Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

– Часть 35. «Вот мчится тройка удалая по…»
– Глава 187

В двух сотнях вёрст к западу от меня на ту же Большую Медведицу над той же Десной смотрел другой человек. Тоже в – крайнем раздражении.

Хан Боняк сидел на скамеечке в чудом уцелевшем подворье на берегу речки Стрижень, разглядывал смутно проступающие в темноте очертания восточных ворот Чернигова, вспоминал сегодняшний княжеский совет, злился и думал.

Что у землеедов хорошо – дома. Душно, темно, тесно. Но – тепло. А в юрте зимой, что, лучше? Тоже – и душно, и темно. А уж как тесно! А чуть какая-нибудь бестолочь или там, из слуг кто, особо рьяный в части «господину услужить», кинется за чем-нибудь – сразу сквозняк. Чуть свету, чуть воздуха – сразу холодно. Дети, бабы, прислуга… Все кашляют, сморкаются…

Очаг дымит. А что ему делать, если эти дуры опять сырой кизяк положили? А хоть и не дуры – где в оттепель взять сухого кизяка? Вонища. Каждую оттепель, каждую весну – вонища. Аж глаза режет. Ну, глаза можно закрыть. Лежи себе спокойно. Как покойник. А нос? И нос можно. Можно ртом дышать. «Дышите ротом». Только вся эта дрянь прямо туда, прямо в грудь. Кашель бить начинает. Аж до слёз.

А какой может быть хан, если он плачет? Это землееды плачут по любому поводу. То – по детям, то – по родителям. То – от горя, то – от радости. По богу своему просто умываются слезами. А вот мы, кыпчаки, не плачем. Это бабское занятие – слезы лить. Мужское дело – лить кровь. Хан Тенгри дал нам сабли, чтобы мы делали настоящее мужское дело. Вот мы их взяли и пришли сюда. А тут… тут одни сопли.

Сегодня большой совет был. Княжеский. Хороший дом себе выбрал князь Изя. Высокий, тёплый. Почему мы его не сожгли раньше – не пойму. И это всё, что у Изи есть хорошего. Сам дурак. Старый дурак Боняк Бонякович. Внук великого Боняка Серого Волка. Глупый хан Боня. Хоть и из царского рода Токс. А кто сказал, что в царском роду рождаются только умные? И среди царей бараны бывают. Вот, сижу как баран. Пью горячий чай из фарфоровой пиалы. И понимаю: сам дурак, сам сюда пришёл, сам горло под нож подставил.

И не только своё. Восемь сотен привёл сюда из своих становищ. Восемь сотен – моих людей! Охо-хо. «Под нож» – это ещё хорошо. Это быстро. Это жар, страсть, бой. А здесь… Здесь будет джут – голодовка, бескормица, слабость. Мои люди, люди Серого Волка, ослабеют, будут есть своих коней, будут грызть друг друга, будут падать от бессилия. А потом оттуда, из Чернигова, вылезут землееды. Или снова подойдут полки с Киева. Станут степные багатуры русской травой.

Плохо. Надо уходить. Нельзя. Ещё хуже будет. А ведь чуял – не будет удачи, нельзя идти. И не идти нельзя – порвут. А всё – Коба. Сопляк, юнец, выкидыш грузинский. Но вот – всех построил. Заманил, запутал, глаза отвёл. Да что глаза – голова пухнет от его хитростей. Моя голова! Лучшая голова в Степи. Седая голова Серого Волка.

Гадёныш. Сидит-улыбается. Образец воспитанности. Молодой хан с глубоким почтением выслушивает слова умудрённого и убелённого сединами старшего товарища. Прямо зови сына и показывай: «Вот так должно вести себя приличному юноше из благородного семейства».

Я с собой сына Алтана в поход взял. Думал – будет помощником. Потом наследником станет, мою орду водить будет. А Алтан вот этому… отродью горных булыжников… в рот смотрит. Не он один. Вся молодёжь во всех отрядах на Кобу мало не молятся. «Коба – то сказал, Коба – то сделал. Хан Кобяк велел…». Убью наглецов! Какой он хан! Так, подханок. Наглый, хитрый, злобный. Улыбка как у змеи ядовитой. Задавить бы. Сапогом. Нельзя – внук великого Шарук-хана, сын Атрака.

О Шарукане в Степи песни поют. О его походах, о его победах. Даже бегство его из Степи – и то сказители воспевают. За что?! Он же сбежал! Он же нашу землю бросил! Степь, которую сам Хан Тенгри дал своим детям!

Кха! Они нас кочевниками называют. Землееды. Говорят – у нас нет своей земли. Дурни безмозглые. Кыпчак не может уйти из своей степи. Невозможно. Можно поменять степь ковыльную на степь полынную. Плохо. Скот и люди будут болеть. Но – можно. И – всё. Вся наша свобода кочёвки.

Вот землееды – настоящие перекати-поле. Они могут везде жить. И в Степи, и в горах, и в лесу. И в болотах. Сколько местных, Черниговских, вверх по Десне ушли! В леса ушли, в болота. От нас ушли. Убытки ходячие. А что им? Сменят здешние лиственные леса на северные сосновые. Выжгут. Раскорчуют. Там жить будут. Как черепашка – тащит с собой свой домик. Где еда, там и встала. Хоть под кустом. А нам, кыпчакам, под кустом плохо, нам – небо нужно. Большое. От края до края. Чтоб ничто не загораживало. Нам Степь нужна.

Шарукан бросил Степь. Предал. Сбежал от русских мечей. И на бегстве и предательстве своём – поднялся. Многие слабые с ним побежали. Он их всех под свою руку подгрёб. И там, в Грузии, прижал. А чего не прижимать? Грузинам, Давиду-строителю, с одной головой половецкой говорить легче. Места чужие, незнакомые – свои к своим так и жмутся. Опять же – сельджуки. Ведь кыпчаков не к дастархану позвали – на войну. На войне одна голова нужна. Шаруканья. Шакал шелудивый.

И сынок его, Атрак, тоже красиво сыграл. Тоже про него песни поют. Про то, как позвал брат Сырчан брата Атрака назад в Степь. А Атрак гонца слушает и отказывается. Пока не достал гонец из-за пазухи кустик полыни. Нюхнул Атрак и заплакал. Говорят – от воспоминаний о Родине. А я так думаю, что если клок травы из-за пазухи нашего сеунчея после месяца гоньбы достать, и хоть какому старому ишаку под нос сунуть, то и тот заплачет. Глаза-то режет.

Ушёл Атрак из Грузии. Вовремя ушёл. После Давида-строителя Грузией правил его сын Деметре. Дочку Расудан за Изю Волынского замуж выдал. И надорвался. Оба. Изе – дочка Деметра предел положила. Говорят, горячая девочка была. Самого Деметре – сын Давид успокоил. Постриг папашку в монахи и сам царём уселся.

А вот о брате своём подзабыл. А братец, Георгием зовут, ничего не позабыл. И насчёт ядов – тоже. Братца Давида – похоронил. Папашку из монастыря – вернул. Куда надо – водрузил, сам править стал. Одна беда – у Георгия сыновей нет. Ближайший мальчик-наследник – сын отравленного брата. Дочка только есть – Тамар зовут. Кха! Царевна может стать царицей, но не – царём. И Атрак людей своих увёл. От будушей замятни.

Атрак – ушёл, людей увёл, барахло увёз. Но главное – притащил в Степь своего сыночка Кобу. Коба-хан. Хан Кобяк. Тьфу!

Говорят, когда Атрак решил уходить из Грузии, Коба перед ним по полу катался – кричал: «Не пойду! Не хочу!». Любимый сын. Я бы такого просто выпорол, чтобы знал – как отцу перечить. А, что взять – ребёнок до четырёх лет растёт среди женщин. А какие там женщины? – грузинки. Чему эти землеедки могут научить ребёнка? Коба даже языка нашего не знал – только на языке рабынь разговаривал. Потом, когда перешли горы, он снова просил отца:

– Не хочу здесь. Здесь холодно, грязно, дико. А там, за горами, уже всё цветёт, там тепло, там дома каменные, там разные красивые вещи.

И остановил Атрак коня, показал сыну своему наши бескрайние земли, нашу Великую Степь. И сказал:

– Там, за горами, ты можешь жить в тепле и уюте, в богатстве и славе. Но там ты навсегда останешься слугой, цепным псом тех царей. Вот это – наша земля. Она холодная, она грязная, она пустынная. Но здесь ты сможешь сам стать царём. Ведь это наша родина, сынок.

Кха! И они пошли. Полезли! В Степь, которую предали и бросили! Это я, это такие ханы, как я, сохранили Степь! Не годами – десятилетиями собирали и поднимали наш народ. Тревожно, вздрагивая на каждом шаге, заново проходили пути и тропы наших предков. Заново вспоминали каждый брод, каждый источник. Оглядывались – не идут ли снова сыновья Мономаховы? Выбивали размножившихся в пустой Степи волков и всяких… бродников.

А эти – отсиделись за Кавказом и прискакали на готовенькое. Джигиты каменных ступенек. Как можно вырастить настоящего наездника в каменных крепостях? Чему там может научиться сын хана? Только гаремным хитростям и гадостям. Хитрый, наглый, злобный. Чужой. Для него весь наш народ – степная пыль.

Коба хочет быть царём. Таким, которого он видел – Грузинского. Или про которого слышал – Греческого. И для этого уничтожит Степь. А я стар, и ничего не могу поделать. Плохо.

Коши Щаруканьей орды ходят по левым притокам Донца. Плохо – отсекли верхнюю, северную степь от нижней, южной. Без их согласия ни один кош, ни один курень не может свободно кочевать. Ни на Север, ни на Юг, ни на Восток. На Западе – Днепр и русские крепости на нём. Прошлой весной Киевский князь Ростик пошёл к Олешью и выбил оттуда берладников. Заодно отстроил его заново. Заодно поставил две крепостицы у порогов. И – «до кучи» – укрепил гарнизоны. Ох уж мне это русское «заодно».

Вот и первая жертва этого «заодно». На советах – рядом сидит. Хан Берук. Грузный, одутловатый, неряшливый. И в одежде, и в еде. И в словах, и в мыслях. Паршивая овца. Нет, не овца. Паршивый старый козёл. Вроде и не дурак, а так ляпнулся. Водил свою орду в низовьях Днепра. Когда весной в Олешье пришли берладники – пришлось бежать. С такими соседями… Как пожар – не сожжёт, так испачкает. А потом туда же свалились русские лодии. С Ростиком. Совсем плохо Беру стало.

Было дело – Беру-хан как-то прихватил торговый караван «гречников». Конечно, были там и руссы. И рабы, и купцы, и кто-то из богомольцев. А кто из степняков не прихватывал русских? Ну, порезвились ребята. А чего не прибрать, если стража слабая? Но у Ростика там кто-то из шаманов там был. Из этих, служителей божьих. Или невест? Зачем богу невеста? У Хан Тенгри есть жена. Вся Земля. А невеста… Распятого?! Была. Стала рабыней-наложницей. Ростик как-то… сильно обиделся. Из-за бабы! Вроде умный мужик, но им этот распятый… совсем головы заморочил. Теперь Беру от Ростика старается подальше держаться.

Орда ушла на север. Летом, по южной степи ход только у рек. Хорошо, что Беру рано поднялся, ещё весной. Но отары – не отряд в набеге – идут медленно. Много потерял. Потерял бы всё, если бы не Коба. Донец – поперёк течёт. Не пустили бы Беру – орда бы его вымерла. Пустили. Но не просто так.

Говорят, что народ иудейский обладает в торговле таким талантом, что делает золото из воздуха. Брешут. Видел я как этих иудеев и греки, и армяне – дурят. И наши. Правда, не дурят, а саблю показывают. Коба так и сделал. Показал саблю и обдурил. Сделал золото из предсмертного дыхания овец, которые от безводья умирали. Продал Беру-хана князю Изяславу Давыдовичу. Не насовсем – на поход. Богатой добычей улещивал, новые пастбища обещал, славой манил. А Изино злато-серебро в свои вьюки убрал. Беру деваться некуда – согласился. Дурень.

И я согласился. Тоже дурень, но ещё и старый.

Нет, первый поход хороший был: быстро пришли, быстро ушли. Не жадничали – взяли точно в меру. Второй… когда с полдороги вернулись… Из орды Берук-хана джигиты подошли. Их там берендеи и резали. А они – в реке тонули. Смешно так… Мои люди самого Беру из реки вытащили. Хорошо – теперь на нём долг мне. Отдаст при случае.

Третий поход хороший был. Ой хороший! Такой полон взяли! Большой, сильный. Целый городок вычистили. Как-то у него название… лю… любе… Даже не произнести. Но полон – хорош. Горожане. На ремесленников цены выше, чем на простых землеедов.

С нами хан Башкорд был. Умный мужик. Но – дурак. Бабу свою слушает. Вся Степь гадает: что же такое вдова Изиного брата своему хану делает, что он её желания исполняет. Она же уже старая – тридцать лет! Но вот, Магог свою матушку попросил – Башкорд летом к Изе войско привёл. Больше не приведёт: Магог теперь не под Изей, под Свояком ходит.

И мне надо было остановиться! Дурак! Русские говорят: «от добра – добра не ищут». Вот же – пригнал толпы этого добра, полные вьюки притащил. И снова…

Видел же – к Изе Иван Берладник пришёл. Ведь видел! У Берладника удачи – нет. Что он делает – всё плохо кончается. Нет у этого Ивана удачи, нет доли. А теперь он свою «недолю» к нам притащил.

Несчастье как парша: одна овца в стаде завелась – вся отара паршивой будет. Говорил же Изе – убей Берладника, хоть бы – прогони его. Не послушал. Глупец. Я – глупец! Улетела наша удача. Пошли на Переяславль зимой – еле ушли. Эта… невдалость уже на нас перешла.

Я шамана позвал, тот траву жёг, пляски плясал. Не помогло. А тут Изя снова к себе в Вырю зовёт. Снова в поход… приглашает.

Изя ход на Черниговщину обещал по тем местам, где мы с ним весной ходили. Опять старая песня: «все соседи за меня, идти надо не потревожив». Кого не потревожив?! Князьков этих?! А меня?! А мои стада, мои становища?! Пройдутся голодные Беруковичи по моим людям, по моему скоту – только косточки на снегу белеть будут. А резаться с ними… Тогда Коба и его орду, и мою под себя подгребёт. То, что останется.

Пришлось идти. А теперь вот: три тысячи кыпчаков, десять тысяч лошадей. Уже вторую неделю стоим на одном месте. Вся округа Черниговская объедена, ободрана и обгажена. Четвёртый раз за год мы здесь. Чистого места нет. Запах, даже на улице, как у меня в юрте зимой. Может, эти умники думают Чернигов вонью взять? Может, Коба у грузин такому хитрому приёму научился?

Только мы сначала сами сдохнем. А уйти – нельзя. Эти сразу кричать начнут: «клятва-клятва!». И пойдут следом. А там по моим зимовкам ударят с юга Кобякины выкормыши, а отсюда – Беруковичи. Голодные и злые. Плохо. Всё плохо.

А сегодня Изя собрал совет. Всех ханов позвал, говорить красиво так начал:

– Достославные ханы! Друзья! Я позвал вас сюда, дабы решить купно о делах наших дальнейших.

Ну наконец-то! Перестал со своими шептаться, начал говорить внятно.

– Десять дней стоим мы пред стенами Черниговскими, уже и окрестности все разорили. Людям и коням пропитания не достаёт. Более стоять и смотреть на стены городские – смысла не вижу. Дух воинский в воинах велик. Все жаждут доблестью своей заслужить славу великую. Посему, полагаю я, надлежит нам готовить войско к скорому приступу. Дабы войти в город и вдоволь наградить храбрецов за пережитые испытания и явленную храбрость.

Красиво говорит Изя. И про славу, и про храбрость. Только люди мои хотят жрать. А ещё хотят баб, молодых да белых, да горячих, да мягких. Ну, боярынь в Чернигове на всех не хватит. Но там и купчихи гожие есть, и попадьи. И ещё всяких штучек блестящих, и тканей ярких. Коней добрых. В довесок – можно и славы. Только… ты вернись в Степь с хабаром да полоном – слава к тебе сама, как девка продажная, прибежит. Были бы блестяшки.

На военном совете говорят не по старшинству, а наоборот. Иначе младшим вообще – рта не открыть. Сперва говорить Кобе. Как же ему неймётся похвастаться! В совете настоящих ханов слово молвить. Гадюка ядовитая.

– В Грузии, у стремяни отца моего, хана Атрака, сына Шарука, видел я не единожды разные хитрости, которые при взятии крепостей применяются. Изготавливаются машины камнеметательные, кои кидают во множестве тяжёлые каменья в город и многих защитников его калечат и убивают.

Терпи, Боня, терпи. Слушай этот бред. У какого стремени?! Сопляк. Ему тогда по возрасту было – только кормилиц за сиськи дергать, а не за стремя на походе держаться. Наглый и глупый. У нас нет мастеров, чтобы такие машины сделать, у нас нет материалов. Стены Черниговские невысоки, но стоят на валах. К ним не подобраться с какой-нибудь… «камнезакидательной» машиной.

Коба дурость сказал. Но как на него молодёжь смотрит! Как на пророка. В рот глядят. И сын мой, Алтан – тоже. Гадёныш! Сына родного из-под руки отцовой уводит! Мой сын не на меня, на это чудо заморское… Не заморское – Закавказское. Пялится. Внимает. Да если б он один! Вся молодёжь в Степи вокруг Кобы ахает. «Ах, у него оружие изукрашенное! Ах, у него седло золочённое! Ах, у него два фаря персидских в табуне ходят!».

Нету у меня персидских коней! И всякого чего золочённого да изукрашенного – нет! Я на это – хлеб в голодный год покупал! Вас же, сопляков неразумных, кормил! Я главное сделал – спас народ. А вы теперь на эти блескушки… как шлюхи придорожные. Как утята за уткой. Только Коба – не утка, Коба – коршун. Он вас съест, он вас, как войлок – под сапог бросит. Чтобы самому повыше забраться.

Почему дети лучше слушают постороннего человека, чем родителя своего?! Потому что чужой? Я могу вложить сыну в руку лук, могу научить стрелять. Но не могу вложить свой ум, не могу научить думать.

Коба очень хочет дружить. Со мной у него не получается – я его насквозь вижу. Так он за Алтана взялся. Подарил ему наложницу-аланку. Мальчик прибежал, аж светиться от радости. Он что, женщин не видел? Или аланок? Мда… Молодых аланок не видел. Это правда. Мы туда давно в набег не ходили. Ну и что? Бабы все одинаковы! А он…

Пришлось указать. Если Коба хочет быть вежливым, то он должен сделать подарок главе дома. Мне. И, если я сочту подарок подходящим, достойным, то попробую эту наложницу. Если решу, что мне она не подходит, а сыну подойдёт, то передарю девку Алтану. Или Коба не знает наших обычаев?

Алтан тогда разозлился страшно. Побежал к себе, оттуда пригнали эту аланку. Ну, посмотрел. Тощая, чёрная. Мне не интересно. Отправил назад сыну. Так тот её тут же зарубил. Лучше бы отдал нукерам. Хотя тоже нельзя – подарок отца нельзя сразу отдать слугам. Но и рубить наложницу саблей… неприлично это.

– Другой же известный способ применили гунны Атиллы против греков, когда брали Дербент. Разделившись на две части подступили они к городским стенам, и, пока одна часть воинов быстро метала во множестве стрелы, не давая грекам даже и головы поднять, другая же устремилась с лестницами и, поднявшись по ним, кинулась на оставшихся защитников с мечами.

Просветитель ты наш. Кахетинского разлива. Это обычный способ любого лучного народа. Азбука. Только Дербент – Железные Ворота брал не Атилла. Он тогда ещё не родился. И даже не его род. Его род с греками дружил. Пока на Дунай не вышел. А тех, кто вот так Дербент брали, а потом всё Закавказье выжгли, потом уже род Атиллы в степи поймал. И порезал. Ослабевших и отягощённых добычей. Очень удобно – и из-за гор добычу сами принесли, и собственные становища отдали.

Только ни на Атиллу, ни на его противников ты, Коба, не тянешь: лестниц у нас нет. И делать их такой длины, чтобы достать изо рва до вершины стены, мы не умеем. А уж погнать на них людей наших…

Где ты видел лестницу в юрте?! Полководец из сакли… Землееды постоянно лазят по лестницам. На крышу – поправить солому, на сеновал – скинуть сено, в погреб – достать припасы.

Хан-баши дворцовых ступенек! У меня большинство воинов ни разу в жизни не лазили на лестницу! Их надо сперва этому научить. Идиот.

– А что скажет сильный среди мощных хан Берук?

Давай, Беру, убей нас всех полётом твоей мысли.

– Нынче ночью явились мне предки. И долго наставляли меня по заботам народа моего. И скота моего. И похода… нашего. И понял я: нам надлежит оставить небольшой отряд у города, чтобы не вышли оттуда враги наши, и распространиться по земле сей, подобно пожару в степи. И разграбить её, и взять и запасы местные, и вещи дорогие, и коней и полон, и скот. И гнать в становища мои… наши. А после же вернуться, когда защитники сего города ослабеют от голода и воля их истончится. И взять город, и выжечь его, и приторочить к сёдлам своим золото, и серебро, и…

Ага. Это круто он завернул. Мудрый предводитель недодохшей орды. Вообще-то, Изе город этот нужен, чтобы в нем князем сесть. А ты, мудрец отарный, хочешь ему пепелище оставить. И ещё: Свояк осторожен, но очень не трус. Если он увидит, что под городом стоит только малый отряд, он вылезет и этим… сторожам… От них только перья полетят.

– Мы не услышали ещё голос умнейшего среди мудрых, благородного среди благороднейших, внука великого хана. Говорил ли с тобой, хан Боняк, твой вещий предок, подобно предкам могучего Берук-хана? Предвещал ли он нам победу, и каким образом?

Кха… Изя играет нами как слепыми щенками. Льёт мёд в уши. И одновременно – яд. Когда он вспомнил о великом деде, Коба аж надулся. Кто ещё более велик, чем хан Шарук? Тогда «мудрейший» и «благороднейший» – конечно он, Коба.

Но есть и ещё. Мы оба – внуки великих ханов. Только ты мне сам во внуки годишься. Изя поссорить нас хочет? А давай! Я стар, но мой ум и мой язык – не затупились! Попробуйте горяченького. Только нарушьте клятвы, только дайте мне явный повод – и я уведу людей!

– Стоит ли тревожить покой предков по такому мелкому делу? Не лучше ли обратиться к ныне живущим? К тебе, например, князь Изяслав Давыдович. Когда собирались мы в поход, то каждый взял на себя свою долю тягот. Я привёл восемь сотен бойцов, Беру – полторы тысячи. Ты не мог выставить такую дружину, и мы отнеслись к твоей слабости с пониманием. Но ты пообещал, что твои союзники помогут взять Чернигов, что твои должники откроют ворота города. Пришло время исполнить обещанное, князь. Прикажи своим людям этой ночью открыть ворота. Я сам поведу своих храбрецов в город. И к утру голова твоего врага будет торчать на колокольне собора.

Как его перекосило. Только ведь была клятва. На мечах клялись. Я тогда добился, чтобы и ты, князь, клялся не на непонятных книгах и крашеных досках – на своём мече. Исполни сказанное, или клинок твой треснет, в прах рассыплется, ржой красной изойдёт. Не можешь? Пообещал и не сделал? Не хозяин своему слову? Тогда и наши клятвы тебе…

– Ты мудр, хан Боняк, и ты знаешь – всё течёт, всё изменяется. У меня много должников в Чернигове. Но весной мы с тобой прошлись по здешним землям. Кое-кто из моих людей пострадал, кое-кто изменил. Глядя на дела половцев твоих. Мои люди и теперь готовы были открыть ворота. Но служанка одного из них услыхала, как они сговаривались, и донесла Свояку. Четверым моим людям отрубили в Чернигове головы. Ещё десять ждут казни в порубе. Но Свояк взял не всех моих людей. Они скоро соберутся снова. И тогда они смогут открыть ворота.

– Плохо, Изя-князь. Очень плохо. Ты подвесил судьбу нашего похода на женском волосе. Ты зовёшь нас на приступ, потому что твой план сокрушил просто язык чей-то служанки. Какая мелочь. Какие ещё мелочи ты забыл? Смоленские дружины с севера, или Киевские с юга? Ты многое забыл. И самое главное – ты забыл свою удачу. А она – тебя. Ты – неудачник, князь Изяслав Давидович. Та служанка в Чернигове ляпнула языком, потому что твоя птица-удача улетела. Мы сговаривались с тобой, мы шли за тобой, когда счастье было у тебя. Теперь его у тебя нет. И я хочу спросить благородных ханов. Я, Боняк из рода Серого Волка, спрашиваю: вы поведёте своих людей на гибель и смерть? Вы разделите своими людьми беды и несчастья этого человека?

Изя взвился. Изя надулся. Во как разозлился! Глаза молнии мечут. И – скис. Меня поздно пугать, князь. Я стар, я видел смерть. Я её не боюсь. А ты ещё очень хочешь жить. И у меня здесь восемь сотен против твоих двух. Ни Беру, ни, даже, Коба, не поведут своих людей против меня.

– Мы не можем уйти без победы. Мы не можем уйти без добычи. Мы не можем не взять город. Иначе на нас падёт бесчестие! Это говорю я – хан Кобяк!

Гадёныш прорезался. Змеючка зашипела на волка. Только в Степи – не в горах, не в каменных городах. Здесь волки таких – на один взмах рвут. Посмотрим – какой ты хан. Мало уметь превозмочь свой страх, надо уметь превозмочь свою ярость.

– Ай, мальчик. Как многому тебе ещё надо научиться. Тому, чему тебя не научили грузинские подстилки твоего отца. Есть разница между честью воина и честью правителя. Твой дед, хан Шарук, обесчестил своё имя воина, когда бежал из Степи. Он струсил и убежал, поджав хвост. Он обесчестил своё имя правителя, когда предал своих союзников и родственников, когда бросил их на съедение сынам Мономаха. У него осталось только одна честь – честь барана-вожака. Который бежит впереди отары, чтобы волки, которые гонят стадо, наелись ягнятами и не добрались до него. Ты вырос на такой чести. Откуда тебе было взять другую под каменными крышами, куда даже Хан Тенгри не заглядывает? На каменных плитах дворов, где даже кони не могут ступать свободно? Ты внук барана и сын барана. Но пытаешься рычать по-львиному. Это смешно. Не рассуждай о том, чего твои бараньи мозги не понимают – о чести степного хана. Ты не хан. Ты даже не степняк. Ты сопляк, которому взрослые позволили говорить в своём присутствии.

Ну как? Меня сразу будут рубить или предпочтут отравить вечером? Коба рвёт пояс возле сабли. Но не саблю. Беру открыл рот и так и не может его закрыть. А Изя что-то говорит на ухо своему ближнику. Так, проглотили-проморгались. Снова послушаем Изю:

– Мы собрались сюда на совет. И услышали разные слова. Обидные слова. Давайте остынем, давайте обратимся к мудрости наших предков. У нас говорят: утро вечера мудренее. Я буду молиться своему богу всю ночь, чтобы он указал нам путь. Путь к победе, путь к добыче, путь к славе. Я уверен, что исполняя свои клятвы, мы дружно, как братья, пройдём по этой дороге. Пока же разойдёмся до завтра.

Я ждал удара в спину. И пока шёл, и пока ехал уже в седле. Не посмели. А раз я живой – я думаю. Сила Серого Волка не только в когтях и зубах. Есть ещё и мудрость, и память.

Без малого сто лет назад, в 1068 году, после разгрома на реке Альте объединённых сил Ярославичей, сыновей Ярослава Мудрого, половцы начали грабить Переяславское, Киевское и Черниговское княжества. Тогда Святослав Ярославович, князь Черниговский, решил самостоятельно дать отпор, и, собрав дружину, выступил к Седятину – одному из городов Черниговского княжества. «И одолел Святослав с тремя тысячами, а половцев было 12 тысяч. И побил их, а другие утопились в Снове. И князя ихнего Шарукана взяли в первый день ноября…» Это была первая победа русского войска над половцами.

Зла на дураков не хватает! На Альте два друга, два побратима, дед Боняк – Серый Волк и Тугоркан – Трёхглавый Змей, только что вернувшись из-под Адрианополя, истребив там печенегов, гоня коней без передышки, торб с греческим хабаром не снимая, положили десять тысяч землеедов. Выстлали берег сплошным ковром! Всё их войско. Ну! Вот же она, Русь! Вся перед тобой. Вся распахнута, разложена, растопырена. Как девка голая. Только бери её по-умному. Сильно, глубоко. Чтоб и помыслить о своеволии не смела. Чтоб ручки-ножки сама разбрасывала, тело своё белое подставляла. Не то что воспротивится – охнуть без разрешения боялась. И тут этот дурак… Дед этого дурака…

На ровном месте, у маленькой речки, у паршивого селения положил войско. Да как! Побит вчетверо меньшим. Половина потоплена. А для степняка в воде захлебнуться… Лучше – в крови. И сам в плен попал. Осёл. Эта речка, Снов, подпитывается более всего талыми и дождевыми водами. И полезть к ней, устроить битву на её берегу в первый день ноября… Когда идут осенние дожди и вода поднялась. Нет, не мозги – хвост осла.

Надо съездить-посмотреть. То место, где Шаруку в русском плену – задницу плетью наглаживали. Тут недалеко – вёрст 25. И покопаться. Может, у местных что-то с тех пор осталось. Хоть пряжка медная, хоть заклёпка от шлема кыпчакского. Найду – у себя в юрте повешу. Вот приедет гость какой ко мне. И спросит:

– А это что у тебя, хан Боняк, в юрте на столбе – старьё висит?

– А это пряжка. От той плётки, которой Шарукана вразумляли. Когда он в русском плену на карачках перед землеедами ползал да канючил, что б его пожалели. А землееды его плёткой охаживали. Так ума вложили, что Шарук впереди всех за Кавказ убежал. Не видал ли гость дорогой – как там Коба? Уже готовится? Тренируется на карачках ползать? А люди его? Уже плавать учатся? А то внучек по дедовому способу – половину войска утопит, половину – положит. Вон и заклёпочка от батыров, там сгинувших, висит. Ты как, гость дорогой, с Кобой в набег собрался? Таких заклёпочек поболее бери – землеедыши любят ими в грязи играться.

Степь широка. Да только острое слово далеко летит. Разнесётся молва по всем становищам. Надо, надо народу степному напомнить: кто с победами возвращался, а на кого – ошейник полонянина надевали да плетями согревали. Чтобы всякие… царевичи из каменных щелей в Степь – не вылезали, детей наших ядом своим прельстительным – не заманивали.

Надо съездить. Но мне нельзя. Оставить людей на Алтана… Их завтра же погонят на стены, их телами набьют крепостные рвы. Потом, по моим людям, остальные полезут. Послать Алтана на поиски пряжки-заклёпки? Он дружку своему Кобе расскажет. Да и вообще – не будет взрослый воин искать побрякушки столетней давности. Не будет в земле копаться, в старом мусоре. Несерьёзно это, забава детская.

Кха! Все клянутся в верности, в преданности, а за мелочью послать некого. Сплошные герои. Джигиты с батырами. А от простого дела – нос воротят.

Но… если это – «детская забава», то и делать надлежит – ребёнку? Кха…

– Алу, мальчик мой, где ты? Принеси мне ещё чашку горячего и посиди рядом.

Да, это решение. Мальчик мне верен, и он найдёт. Хе-хе-хе… Хан Шарук был соплив против моего деда. Коба… тоже жидковат. Против меня. Это, гадёныш, не прислужниц-грузинок за сиськи дёргать. Ты, сопляк, Серого Волка за усы ухватил. Такое – только смертью.

На рассвете три сотни кыпчаков из отряда хана Боняка пошли лёгкой рысью вверх по Десне к устью реки Снов. И дальше – к Седятину.

Впереди ехал довольный Алтан: отец перестал нудить, дал, наконец, настоящее, достойное будущего хана, дело – собственный отряд, отдельная цель. Пограбим-порежем землеедов. Пройдёмся по этой речке Снов. Может, и городок удастся захватить. И всё это будет моё! Мой отряд, мой поход, моя слава! Добыча… Раздам воинам. Моим воинам! Можно будет и Кобу уесть. Подарить ему… да хоть наложницу! Так это, небрежно. «В ответ на твой дар, позволь и мне приподнести…». Типа: у меня-то теперь – и своего барахла девать некуда. А потом в Степи будут петь песни. Про храброго Алтана Боняковича. И про его друга-помощника Кобяка Атраковича.

В середине колонны ехал Алу. Он тоже был очень доволен и важен: мальчишка ехал как большой, среди воинов. Ему дали настоящего коня и настоящий кинжал. А ещё отец поручил ему важное секретное дело. И он его обязательно сделает.

В тот же день на общем совете, князь Изя объявил о результатах своих молитвенных бдений. И поделился свежей оперативной информацией: в Киеве правдоискатели Ростика докопались до заговора «изиных должников». В городе идут аресты, оставшиеся на свободе – зовут Изю. Обещают открыть ворота, ударить княжьим в спину. Надо спешить к Киеву, пока всех не посадили.

Утром осаждающие быстренько отправили захваченный полон и хабар с охраной – вверх по Десне, а само войско следующим утром скорым конным маршем пошло вниз, к устью. Осада Чернигова заканчивалась. А вот сам поход – ещё нет.