – Родителей нельзя заставлять волноваться, подругу можно. Да она спит давным-давно.

Так она осталась в городе. И теперь, когда время перешло за полночь, они все еще не могли расстаться.

Недавно политый асфальт маслянисто блестел. С мягким шелестом проносились автомобили. Здесь, в центре, прохожих было еще много.

В третий раз пришли к ее дому на Чистых прудах, снова посидели в тихом и аккуратном дворике. Дом возвышался восьмиэтажной громадой. Как раз на восьмом этаже находилась квартира Танюши.

Михаил смотрел и бормотал:

Живет моя отрада

В высоком терему.

А в терем тот высокий

Нет хода никому.

– Это потому, что я вас не приглашаю к себе? – спросила Танюша. – Но вы же видите: в окнах темно, родители спят.

Девушка украдкой вздохнула: «Родные мои, простите меня, ненормальную».

Они опять вышли на бульвар, подошли к самой воде. Девушке вдруг стало холодно, и Михаил принялся отогревать ее руки своими большими теплыми руками. При этом он шумно дышал на Танюшины пальцы.

– Я совсем не мерзлячка. Мама всю жизнь меня закаляет. Не знаю, чего это я дрожу.

– Набросьте мою куртку, – сказал Михаил. – А мне и так хорошо.

– Нет. Я не хочу.

– Тогда пробежимся до того ларька. Только в темпе. Станет жарко.

Они бегут до ларька и обратно. И еще раз. И еще. Танюша разогрелась, шумно дышит и смеется.

Михаил опять вспоминает фильм. Бывает в жизни такая удивительная любовь?

– Неужели любовь – это всегда мучиться и страдать?

– Вы думаете, лучше не любить, чтобы не мучиться?

– Откуда я знаю, что лучше? Наверное, лучше всего не говорить об этом.

– Верно.

Михаил начинает вслух сочинять историю про девушку, которая жила в высоком тереме на берегу Чистых озер.

– Чистых прудов, – поправила Танюша.

– Разве это пруды? Чистейшие озера, – возразил Михаил. – Представьте себе… Девушка просыпается и выходит на балкон. Отовсюду слетаются птицы…

– Воробьи и галки, – уточнила Танюша.

– Что вы! Соловьи и канарейки. Они заводят утреннюю песню. Девушка расчесывает свои прекрасные волосы и глядится прямо в гладь озер (зеркало ей ни к чему). Мелкие золотые и серебряные рыбки…

– И лягушки…

– Ни в коем разе! Золотые рыбки всплывают на поверхность, почувствовав на воде ее улыбку.

– Сказочка цветистая, в восточном стиле, – засмеялась Танюша, хотя и была польщена. – А когда же девушка из сказки ложится спать? Когда он уходит, наконец, восвояси?

– Ну как, как он пойдет восвояси? – жалобно спросил Михаил. – Для этого он должен повернуться к девушке спиной или идти затылком вперед.

– Пойдемте, я вас провожу, – сказала девушка.

Уличные электрические часы были безжалостны.

– Неужели мы так давно гуляем? – удивилась Танюша.

– Наверное, все часы врут, – решил Михаил.

Теперь они оказались возле его дома.

– Все спят: мать, сестренка и брат, – глядя на окна, сказал Михаил.

Михаил водил и водил девушку по переулку. Его волновало, что вот она, Танюша, ходит вместе с ним переулком его детства.

Переулок был не очень пригляден: узок и горбат, с крутым склоном к площади. Никакой архитектуры не угадывалось в плохих приземистых домиках, стоявших вперемежку с большими современными коробками-домами.

Михаил остановился у Драматического театра:

– Этот дом начали строить давно, еще до войны, а закончили три года назад. Когда стены вывели к четвертому этажу, произошла авария, снизу хлынула вода и затопила подвалы. Постройку почему-то надолго оставили в покое. Нам, мальчишкам, это было очень кстати. Летом мы спускали вниз плот и гоняли его по зеленой воде: своя Венеция. А зимой катались на коньках. Но больше всего любили играть в салочки – носились по узким стенам постройки, не думая о риске упасть с высоты. «Есть упоение в бою у бездны мрачной на краю».

Танюша узнала: в детстве Михаил хорошо бегал. Как бы далеко его ни посылали родные, он обходился «своими двоими», без трамвая и без троллейбуса.

– Ходить я не умел, только бегал. Мать давала поручение: «Сбегай-ка, сынок, к дяде Ване и скажи: пусть завтра придут чай пить». А дядя Ваня живет в Сокольниках. И я несся туда, передавал приглашение и бегом возвращался.

– Всю жизнь шла тренировка, – пошутила Танюша. – Понятно, откуда взялись ваши рекорды.

– «Рекорды», – неодобрительно покачал он головой. – На коротких дистанциях плохие мои рекорды. Слабоваты для многоборья.

Михаил заметил, что Танюша зябко повела плечами. Они снова очутились под окнами его квартиры.

– Мы пойдем ко мне, – вдруг решил он и потянул ее за руку к подъезду.

Танюша отшатнулась:

– Что вы, Михаил! Нельзя. Проводите меня лучше домой – и на этот раз уже окончательно.

Пошли той же дорогой и опять подивились на часы.

– Вот несутся! – воскликнула Танюша.

Миновали дворик ее дома и остановились у подъезда.

– Я провожу вас до самого верха, – предложил Михаил и пошутил неудачно: – «Ворвусь я к милой в терем и брошусь в ноги ей».

– Не надо так шутить, – строго сказала Танюша. – И не надо меня провожать.

– А до второго этажа?

– Нельзя, Михаил! Неужели вы не понимаете? Прощайте, до завтра.

И она побежала вверх по лестнице. Оглянулась: он не ушел. Отвернувшись, стоял с поникшей головой.

– Михаил! – окликнула девушка.

В один миг он очутился возле нее.

– Я хотела напомнить: обязательно позвоните мне завтра. Прямо с завода, хорошо? И уже не завтра получается, а сегодня.

Танюша медленно поднималась по ступенькам, он шел за ней.

– Дальше нельзя! – твердо сказала девушка на третьем этаже.

– Почему до третьего можно, а до восьмого нельзя? Я должен проводить вас до квартиры. Вдруг на шестом этаже притаился злодей.

На площадке последнего этажа она потребовала:

– Теперь уходите! Чего доброго, увидят соседи.

– Постоим еще минуту, и я уйду.

Стояли еще с полчаса, не меньше. Танюша взглянула на окно и ахнула: стекло стало прозрачным и серо-голубым. Кинулась к двери и никак не могла ее открыть.

– Нескладный замок, вечно я с ним вожусь!

Михаил помог открыть дверь и отступил к лестнице. Улыбнулся не очень весело, помахал рукой и пошел вниз.

Танюша захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней, закрыла глаза и сразу увидела, как он, понурый и печальный, с погасшим взглядом, спускается по лестнице.

Танюша выскочила за дверь и увидела, что Михаил и не думал уходить – стоял на ступеньках и улыбался.

– Ну, зайдите.

– Что вы, Танюша!

– На минуту, я прошу…

Михаил вслед за девушкой прошел в комнату, где все показалось необычным. В углу стоял скелет. В шкафу за стеклом и на полочках было разложено множество камней. На письменном столе лежали папки, журналы, брошюры, газеты. Книги, много книг. Они лежали стопками даже на диване. На стене – большой портрет Танюши. У окна – лабораторный столик с колбами и какими-то банками.

– Похоже на кабинет наглядных пособий, – высказался Михаил. – Или на амбулаторию.

– Папа здесь работает. И мама. Это их общая рабочая комната.

Гость оглядывался. С одной из полок на него неодобрительно и пристально смотрела бронзовая голова.

– Что это за голова садовая? – осведомился Михаил, пытавшийся за шутками скрыть свое смущение.

– Сами-то вы садовая голова! Это Гиппократ, – подарок маме от сослуживцев по больнице. Вы имеете представление, кто такой Гиппократ?

– Ну как же, – улыбнулся Михаил. – Почти каждый день приходится иметь дело с каким-нибудь из Гиппократов, все проверяют грудную клетку. Здесь у вас масса камней.

– Это образцы, привезенные папой из разных экспедиций. Из таких камней построен солидный научный труд. Показать?

Таня достала с полки книгу, и, раскрыв ее, Михаил увидел те самые камни, над которыми неудачно пытался шутить. На титульном листе было посвящение: «Моим верным друзьям – Нине и Танюше».

Михаил внимательно разглядывал фотографию ее отца в книге: доброе лицо, пухлые губы, веселые глаза и высоченный лоб – даже непонятно, зачем одному человеку такой лбище.

– Счастливая вы, Танюша! – не удержался и вздохнул Михаил.

– А вот мама, – показала девушка портрет над диваном. – Она красивая у меня, правда?

Да, мама у Танюши была очень хороша. Собственно говоря, Михаил был уверен, что это фотография Танюши: те же ясные и внимательные, глядящие в упор глаза, тот же соколиный разлет бровей, та же ямочка на правой щеке и мягкие очертания подбородка.

– Слушайте… ночуйте здесь, – смущенно и неуверенно предложила девушка. – Скоро четыре, куда же вы пойдете?

– А родители? Неудобно как-то. Хорош, скажут, гусь: пришел в гости в четыре часа ночи.

– Не смущайтесь, я им объясню. Кстати, на этом диване часто ночуют мои подруги по институту.

– Подруги – одно, я – другое.

– Нет их, родителей, понимаете вы, упрямый человек! – вспылила девушка. – За городом они.

– За городом? – удивился Михаил. – Там же подруга! Не понимаю…

Они поспорили, посмеялись, выясняя, где же Танюшины родители, и Михаил остался.

Таня принесла белье, одеяло, подушку, устроила на гладком диване постель.

– Утром не забудьте умыться, вот вам полотенце. Ванну, надеюсь, найдете сами.

Михаил показал на вторую дверь:

– Там кто проживает?

– Я проживаю. Мы с вами соседи. Спокойной ночи. Отвернитесь к стене и спите.

Гость укладывался спать, поглядывая на скелет, на книги, на портрет и на бронзового основоположника античной медицины.

Михаил полистал книгу о камнях, однако не мог сосредоточиться. Безусловно, книга эта была очень ценной – иную книгу отец Танюши не мог написать. Снова и снова Михаил рассматривал его портрет со все нарастающей симпатией и почтением. Никак не удавалось ему заснуть. Он поймал себя на том, что не может оторвать взгляда от двери в соседнюю комнату. Повернулся к стене, досчитал до ста, до двухсот, – и это испытанное средство не помогло.

– Разве тут уснешь: страшно, скелет скрипит костями и хихикает, – пожаловался он самому себе.

Уж не свет ли мешал ему? Михаил поднялся, чтобы погасить свет. Подойдя к двери, забыл про выключатель – стоял, прислушивался и думал: «Я войду к ней, что ж тут такого?» Вслед за этим, устыдившись, он выругал себя.

Внезапно открылась дверь, и вошла Танюша. Она едва не натолкнулась на Михаила, неизвестно почему торчавшего возле самой двери.

– У меня что-то стряслось с ногами, – сказала девушка. – Воздух холодный и ветер, а мы так долго ходили. Наверное, крапивница. Никогда не было такого.

Она показала ноги, осторожно приподняв полы халата. Действительно, кожа на ногах полыхала красными пятнами.

– У одного знакомого парня такие пятна появлялись после купанья в холодной воде, – сказал Михаил. – Кажется, врач так и называл: крапивница. Танюша, это я во всем виноват, вот свинья!

– Возьмите с этой полки медицинский справочник, том с буквой «К». Найдите крапивницу. И наденьте что-нибудь на себя – мы не на стадионе.

Михаил завернулся в одеяло и кинулся искать справочник.

Он торопливо листал толстый том, а Танюша, огорченно покачивая головой, разглядывала свои ноги.

– Указывается много возбудителей. Физические: холодный воздух, вода, резкий свет. Химические – они отпадают. И психические…

– Психические тоже отпадают, – улыбнулась девушка. – А как лечить, не сказано?

– «Симптоматически назначаются теплые ванны с сернокислым цинком», – прочел Михаил.

– И все?

– Вот еще есть! «Рекомендуются легкие обтирания ароматическим уксусом или спиртом». Я вспоминаю: того парня растирали именно спиртом…

– Спирт на лабораторном столике. Бинты в том ящике.

Михаил плеснул холодноватую влагу на кусок бинта и наклонился к ногам девушки.

– Я сама! – запротестовали Танюша.

– Мне сподручнее. Да вы не бойтесь, я осторожно.

Стоя на коленях, Михаил быстро водил влажным куском марли то по одной, то по другой ноге девушки. Одеяло сползло с его плеч на пол.

– Довольно! – крикнула Танюша. – А то сдерете-таки кожу. Слышите, хватит!

Она покачнулась и, чтобы не упасть, оперлась обеими руками о его спину. В какое-то непонятное мгновение все переменилось; они вдруг забыли о крапивнице и обо всем остальном. Держа девушку на руках, Михаил целовал ее в губы, в глаза, в лоб, в щеки, в волосы. Их горячее дыхание смешалось.

Руки Танюши беспомощно повисли, слезы залили все лицо.

– Я боюсь, – тихо, как-то отчаянно и проникновенно сказала она.

Ее слова, эта милая слабость и слезы, которые он ощутил губами, потрясли его до спазмы в горле.

Он отнес девушку в комнату, уложил в кровать и, как дитя, завернул в одеяло. Танюша серьезно, не мигая, смотрела на него и молчала. Мокрое от слез лицо ее светилось.

Михаил вернулся в кабинет и оделся. Вытер лицо спиртом и долго сидел за столом, посматривая на дверь, которая вела к Танюше. Вот сейчас, сию минуту он хотел бы увидеть ее отца. «Не тревожьтесь доверьтесь мне, – сказал бы ему Михаил. – Я ее не обижу. Я люблю ее».

«Танюша совсем девочка, она только вчера окончила школу, – сердито ответит отец. – Ей рановато заводить романы и тем более рановато заводить семью».

«Вы не правы, вы сто раз не правы! – возразит Михаил. – Танюша уже взрослый человек. Когда же полагается заводить семью?»

«Пусть она сначала закончит институт».

«Она закончит его обязательно. Поймите, ведь мне уже двадцать четыре. Я буду теперь зарабатывать больше, так, чтобы Танюша могла спокойно учиться, только и всего».

«Вы хорошо рассуждаете, молодой человек, но для меня это все неубедительно», – отрубит отец категорически.

Однако Михаил все равно не отступится, он приведет неотразимый довод.

«Николай Николаевич, будьте справедливы, – скажет он. – Вы встретили Нину Ивановну тридцати лет. А если бы это было на десять лет раньше?»

Михаил нашел среди бумаг на столе чистый лист и написал:

«Танюша, я приду вечером. Теперь ты должна познакомить меня с родителями. Очень хочу понравиться твоему отцу! Боюсь его, понимаешь? Мать не боюсь, а его очень. Вдруг он рассердится и выгонит? Что тогда делать? Ему, очевидно, по душе геологи и физики, а тут, откуда ни возьмись, заводской человек.

О моей маме, о брате и о сестренке ты не думай: стоит им только взглянуть на тебя. Мать давно уже говорит – тебе пора жениться. Мы ее порадуем, ладно?

До свидания! М.».

В половине седьмого Михаил, хотя и небритый, но свежий и бодрый, будто и не было позади бессонной ночи, отправился на стадион – до работы ему предстояла тренировка.

На прощание оскалившийся скелет получил от него такой щелчок, что все его древние кости закачались и загремели. Хмурого Гиппократа он дружески погладил по холодной голове и пообещал:

– А с тобой, доктор, мы подружимся, вот увидишь.

* * *

В тот ранний утренний час, когда Танюша, наконец, уснула, ее родители миновали молодой березовый лесочек и лугом торопливо пошли к станции.

Пока еще не было ни поезда, ни людей на станции, но они спешили, почти бежали, волнуясь, что могут опоздать. Во что бы то ни стало они хотели попасть на первый поезд, так как следующий отходил после него только через тридцать минут. Ждать столько было невозможно, немыслимо.

ЗОЛОТОЙ МОСТ

Они сидели у реки в излюбленном месте, где деревья склонялись ветвями к самой воде: отсюда хорошо был виден мост через Алькагану – мощные бетонные устои и затейливое стальное кружево пролетного строения, перекинутого с берега на берег. Петя Федотов безошибочно нашел товарищей в кустах, молча расположился возле и тоже уставился на мост. Издалека доносился дробный стук движка, звенела в вечном своем течении река, в кустах стрекотала невидимая кедровка.

– Готов мост, совсем готов, – со вздохом сказал Миша Кольцов, покачивая стриженой головой. – Каждый день, считай, смотрели на него отсюда и отмечали, как растет он по сантиметру. Теперь даже обидно: жили почти год из-за него на этом месте, хлопотали день и ночь, переживали, а сейчас вдруг надо уходить.

– Товарищ бригадир, разрешите задать вопрос, – кротким голосом обратился к Пете Коля Сыркин, его совсем не было видно в густой траве. – Предположим, через пятнадцать минут кончится перерыв. А дальше? Мост готов. Как будем жить дальше?

– Через пятнадцать минут мы явимся к нашему прорабу товарищу Жаркову, и он даст нам работу. И не сомневайтесь: нас пятеро, работы хватит на десятерых.

– Сомневаться не приходится. Что-нибудь насчет отделки, подчистки, уборки хлама и мусора? – уточнял Сыркин.

– Точно! Приемная комиссия нагрянет вот-вот, и у нас все должно блестеть.

– А дальше?

– Строительство большое, и говорят, уже приготовлена река, через которую нам строить новый мост. Ясно?

– Вполне. Интересуюсь: пустят ли нас на недельку в Хабаровск – на родителей поглядеть, в парк заглянуть. Хорошо там сейчас: музыка, мороженое, на Амуре огоньки, – мечтал Сыркин.

– «Родителей поглядеть!» А если их нет? – сказал Миша и отвернулся.

Они помолчали. Миша кидал камешки в спокойную реку, нарушая отражение неба и облаков в ней, остальные наблюдали за разбегающимися но воде кругами.

– Почти год прожили мы тут, возле Алькаганы, однако так и не проверили: есть в речном песке золото или нет. – Федя вспомнил об этом с досадой, он был сегодня, против обыкновения, неспокоен и все ворчал. – Один нанаец из стойбища говорил на днях: в Алькагане золото. И до чего странно получается: из-за моста мы про все, даже про золото позабыли.

– Ну беда! Набил бы теперь наш Федя целый мешок золота и стал бы капиталистом, – засмеялся Михайлов.

– Спокойствие! На горизонте прораб! – объявил глазастый Миша.

Молодые бетонщики зашевелились. Прораб шел по берегу, его белую гимнастерку было видно издалека.

– Почему он все-таки не носит своих орденов? – придирчиво спросил Федя.

– И ведь какие ордена!

– Хотя бы колодочку надел. Орден Ленина он за форсирование Днепра получил, – не отрывая взгляда от белой гимнастерки, движущейся среди зелени, сказал Петя. – Батальоном саперов командовал там.

– Мне, братцы, вот что нравится, – сказал Сыркин, подползая поближе к товарищам. – Наш Жарков настоящий герой войны, а поглядишь на него: ничего геройского. И до чего же человек умеет себя не выказывать! Пришел себе с фронта на наш мост, будто до этого в однодневной отлучке находился, работает потихоньку и без шума. До всяких мелочей доходит, до всего ему дело. Мост-то ведь не он строил, однако сдавать он его приготовляется, словно это его мост, собственный.

Сыркин смотрел на товарищей маленькими глазами, в них что-то светилось. Слова его произвели впечатление. На приближавшегося прораба были дружно устремлены пристальные взгляды пятерых человек, которым вместе было меньше ста лет.

– Я другое скажу, – произнес Миша, – строгий он и хмурый какой-то. Нелегко ему, видать, досталась война, не то, что нам. Мы учились, а он жизнью рисковал.

– Тихо! – звонко прошептал Петя.

Они точно из-под земли выросли перед Жарковым. Он не удивился и не улыбнулся, увидя своих бетонщиков. Парни стояли разные по росту, цвету глаз и волос, одинаковые по одежде.

– Бригада товарища То́лстого, – будто здороваясь, сказал Жарков.

– Бригада Федотова, – поправил его Петя, стараясь не смотреть на товарищей, заулыбавшихся оттого, что Жарков опять назвал тощего и длинного их бригадира то́лстым.

– Бригаде То́лстого даю задание, – сказал прораб, не обращая внимания на поправку Пети, – привести в порядок все на пролетном строении, обмести и обтереть, чтобы нигде ни соринки. Вот-вот приедет комиссия принимать мост. И другое задание, не совсем обычное. В трех местах правого берегового устоя аккуратно вырубить пробные кубики. В этих же местах одновременно взять по нескольку кусков бетона отдельно. Понятно?

– Зачем же, товарищ прораб, мост-то портить? – быстро и за всех спросил Михайлов.

Жарков неодобрительно посмотрел на него и так же быстро ответил:

– Нужно. Выбоины тщательно заделать цементным раствором. Исполняйте.

Настроение у ребят испортилось. Тем не менее они проворно взялись за дело. Сыркин замесил цементный раствор, остальные притащили и стали налаживать наверху берегового устоя маленькую деревянную люльку. Предстояла неприятная работа – ковырять мост, именно поэтому Петя Федотов решил ее выполнить собственноручно.

Миша, Федя и Коля Сыркин начали спускать своего бригадира на люльке. Михайлов побежал вниз – наблюдать оттуда.

– Стой! – звонко выкрикнул Петя.

Люлька остановилась. Бригадир наметил место и принялся с помощью молотка и зубила осторожно вырубать из бетонного массива кубики и куски пробы. Бетон не поддавался, пришлось бить тяжелым молотком изо всех сил. Серые осколки брызгами полетели во все стороны.

«Материал прочный и твердый как сталь. Зачем же портить устой?» – с досадой размышлял Петя.

Первый кубик и несколько кусков бетона были вырублены, и Федотова начали потихоньку спускать ниже. На большой высоте зыбкая деревянная площадочка под ним казалась непрочной, и Петя невольно присел.