Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 184

К концу лета, когда стало ясно, что этой напасти – «поганых» – больше в этом году не будет, а в Киев вернулся из похода Ростик и всем пальчиком погрозил, собравшиеся к Чернигову русские князья отправились вверх по Десне: Свояк решил племянникам мозги вправить.

В Новгород-Северском тамошние ребята-княжата всё понимают, дико извиняются, и готовы искупить свою вину посильным участием – чужой кровью.

Вот и набралось восемь русских князей и галицкий воевода. У галичанина приказ от его собственного князя. Остомысл с Карпат криком кричит:

– Изю хочу!

На самом деле Остомысл «хочет» своего двоюродного брата – Ивана Берладника. Чтобы закопать. Именно из-за Ивана Изю из Киева и вышибли – нефиг Остомысла дразнить. Когда он истерирует по своему двоюродному брату.

Мудрый Остомысл предполагает – где Изя, там и Иван. И он прав. Но причём здесь Магог? – А за компанию!

Всей княжеской толпой пришли ко Вщижу и говорят Магогу:

– Выходи, руки за спину, лицом в землю.

Видимо, заранее предвидя такие «землепользовательские» пожелания и предложения, Магог решил поберечь своё юношески нежное, хотя и резко непропорциональное, лицо. и облачился в шлем с личной. Шлем этот и 21 веке можно увидеть в музее.

На «Святой Руси» не любят закрытые шлемы. «Бросился в бой с открытым забралом» – для западного рыцаря верх смелости и благородства, на Руси – норма поведения. Не по смелости или благородству, а по необходимости – противник другой.

Западный рыцарь заливает свои бельма кровью и несётся вперёд, ожидая увидеть врага на кончике своего длинного копья. А навстречу ему прёт такой же бычара. Когда два паровозика прут на всех парах по одной колее друг другу навстречу… У кого лоб крепче – тот и выиграл. Из колеи – не выскочишь, широкое поле обзора – не нужно.

Русский витязь последние сто лет воюет с половцами.

Кони с обеих сторон примерно одинаковы – потомки тех же степных и лесных тарпанов. Только на Руси их подкармливают зерном. Выносливость в долгой скачке – больше. Но в бою – скорость, сила – одинаковы. Сбить противника «в лоб» массой здоровенного рыцарского коня – не получится.

Доспехи – примерно одинаковы. Представление о превосходстве русской конницы над степной в части бронирования – из более поздних эпох, от Московской Руси. А вот половецкие лучники…

Западные рыцари никогда не нарываются на отряды конных стрелков. Нет у них таких противников. Ни мавры или арабы, ни курды или сельджуки – такого рода вооружённых сил не имеют. В Европе только мадьяры оказались в состоянии выставить достаточное количество таких бойцов. И в это, современное мне, десятилетие лихо разгромили византийских катафрактов, понадеявшихся на тяжёлые доспехи и длинные копья.

Кыпчаки пока – единственный народ, между гуннами и монголами, который предпочитает конный лучный бой. Эффект – убедительный. Кыпчаки-хорземшахи создают самое большое государство в этом 12 веке – от Иртыша до Персидского залива, от Инда до Волги. Победы основаны на сочетании вооружения и тактики, которые совершенно незнакомы западным европейцам.

Когда же европейцы сталкиваются с конными лучниками…

Мало кто знает, что Тевтонский орден, вынужденный уйти из Святой Земли, был сначала приглашён мадьярами для защиты восточных рубежей королевства от кыпчаков. Получил несколько городков в нынешней Румынии. И вскоре был оттуда изгнан мадьярским королём. За бесполезностью. Отсидеться в крепостях тевтонцам удавалось, а вот остановить кипчаков – нет. Пришлось гордым братьям-рыцарям к полякам наниматься, лезть в Мазурские болота.

Но русские – не Тевтонский орден, им уходить некуда, они во всём этом живут. А если враг не прямо перед тобой «на кончике копья» в 2–3 метрах, а со всех сторон в десятках шагов, то ширина поля обзора важнее для выживания, чем риск повредить «фасад».

Воин в шлеме с закрытым забралом очень быстро получит стрелу в бок или не заметит набрасываемого аркана.

Разница между русским и европейским шлемом в эту эпоху – как между танком со смотровой щелью и прозрачным колпаком истребителя. Как учит новичков герой Быкова в «В бой идут одни старики»: «Головой крутить непрерывно. На все 360».

Магог – «хороший домашний мальчик из приличной семьи», урод-сирота. Ему можно и прикрыть личико. Не сильно – полумаска, жёстко прикреплена к лобной части шлема, прикрывает верхнюю половину лица по ноздри включительно. Как памперс для боксёра на ринге – серьёзному бою несколько мешает, но здесь этого и не ждут. А в случае чего – может пригодиться.

Вот в таком, полуприкрытом виде, Магог воздвигается на крепостной стене между своими воинами. Напомню, средний рост мужчин здесь – 165 сантиметров. У Магога – 204. И ломким голосом 15-летнего юноши сообщает всем тем, которые там, внизу:

– Город вам? Шиш – мой. Вам – шиш.

И наглядно разъясняет столь семантически однозначную, но грамматически вариантную конструкцию. Что «шиш» – это не только название города, но и фигура из трёх пальцев.

Все восемь русских князей и галицкий воевода начинают дружно изображать чайники: свистят, шипят и кипятком плюются. Тут же обнаруживается, что сверху плеваться значительно удобнее – дальше летит: начинают плеваться коваными стрелами крепостные арбалеты. Которые наводятся на всё красное. Красного цвета княжеский плащ – корзно.

Пять недель осады. «Окольный город» – взят и сожжён. Детинец – полностью выгорел изнутри. Голые закопчёные дубовые стены и башни. Мёртвые, которых хоронят во дворах и на улицах. Помощи ждать неоткуда – единственная надежда – дядя Изя – убежал в Степь. Остаётся только геройски погибнуть вместе со всеми защитниками.

 
«И как один умрём
В борьбе за это».
 

«Это» – в данном случае – право именно Магогу быть именно Вщижским князем, а не – «какой удел на Руси даден будет».

Но… А кто это зимой сватался? А к кому? А почему не обмыли?

С Болвы у Брянска в Десну вываливается суздальская лодейная рать.

– Суздальцы?! Война?! Андрей Боголюбский в поход на нас идёт? Счас Ростика с Киева вызовем!

– Да вы цо? Да мы ж ни цо! Кака така война? И Великого Князя зря беспокоить не надо. У нас – цисто-благородно – свадебный поезд. С охраной. Мы зенитьца пришли. Сицкари мы сицкие. C ростовскими и муромскими полками. А вы цего тута собралися? Зениха нашего обизать?

Боголюбский очень не хочет начинать войну со всей остальной Русью. Даже сам не пошёл дочку замуж выдавать – послал старшего сына. Тоже мальчишка совсем. Если что – извинимся и по попке накажем. И никаких ратей – просто поезжане с охраной.

Но Андрей Боголюбский очень хочет иметь союзника на Десне. Потому что это – прямой ход к Киеву.

Пять недель осады – это и для осаждающих… напряжно. Округа на двадцать вёрст разграблена, выжжена и загажена. А тут ещё эти у Брянска. Обратную дорогу перекрыли. Если суздальцы ударят в спину… Нас-то, конечно, много, но…

Свояк кипит:

– Наказать урода по-взрослому!

Но князей – восемь. Свояк, конечно, старший. Но – «один из». У остальных и другие важные дела вдруг обнаружились.

Тут снизу прибегает лодейка. Вся из себя такая… изукрашенная. Из неё вылазит здоровый бородатый мужик. Тоже весь… изукрашенный. И сразу толкает речугу. На непонятном языке, но, явно, тоже… изукрашенную. Интонационно и пантомимически.

– Эт… это что?!

– Это новый митрополит Киевский, владыко Фёдор. Из Царьграда.

– Вот так прямиком?!

– Не. Уже с Киева. Мирить князей приехал.

Константинопольский патриархат пытается закончить, наконец, с русским расколом. Ищет примирения. А Ростик присланного «примирителя» использует… утилитарно:

– Примири-ка там, на Десне, князей русских. Посмотрим – каков ты в деле.

«Ребята! Давайте жить дружно!» – провозглашает новый предстоятель русской православной церкви гениальную мысль от кота Леопольда. И все соглашаются. Чай, князья русские, а не мышки какие.

Магог отказывается от верности старшему в роде, от присяги своему дяде, предаёт исконно-посконные отношения родственности-подчинённости. Говорит положенные слова:

«и на том целова хрест Володимерич к Святославу, яко имети ему (Магогу) его в отца место и во всей воли его (Свояка) ему ходити».

Свояк принимает положенную вассальную клятву, благословляет молодых, за неимением других старших родственников жениха, произносит приличные случаю слова…

«Неположенные» и «неприличные» – негромко произносит галицкий воевода с «конским» именем – Конятин Спрославич. Который, зная истеричный характер своего князя, ожидает для себя крупных неприятностей.

Свадебка прошла… существенно. Магог, как большой, пил из отцовской чашки. Погуляли хорошо. Так хорошо, что эта чаша, с надписью по ободку:

«А это чара Володимера Давыдовича. Кто из неё пьёт, тому на здоровье, а хвалит пусть Бога и своего господаря великого князя»

– и в 21 веке хранится в Эрмитаже. Такой… тазик серебряный.

Все пьют и гуляют, клянутся в любви и дружбе и расходятся по домам.

Кстати о домах. Для молодой жены Магог спешно строит в детинце новый дом. Двухэтажный, с крышей из листовой меди, с тремя печками с высоченными дымоходами. Довольно редкий случай – печки «по-белому».

Позже, когда детинец будет застраиваться полностью, похожие, очень высокие дымоходы, будут поставлены и в домах у челяди.

Всем хорошо. Кроме Изи.

И это – всем плохо: пока Изя не успокоится – никому на Руси покоя не будет.

…

Ивашко зевает, уже глубокая ночь. Надо отпустить нашего возницу спать. На свою беду мне на глаза попадается слегка поддатый после торговых переговоров Николашка. Ну тебе-то, главный купецкий приказчик, спать не обязательно.

– Николай, а что это говорят, что здешние «магоги» всю осень котлован рыли? Для каких-то масонов из Владимира? Не знаешь?

– Как это не знаю?! Да я тут всё знаю! И про яму эту знаю! В кунах могу сказать – кто сколь чего… наварил. И про масонов – всё знаю!

– Что, и поимённо назвать можешь?

Типа старого анекдота про вступительные экзамены на исторический:

«– Каковы потери Советского Союза в Великой Отечественной войне?

– Двадцать пять миллионов человек.

– А поимённо?».

Николай ошалело смотрит на меня. Как та абитура на экзаменатора.

– Не, поимённо – не знаю. У них имена такие… Хрен запомнишь. Немчура – одно слово.

– Тогда давай чохом, без имён-отчеств.

Николай усаживается рядом, тоскливо вздыхает, не найдя в поле зрения ёмкости с бражкой, и сходу выдаёт мне одну из загадок «святорусской истории».

Прикиньте: где – Швабия, а где – Суздальское ополье. Но факт: Андрей Боголюбский, Князь Владимирский, и Фридрих Барбаросса, Император Германский – личные друзья.

Почему – не понятно. Дружба между правителями – явление вообще редкое. У этих, конкретно, персонажей не было главной причины дружбы венценосных особ – «против кого». Не было каких-то общих злобных сильных врагов, не было общих постоянно актуальных «жизненных» интересов.

Иногда такая дружба возникает как результат длительного общения или общих детских переживаний. Как было у Темуджина и Джамухи, когда они детьми клялись друг другу в верности и называли себя побратимами на льду Керулена.

Но Барбаросса и Боголюбский никогда лично не встречались. И если Барбаросса описывается современниками как символ рыцарства, чести, государственной мудрости, человеческой открытости, то Боголюбский, с его бешеным и скандальным характером, вообще не умел дружить.

Есть, кажется, только один человек, который может связывать эти две выдающиеся личности Средневековья. Человек, которого Андрей Юрьевич Боголюбский пытался убить. В свои ещё детские годы. Пытался, но не сумел и сам чудом жив остался. Исключительно благодаря своему коню. Этому коню Россия уже многие столетия благодарна. За Успенский собор и Золотые ворота во Владимире, храм Покрова на Нерли… Но об этом потом.

Как выглядит дружба, как выглядит общение между друзьями, если ответ на письмо приходит через два года? Наверное, в 21 веке это и представить невозможно. В эпоху социальных интернет-систем, чатов, форумов… Просто – телефонных звонков в любую точку мира. Позвонил, болтанул, общнулся…

А они обмениваются подарками. Не знаю, что именно посылал другу Фрицу друг Андре, а вот подарок Барбароссы Боголюбскому можно увидеть и в 21 веке: в коллекции декоративно-прикладного искусства Лувра и в Германском национальном музее в Нюрнберге.

Речь идёт о двух массивных медных позолоченных парных накладках сложной пятиугольной формы, украшенных эмалевыми изображениями на евангельские сюжеты: Распятие и Воскресение Христа. Называются: «наплечники Андрея Боголюбского».

Полагают, что данные пластины являлись армиллами – парадными наплечными браслетами, регалиями императоров Священной римской империи, самого Фридриха Барбароссы. Русский князь носил «парадные погоны» германского императора?

Понятно, что Андрей писал Фридриху о своих заботах, о стремлении сделать свой Владимир-на-Клязьме самым красивым городом Руси. И Фридрих пытался помочь другу.

Татищев пишет: «по снисканию бо его (Андрея Боголюбского) даде ему Бог мастеров для строения оного из умных земель»; «по оставшему во Владимире строению, а паче по вратам градским, видно, что Архитект достаточный был… Мастеры же присланы были от Императора Фридерика Перваго (Барбароссы), с которым Андрей в дружбе был».

Пока в Киеве меняли Великих Князей, присланная Германским Императором команда немцев-каменщиков, то есть – «масонов», за два года 1158–1160 построила во Владимире Успенский собор.

И до этого многие соборы на Руси строили заезжие мастера. Но – греки. А тут «помощь друга» – строители-немцы. Во Владимире уже начинается отделка здания, каменщики становятся не нужны, но «Архитект достаточный был», и Боголюбский подкидывает им следующий подряд – церковь Благовещенья Богородицы во Вщиже. Надо же зятю церковь спроворить! А для охраны мастеров – и стражу невеликую послать. На всякий случай.

Вот под это строительство будущего храма и рыли «магоги» всю осень на пепелище выжженного подчистую детинца яму для «масонов владимирских».

Уже и Николай засопел, глупо открыв во сне рот, я лежу у стенки, завернувшись в тулуп, и вспоминаю. «Воспоминание о будущем». О будущем этого места.

Немцы построят Магогу новую церковь. Большой красивый храм с 12 колоннами по фасаду.

Через шесть лет Магог умрёт. Люди с гигантизмом часто рано умирают. И детей у них, часто не бывает. И у Магога не будет – то ли сам такой, то ли – слишком юная жена попалась.

Ростислава Андреевна, став в 7 лет – женой, в 14 – станет вдовой.

Потом…

Весной 1238 года, не дойдя до Новгорода сотню вёрст, орда Бату-хана повернёт на юг. Огромный полон, собранный на Оке и Верхней Волге, тысяч тридцать русских людей, будет порублен саблями на льду Селигера. На ледяной равнине конному значительно удобнее рубить безоружных пеших, чем гоняться за ними по лесу.

Будет «Козельская ловушка», когда в мокрых мартовских голых лесах конное монгольское войско, идя по водоразделу, упрётся в свой «злой город».

Оголодавшие, отощавшие, оборванные, обовшивевшие, озлобленные люди и кони вывалятся, наконец, в южнорусские степи.

В.Ян так красиво это описывает:

«Монгольское войско непрерывным, широко разлившимся потоком продвигалось на юг через Кипчакские степи. Солнце раскрыло свои бирюзовые дверцы и, ослепительное и горячее, смотрело с небес на широкую равнину, по которой ехали всадники, довольные и веселые, распевая песни, бесконечные и однообразные, как степные дороги. Взлохмаченные истощенные кони жадно тянулись к первым зеленым побегам степной травы».

Но перед этим будет ещё один, завершающий эпизод того похода.

Отряд монгол в две-три тысячи сабель внезапно явится к Вщижу и возьмёт его штурмом. Какая осада?! Монголам ждать некогда – кушать очень хочется! Штурм будет сразу – гончарный горн в детинце возле городских ворот успеют залить, но не успеют вынуть готовые свеженькие кувшины.

Укрепления, арбалеты, бойцы на стенах… Это не остановят кочевников. Город будет вырезан и сожжён начисто. Но потери степняков таковы, что лежащий здесь же на реке, на пятьдесят вёрст ниже, Брянск – они тронуть не рискнут.

Брянск сожгут в следующий раз. А здесь будет… просто пустое место. Травы, деревья. «Землёй накрылся». Хорошо накрылся. Когда в 40-х годах 19 века здесь начнутся раскопки, то будет записано: откопаны стены церкви с росписью. На два аршина от пола. Чуть меньше полутора метров «земляного покрывала».

Найденный трёхногий подсвечник из Лиможа – немцы, закончив работу, многое из своего имущества продавали за ненадобностью – послужит основанием для рассуждений о прочных связях между Черниговскими княжествами домонгольской Руси и Западной Европой.

Перед входом в церковь будет найдено множество черепов – как всегда в русских городах – население при резне пытается спастись в храмах.

А в подземелье собора найдут захороненный по православному обряду гигантский человеческий костяк. Магог, русский князь Святослав Владимирович.

…

В избе, где дрыхнет на полу и по лавкам наша команда, тихо. Чуть отсвечивают угольки из печки. Я уже начинаю придрёмывать, как вдруг тяжёлая кожаная занавеса, закрывающая дверной проём, отдёргивается, и внутрь вдвигается какая-то тёмная туша. Я тихонько тянусь к засапожному ножу и, одновременно, фоном, ругаю себя про себя:

– Спать одному на «Святой Руси» – вредно для здоровья. Если нет женщины, Ванюша, то спи хотя бы с шашкой. Можно тоже – наголо.

Уже собираюсь заорать, но понимаю: ложная тревога. Борзята с гулек вернулся. Или где он там был?

– Слышь, Борзята, ну и как? Дала?

– Мал ты ещё. Всем – подъём. Тихо, быстро. Собираемся, запрягаемся, убираемся.

– С какого хрена? А пожрать? (Ивашко выражает концентрированное недоумение).

– С такого. Местные унюхали. Что мы смоленские. Скоро бить придут. Или кто думает, что они прошлую осень уже забыли? Косорылы рукосуйные. Бегом.

А ведь Борзята прав – местные очень раздражены на смоленских за прошлогоднее разорение. Мы для них – враги, иноземцы. Побить таких пришлых – отомстить «по правде». И плевать, что нас тут не было, что это вообще – дела княжеские.

– А! Вы все такие! До твоего князя мне не дотянуться, а вот до тебя – запросто. Сволота невщижская!

Звучит несколько непривычно. Но смысл знакомый – морда нерусская. «Лицо смоленской национальности».

Как обычно: чтобы тебя называли «русской мордой» нужно забраться подальше от родины. «Русские морды» здесь – или в Царьграде, или на Готланде. А на Руси – русских людей нет. Есть смоленские, волынские, киевские, вщижские… Хуторо-центризм как основа мировоззрения.

Но бить будут больно. За все успехи смоленских князей в деле «принуждения к миру» этого Магога. Надо сваливать, «пока не началось».

Ивашко, после ночных лекций в мой адрес, спит на ходу. Так что мне никто не мешает забраться на облучок и взять в руки вожжи. «Уноси залётные!».

Ночь, чёрное небо в звёздах, белая полоса заснеженной реки и три наших тройки. Красота. Ни огонька, ни звука, ни движения. Ни встречных, ни поперечных, ни продольных. Только мы. Скрипим и фыркаем. Тройки разгоняются в пустом пространстве ровной глади речной дороги. Караван входит в темп, в режим, становится единым целым из девяти лошадей. Держим дистанцию, держим темп скока, слаженный ритм рыси трёх коренников. Их шаг уже не ускоряется – удлиняется. Ровный, скользящий бег. Почти без колебания корпуса. И рядом с коренниками, так контрастно, взмахивают гривами, мечутся в галопе пристяжные. Уже не едем, не плывём – летим. В темноте, под чернотой высоченного, ночного ещё неба, но – по светлому, по белому полотну снега. В тишине, но – среди музыки ритмичного скрипа саней по снегу. Ничего не мешает этому полёту, ничего не отвлекает. Кажется, во всём мире – никого нет. Метель из снега, взбитого, поднятого копытами передних троек, залепляет замотанное по самые глаза лицо. Но это не раздражает – радует, возбуждает, веселит. Ходу, милые, ходу! Шибче-шибчее-е-е! Встречный ветер толкает в грудь. Волны – холодного воздуха в лицо. Волны тёплого – от лошадей. Разогрелись, родимые. Кони на Руси – «родимые». Родственники, будто мы кентавры какие. А вот здешним брянским мужичкам – мужички, что смоленские, что черниговские, совсем даже не родственники. Злые чужаки. Это как же надо народ озлобить друг на друга! Как, как… «Разделяй и властвуй». Русские князья так и делают. Самостийность как высшая стадия эволюционного развития местечковости. Политическая форма выражения инстинктивной ксенофобии голозадых обезьян. Типа «УПАциков» в моё время. Или – других нациков. «Феодальная раздробленность» – называется. Как-то эти… гоминиды реликтовые и до 21 века дожили.

Ага, а вот и Брянск. Неправильный какой-то. С левой стороны. А должен быть – с правой и ниже по реке вёрст на пять.

А, опять забыл. «Погибель земли Русской». Придут монголы и всё сожгут. А город отстроят заново. Но уже не на Чашином кургане, а на Покровской горе. Вот там его и будут жечь в следующие разы. Снова – татары, потом – литовцы, московские рати, поляки, лжедимитрии… Последний раз – в сентябре 1943, уже наша артиллерия.

А пока он зовётся не Брянск, не Дебрянск, а Брынь. В 20 веке друг у меня добрый был. Тоже – Брыней звали. Из этих же мест. Старые слова иной раз долго живут.

Городок – основан Свояком. В смысле – первое упоминание в летописи: когда городок Давайдовичи сожгли. «Ледяной поход Свояка». Ивашка аж проснулся, показывает руками:

– Тама мы были, откуда они наступали…. А мы вон оттуда ка-ак выскочили… А тут нам в лоб берендеи… Сеча была… Коню моему ухо срубили… Потом зажгли посад и давай возы вверх по реке вытягивать.

Николай из вторых саней смотрит на городок – аж облизывается. Чуть за борт не вывалился. Видеть жилое место и не походить по торгу, не пообщаться, не потрогать товары, не послушать людей, не поторговаться…

Но останавливаться не будем – это ещё владения Магога. Тут сильного разорения не было, но среди вятших, особенно – служилых, наверняка есть те, кто этой осенью сослуживцев своих, сотоварищей боевых, во Вщижском детинце на пепелище в землю зарывал. Захотят – найдут к чему прицепиться. «Сволота смоленская…». Засунут в поруб просто «для поговорить»… А мне в подземелья… В Киеве, у Степаниды свет Слудовны, может быть, были чем-то особенные, но выяснять разницу… Ходу, родненькие, ходу.

Я только одного не пойму: какого… нас с такой легендой послали? «Приказчики купцов смоленских посмотреть торги деснянские…». Какие торги?! Какой идиот решил изображать «контрольную закупку» на пепелище? Кыпчаки разорили низовья, Вщиж выжгли русские. Ну и где мы, по легенде – купцы, можем «торги повысматривать»?

Хотя… Средние города на Десне – целые. Население с низу бежит и тащит высоколиквидные товарные ценности. И самих себя, что тоже товарная ценность. Если с этой стороны взглянуть, то, возможно, наша легенда прикрытия имеет смысл?

Хочется верить в разумность начальства. Ведь не на скорую же руку эта «миссия» задумывалась. Ведь разговор с Акимом был в середине лета, а сейчас самое начало февраля. Или у них такая супер-секретность, что просто ресурсов ни на что не хватило? По весне задумали, а после поправить уже некому было? Такая глубокая конспирация? Тогда нам хана. После сильно тайных операций живых свидетелей оставаться не должно.

Эта мысль давно уже шебуршилась в моих мозгах. С самого начала. Тогда мне казалось, что просто проявляется моя нелюбовь к гос. тайнам. Я свою идиосинкразию старательно давил, глядя на расцветшего от самоуважения Акима. У него – честь, гордость, уважение старых сотоварищей… Я стараюсь поддерживать. Но умирать за это…

Хрень какая-то… Лезем незнамо куда, как кот в сапог.

В Трубчевске, как на постой встали, Борзята снова в город намылился. Чего он поздним вечером там углядеть собирается? Закрыто же уже всё!

Следом за нами в подгороднюю слободу пришёл ещё один обоз. Встречный, с низу. И совсем на наш непохожий. Их на постоялый двор и не пустили – по слободе распихались. Но несколько человек в кабак зашли, а мы там за столом сидим-ужинаем.

Обоз… не купеческий. Десятка четыре дровень, в дровнях – бабы и дети, к задкам – коровы и козы привязаны. Идут себе, cпокойненько, пешочком, шажком неторопливым.

Среди мужиков из этого обоза, кто за соседний стол присели – один, вроде, главный. Солидный мужчина в приличной шубе, не овчина – сукном крытая. Николай сразу разговор завёл. Такой… общефилософского толка. Типа:

– Ну и как оно там, откуда идёте?

И внезапно получил совсем не философский, конкретный ответ:

– Погано. Поганые там. Беженцы мы. Из-под Чернигова. От половцев. Опять Изя навёл. Князь наш рожденный, Изяслав Давыдович. Чтоб его… руки-ноги по-отрывало и в выгребную яму…

Опаньки! А у нас ведь где-то там – место прибытия. Где – «погано». И куда мы идём? К половцам под сабли?

Борзята ещё не ушёл, от дверей вернулся. Да и остальные в сторону рассказчика развернулись. Николай аж стойку, как сеттер на охоте, делает:

– А не соблаговолит ли уважаемый господин честной боярин удовлетворить накоротке рассказом о столь интригующих простых приказчиков купеческих новостях, про несчастия, упавшие на славный град Чернигов и добрых людей православных, там обитающих? А мы покудова вот хозяина за бражкой сгоняем. Чтобы люди добрые смогли беспрепятственно новости удивительные рассказывать, горло свои хрипотой не надрываючи…

Борзята исподлобья смотрит – заморочка такая обнаружилась, что впору назад разворачивать. Нашим личным составом что-то делать в зоне боевых действий… Кранты секретной миссии. Надо уточнить подробности:

– Извиняюсь, уважаемый, но не подскажите ли – князь Изя вот так прямо к Чернигову из Степи и подступил?

Мужичок в крытой шубе неприязненно на меня глянул: что за дурень малолетний, в разговор добрых мужей влез? Щелбана такому да на двор – снег мести. И вопрос дурацкий – не имеет отношения к страданиям дяди от нехороших половцев. Тут первый помощник главного ключника рассказывает о бедствиях народных и своих личных подвигах, а тут малец… Но Николай сразу моё невежество в части вежества – погасил:

– И то правда! Мы ж те края идём. Надо ж знать какие местности уже разорены, где поганые прошлись. Ну и как оно вообще…

«Вообще» получается так. Изя осень отсидел в Выре. После разгрома под Олешьем к нему пришёл, с остатками своих людей, друг его давний – Иван Берладник. В декабре Изя пошёл в свой четвёртый за год поход. С множеством половцев явился он к Переяславлю и потребовал от тамошнего князя Глеба Юрьевича открыть ворота.

Глеб, четвёртый сын Юрия Долгорукого, младший брат Андрея Боголюбского, следующий за ним сын половецкой ханочки – Аеповны. Как у всякого князя на Руси есть и у него прозвище. В большом Гошином семействе его прозвали «Перепёлка». За некоторую шумность реакции в разговорах, размахивание руками и отсутствие упёртости. Заводится с пол-оборота, но – отходчив. Человек – незлой, на церкви жертвовал, с братьями не сварился.

Пять лет назад, после прихода к власти в Киеве отца, Долгорукого, Перепёлка женился второй раз. Первый брак был бездетный, жена умерла, и сорокалетний вдовец женится на 13-летней девчонке. На дочери Изи.

В тот момент Изя и сам бы невестой хоть под кого пошёл. Лишь бы суздальцы не вспомнили ему все его «дела добрые».

Брак оказался достаточно удачным. Молодая жена родила мужу уже двоих сыновей. Перепёлка был очень рад первенцу и раздал в Переяславле нищим – 200 гривен серебром и в церкви пожертвовал – 300.

Тут-то Изя и решил применить дочку политически:

– Скажи своему старому, что тебе край охота с папочкой повидаться. Да и мне на внуков глянуть радостно. Пусть в город пустит.

Перепёлка свою молодую жену, которая вздумала его в пользу тестя уговаривать – выслушал, на слёзы её девичьи посмотрел. И стал, по обычаю своему, руками ветер подымать, слова громкие говорить да по горнице бегать. Затем беззлобно, «не с сердца или кручины», а исключительно воспитательно, ободрал дитё неразумное плёточкой, чтобы не лезла в дела мужеские, да и загнал в терем на верхотуру. Сильно дуру не казнил – всё ж сыновей рожает. А Изе и ханам половецким ответил с городской стены выразительной жестикуляцией. Типа: где я таких уговаривателей на измену – видел.