Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 190

Возвращение в сознание было… болезненным. Опять. Очень. Голову разламывало. До тошноты. До крика. Но кричать я не мог. Потому что не мог дышать – вонючая шерсть лезла в нос и в рот. И посмотреть не мог – темнота. Хотя глазами… вроде бы, веки открываются. Я задёргался. Без толку. Руки что-то держит за спиной, ноги – чуть двигаются в коленях. И очень болит живот. Которым я лежу на чём-то твёрдом. Которое подпрыгивает. Которое каждую секунду бьёт меня в живот. А воздуха не хватает. Не хватает воздуха! С-суки! Я же задохнусь!!!

Я панически рвался. Руками, ногами, всем телом. Успокаивающий удар по спине – меня не успокоил. Да и сквозь одежду он не особо сильно ощущался. Толчки в живот прекратились, но я этого почти не заметил – шерсть лезла в горло. Я задыхался, чихал, кашлял, меня выворачивало. И тут я полетел вниз головой. Но не далеко. И ударился. Но не сильно. Точнее: когда задыхаешься – все остальные впечатления… мало впечатляют. Меня перевернуло рывком на живот. Я как-то беспорядочно, всё слабее, вырывался. А как можно рваться упорядочено со связанными руками и ногами? Меня довольно сильно ещё раз приложило по голове. Боль… прошила мозги. Я аж замер от её остроты. Тут с головы сорвали этот… шерстяной мешок. И я ничего не увидел. Потому что выворачивающий все внутренности кашель выжал на глаза слёзы. А утереться нечем. Судорожные сокращения мышц горла, лёгких, всего тела – не прекращались.

Над головой раздалось:

– Ону тутун. Богазини темезлемек герекир.

С меня сдёрнули шапку. Я услышал юношеский изумлённый голос:

– О кел!

И голос чуть постарше:

– Ноздри тут.

Причём здесь, в каком-то тюркском, вроде, наречии, «ноздри» – понял ещё до того, как успел удивиться. Два пальца из-за моей головы, как двойной крючок для крупной рыбы, воткнулись мне в ноздри, и заставили поднять голову. Я несколько ошалел от такого обращения, оставил на мгновение открытым рот и туда немедленно всунулись чьи-то жёсткие холодные пальцы. Инстинктивное стремление выплюнуть лишнее и сжать челюсти ни к чему не привело – что-то твёрдое, оказавшееся в уголке рта, мешало. Изумление моё было столь велико, что слёзы из глаз как-то перестали течь. А скосив глаза, я увидел вставленную между моими челюстями короткую толстую чёрную палку. Точнее – рукоять кнута. Камча? Нагайка? Передо мной на коленях стоял половец. Поганые! Серый всадник! Он внимательно заглядывал мне в рот, потом всовывал туда пальцы и пытался что-то ухватить. Успокаивающе приговаривая при этом:

– Ех, йуй, сегерме дигил, тюм аси, йуй дегил.

Наконец, он что-то ухватил у меня внутри, потянул, так что меня снова начало выворачивать наизнанку, вытащил какую-то шерстяную завитушку, радостно улыбнувшись, показал её мне и подчёркнуто демонстративно бросил на снег в сторону. Мне снова залило глаза слезами, они сразу замерзали и всё вокруг расплывалось. Но я, несколько неуверенно, с инстинктивным облегчением от заново возникшей возможности дышать, от благодарности за моё спасение, попытался улыбнуться ему в ответ.

Однако процедура не была закончена: второй кыпчак, упиравшийся мне коленом в спину, потянул, вставленными в мои ноздри пальцами, мою голову ещё вверх, а мой спаситель, приговаривая:

– Якши, карош, карош малчик, йуй чакук…

оттянул мне нижнюю губу и внимательно осмотрел зубы. Потом повторил осмотр верхней челюсти. Он даже изогнулся, заглядывая в глубь моих коренных зубов. Что-то вызвало у него сомнение, и он, засунув мне за щёку два пальца, попытался покачать подозрительный зуб. Результат его удовлетворил, он вытер пальцы о моё плечо и, ласково потрепав по щеке, сказал:

– Якши, сагликли кёле – йуй фиуят.

Никогда не любил визитов к стоматологу. К конскому – особенно. Тем более, здесь из заморозки – только мороз.

Мой зубник подобрал лежащий на снегу небольшой мешок из овчины, вывернул его наизнанку, мехом наружу и потянулся к моей голове. Я попытался отдёрнуться в сторону, но колено сильнее надавило на мою спину, лицо прижали к снегу, и, зачерпнув его немножко, мешок натянули мне на голову. Затем затянули завязки на горловине.

Снова я оказался в полной темноте. Только теперь к моему лицу прижималась вонючая кожа давно умершей овцы, плохо выделанная, холодная и мокрая. Попавший снег начал таять, и струйка ледяной воды потекла мне за шиворот.

За шиворот она текла недолго: меня вздёрнули на ноги, подхватив под связанные за спиной руки, куда-то в полной темноте мешка потащили. Чья-то рука жёстко ухватила меня за промежность, от чего я резко рванулся, меня подкинуло вверх и приложило животом.

Я снова оказался в знакомом уже положении: голова на уровне ног, задница вверху. А подо мной – лошадь. Которая сделала шаг, другой, третий… и поскакала. Точнее – по-рысила.

Чарджи как-то мне втолковывал, что на рыси кони переставляют ноги крест-накрест. Чётко слышны два удара копыт о землю на каждом шаге. А на средней рыси появляется момент подвисания – у лошади все четыре ноги в воздухе. Потом она приземляется. Копытами. А я – приконячиваюсь. Тазобедренным. При каждом… зависании – живот и ноги напрягаются. В ожидании неизбежного удара о конский хребет. Неизбежное – происходит, мышцы – расслабляются, конь – делает следующий шаг. Никогда не доводилось пресс качать?

У ритмического, долгого, сильного сокращения брюшных мышц есть… разнообразные последствия. Хорошо, что я не завтракал. И не ужинал. И не обедал. Потому что длительное пребывание вниз головой тоже имеет разнообразные последствия. В том числе – аналогичные вышеупомянутому.

Чтобы сохранить хоть относительную чистоту в этом… «наморднике из овцы» на моей голове, я постарался отвлечься от собственных ощущений, от тошноты, от боли. Переключить фокус внимания.

Прежде всего, спасибо этому подростковому тельцу – зубы-то носителя. Насколько я помню, в рот невольникам лазают при всякой торговой операции. Целые зубы – индикатор общего здоровья торгуемого организма. Татары, собирая полон, внимательно осматривали зубы своих пленников. Людей с существенным некомплектом или с чёрными зубами – рубили на месте. Такое… кардинальное средство против кариеса.

Почему рубили? – Человек, попавший в руки людоловам, не может убежать или быть отпущен. Это нарушает общую атмосферу неотвратимости, безысходности, божьего предначертания, судьбы…, которая, хоть и всего лишь сидит между ушами, но эффективно ограничивает свободу рук и ног. Даже негожего пленника необходимо убить. Для примера остальным, для поддержания безальтернативности.

Второе спасибо – собственному долбодятельству. Утренняя мантра с «кольчужку – одеть, шашечку – нацепить» вбита настолько крепко, что даже после вчерашнего сумасшедшего дня, даже не проснувшись до конца, я это исполнил. Пояс с кошелем и всякими причиндалами не взял, а вот кольчужку и перевязь с шашечкой накинул. Кольчужка сейчас спасает мои внутренности. На каждом шаге этого пыточного инструмента, который называют лошадью.

А вот шашечка… Я её как-то… не чувствую. Возможно, она с меня свалилась в момент захвата, и мою люди её найдут. И выручат меня. А что – с ними? Что с моими людьми?!

Поздновато, но хорошо хоть вспомнил. И… и ничего сказать не могу.

Интересно, за время этой… горло-зубной операции я не увидел ничего, кроме самого «оператора». Я не видел ни сколько там кыпчаков, ни сколько лошадей, где они, где мы вообще находимся.

Профессиональное людоловское нарушение ориентации пленника в пространстве? Потрясение от само-удушения, от прилива крови к голове, от боли во все частях тела? Резкие переходы от света к темноте, блокировка каналов визуальной, да и прочей, информации? Я же в этом мешке – не вижу, не слышу, не чую! Тактильная информация… забивается ударами в живот на каждом шаге лошади. Кажется, на улице холодно. И это всё об окружающем мире.

Мои люди проснутся, обнаружат мою пропажу и… Снег на реке весь истоптан конницей. Найти след… вряд ли. Предположим, они пойдут по реке вверх. Или – вниз. А я сам не знаю – куда меня везут. Летом бы в лодке – наверное, поймал бы направление и с закрытыми глазами. А здесь…

Допустим, мои выберут направление правильно. И куда мы идём? Вероятно, но не известно – в лагерь большого конного отряда. В котором есть пленники. Которых хорошо охраняют. Наверняка. Пленники из местных – хотят бежать и знают куда. Разгромить конный полк – мои люди не могут. Пробить серьёзную охрану… сомневаюсь.

Итого: выбираться надо самому. Обязательно. Потому что поучения Фатимы и Чарджи дали свои плоды. Я, хоть и не с первого мгновения, но врубился – язык половецкий, последняя фраза «стоматолога»: «сагликли кёле – йуй фиуят» означает – «здоровый раб – хорошая цена». Такая… степная народная мудрость.

Прилагательные в мудрости меня устраивают, существительные – нет. Рабом я однозначно не буду.

Аж зубы от ненависти свело. Не буду. Тема закрыта. Воли своей никому… И помирать не собираюсь. Надо не паниковать и злиться, надо просто придумать – как в очередной раз извернуться. От очередного… повседневного аспекта этой… «святорусской жизни».

Просто извернуться… Меня здесь много, часто и больно били. Особенно – по голове. Так, сходу, вспоминается: Савушка, волхвы, «паук» Кудря с сыновьями, отец Геннадий, елнинская посадница… Каждый раз я восстанавливаюсь всё быстрее. «Попадизм» – отступает. Раньше проходит охреневание, быстрее появляется ориентация в пространстве и в ситуации, лучше мозги работают. Вокруг всё большего множества уже знакомых, понятных фрагментов уже как-то знакомой реальности – скорее нарастает понимание конкретной… конкретики.

Той пучины полного охреневания, которая была у Юльки и в Киеве – уже нет. Но я как-то… отвык.

Отвык, что меня бьют больно и внезапно. Ни за что. Последнее время такого как-то не случалось. У нас в Рябиновке – это не принято. Хотя бы – последние месяцы.

Я уж думал, что здешний мир переключился на новые загадки. Типа вот этого романтизма с тайным княжьим браком. Ага, размечтался.

Старые шутки никто не отменял. И этот мир будет долбать меня своим прежним ассортиментом с прежней частотой. Подмешивая чего-нибудь новенького, пока я лезу наверх.

Надо срочно включать заново режим постоянной готовности, готовности к удару со стороны любого хомосапиенса. Как ни греют мне душу всякие технологические экзерсисы, как не радует ощущение формирующейся собственной команды – забыть. Принцип максимальной готовности по всем направлениям, презумпция виновности для всех сапиенсов. Иначе: расслабившийся попаданец – мёртвый попаданец.

Короче, Ванька: «хвостом тя по голове» – будет продолжаться. Если голову не приберёшь и хвосты не пообрубаешь.

У меня очень крепкая голова. И – сосуды в ней. Поэтому даже в таком перевёрнутом состоянии – кровь из носа не пошла.

В какой-то момент ход лошади изменился, послышались какие-то неясные под овчиной на голове, звуки. Потом лошадь встала. Меня вдруг понесло назад. Я упал навзничь. Мешок с головы сдёрнули, яркий снежный свет, шум, голоса вокруг – ошеломили. Попытался сесть, но «стоматолог» пнул ногой в грудь, и принялся что-то делать с моими ногами. Я даже и не дёргался – состояние близкое к обмороку. Голова просто горит от прилива крови. Лежать затылком в холодном снеге, чувствовать прохладный воздух на пылающем лице… Как мало надо человеку для счастья!

Меня ухватили за грудки и поставили на ноги. Вокруг было десятка два этих… «серых конных тараканов». Вблизи они выглядели уже не тараканами, а нормальными людьми. Весёлыми, смеющимися, молодыми. Мальчишки. Они чего-то балобонили, хохоча и тыкая пальцами в мою лысую голову. Некоторые шутки были, явно, острыми. «Стоматолог» смутился и раздражённо напялил на меня мою шапку. Откуда-то сверху раздался начальственный окрик. «Мой» кыпчак достал из сумы довольно толстую, торчащую волокнами в разные стороны, верёвку, сделал петлю, накинул мне на шею, чуть затянул и пошёл. Я удивлённо смотрел, как он уходит, пока, метрах уже в четырёх, он, тоже удивлённо, оглянулся и дёрнул верёвку. Я немедленно свалился.

– Уюан бакалим, го-го (вставай-вставай, пойдём)

«Го» – это я понимаю. А вот как вставать со связанными за спиной руками и набитой ватой головой… Получилось. «Стоматолог» снова потянул за верёвку на моей шее, мы взобрались на склон лощины.

Лощина своим устьем выходила к речке. На том берегу речки, чуть в стороне виднелся городок. Классический русский лубок. Типовая картинка из иллюстраций к русским народным сказкам. Кремль с крышами над деревянными стенами и башнями, купола церквей, вал с частоколом вокруг второй части города – посада. Большой городок, так это… гектара 4–5…

Долго пейзажировать мне не дали – новый рывок за шею сшиб лицом в сугроб. Кажется, это становится регулярным. А что ж ты хотел, Ваня: спопадировал в Россию – привыкай чувствовать снег на морде лица. Хотя в моё время эта территория – уже Украина. Но мне – без разницы. В смысле ощущения на морде.

А городок этот называется Сновск. Или – Седнев. В Средневековье его жители отличались упрямством и не желали сдаваться. Отсюда и название: «cидели в осаде». А его упорно осаждали. Или – освобождали.

Например, в марте 1918 года войска Второго Рейха и отряды кое-каких украинских патриотов от гетмана Скоропадского – ну, «Белая гвардия» и другие Турбины – его старательно освободили. Потом пришёл Богунский полк и освободил взад.

А сейчас, в 12 веке, это один из главных городов Черниговской земли, центр Сновянской тысячи. И мои «серые тараканы» тоже очень хотят его освободить. От ценностей, скота и жителей.

Мы спустились в соседнюю лощину. Здесь стояло три довольно приличных шатра. Шатры из войлока бывают? – Тогда – юрты. Несколько групп лошадей в стороне. По одному коню возле каждого шатра, пять или шесть костров. Возле каждого – какие-то… тряпки? кошмы? овчины? на снегу. На них люди с саблями. Несколько – явно раненых в повязках. Все смотрят на нас.

«Стоматолог» подошёл к среднему шатру и упал на колени. Оглянулся и дёрнул верёвку. Ну, тут и так всё понятно. К начальнику – только ползком. В Степи навык гнуть колени и спину ещё более распространён, чем даже на «Святой Руси» – отсутствие мебели и свободная одежда этому очень способствует. В джинсах в обтяжку между шкафами и стульями… не наползаешься.

Из шатра вышел молодой, весёлый парень несколько татарской внешности, посмотрел на упёршегося лбом в снег «стоматолога», на меня, разинувшего рот и живо впитывающего впечатления, сделал важное лицо, ткнул рукой одному из своих сопровождающих и ушёл внутрь. Оттуда сразу раздался мальчишеский заливистый смех.

Меня за шиворот оттащили к одному из костров, почему-то разули, связали ноги. Один из «тараканов» начал запаливать от костра толстую палку, другой, которому главный показал – задавать вопросы. Что радует – на здешнем русском языке.

– Ты кто?

Я? Ну это смотря… Ой-ё! Удар палкой по щиколотками выразил недовольство дознавателя моей задержкой. Блин! Ребята! Факеншит! Не надо меня дежавюкать! Ну зачем же так больно! Опять Киевский застенок! Опять Савушка! Я всё скажу! Господи! А чего вам надо-то сказать? Чего он спросил-то?!

Я катался от боли в ноге. Окружающие задумчиво рассматривали меня. Кажется, дебатировали некоторые предположения об уровне моей общефизической подготовки. Или негативный прогноз моих успехов в балете? Что-то там было про танцы…

Наконец, я остановился, меня снова вздёрнули за шиворот на колени и вопрошатель повторно вопросил:

– Ты кто?

– Я – Ванька. С Пердуновки.

Не, дикие люди, юмора – не понимают. Никто не засмеялся. На всякий случай я добавил:

– Вот те крест!

Дознаватель тоскливо посмотрел в сторону шатра, откуда донёсся очередной взрыв хохота, и, не глядя в мою сторону, уточнил:

– С Пердуновки?

После чего пнул меня подошвой сапога в лицо. Как падает связанный человек… Хорошо, что с колен, хорошо, что щекой в снег. А то мог бы и глазом на горящее полено попасть.

Да за что ж он меня так?! – А не за что. Просто на «Святой Руси» и в Степи все твёрдо уверены, что только испуганный до смерти, забитый до полусмерти человек, способен говорить правду. А живой и целый – врёт изначально.

У меня было чёткое ощущение, что я этому русскоговорящему половцу – не интересен, что он не знает, что у меня спрашивать, что ему хочется как можно быстрее уйти в тот шатёр…

Сидевший рядом на корточках «стоматолог» что-то сказал про каких-то баранов. Дознаватель кивнул, вставая. Глядя на меня, снова что-то спросил. Но уже у «стоматолога». Про бараньи шубы. Тот пожал плечами, натягивая верёвку на моей шее и заставляя меня подняться. Дознаватель провёл пальцем по моей груди, по разорванному стрелой полушубку.

Я, было, отшатнулся, но «стоматолог» сразу натянул верёвку в своём кулаке, задирая мне голову. Дознаватель сунул руку в разрез полушубка, будто я девка какая, и он собрался мне сиськи открутить. Изумление на его лице было, явно, больше. Чем в варианте с дамой с бюстом, но без бюстгалтера.

«Стоматолог» ещё сильнее натянул верёвку. Так что пришлось встать на цыпочки, запрокинув лицо к небу. Дышать стало трудно, а дознавателя я мог видеть только краешком глаза. А он, как дорвавшийся до женского тела маньяк, расстёгивал на мне одежду. Наконец, распахнул и тулуп, и рваную свитку под ним, он радостно сообщил:

– Поста. Бу саващи. (Кольчуга. Это воин). Чей ты воин? Кому ты служишь?

А… эта… а кому? Чей я? Так ничей же! Только они этого не поймут. Здесь каждый должен быть чьим-то…

У-ё! Зачем же по босым ногам сапогами топтаться! Я скажу! Я же всё скажу! Только придумаю – что. Что врать-то?! А не надо врать! Мне ж Богородицей лжа заборонена! Сам же решил. Только правду!

– Я… это… не, не… я – не воин. Я только учусь! Правда-правда! Я ещё… эта… ну… летами не вышел… вот… ну видно же… Я только помощник. Ну… говорят – отрок… вот… точно… сами же, сами же видите!

Дознаватель внимательно слушал меня. Потом перевёл сказанное «стоматологу». Тот сначала, почему-то, обрадовался. А теперь – загрустил. Вдруг он подтянул к себе свою безразмерную, чуть ли не от плеча до колена, торбу, и вытащил оттуда мою шашечку.

– Нереде о? (откуда это?)

И тут же пустился в объяснения дознавателю – о происхождении предмета. У меня оказалось полминуты свободного времени. Как в КВНовской разминке. Порви зал или «секир башка». А «домашних заготовок» – нет… Даёшь импровиз!

Откуда? Купил? Нашёл? Подарили? Дальше очевидно продолжение допроса: кто, где, подробности… В чём я гарантированно запутаюсь. Я не понимаю – что надо говорить, я не представляю последствий сказанного, я… не знаю!

Если не знаешь что соврать – соври правду. Уж и не знаю чья, но – мудрость.

– Это мой клинок. Я взял его с бою. С убитого мною. Этим летом. Там, за Десной.

Дознаватель ухватил себя за подбородок, впился в меня глазами и… понял, что я говорю правду. Так, неотрывно глядя мне в глаза, он начал переводить. «Стоматолог» ахнул и чуть отпустил верёвку, так что я смог перестать изображать недо-повешенного и покрутить шеей.

Люди вокруг костра повскакали на ноги и начали кричать и размахивать руками. Сначала на нас троих, потом – друг на друга. Один из них выхватил у «стоматолога» мою шашечку и убежал к другому костру. Там тоже сразу начался хай. Один из тамошних «тараканов», здоровенный, немолодой, очень брюхатый мужик, шипя и брызгая слюнями, бросился к нам, размахивая моей шашечкой в ножнах. Он был в явном бешенстве. Дознаватель и «стоматолог» грудью встали на мою защиту.

Мужик, похоже, собирался сделать со мною что-то нехорошее. Типа – порвать на тысячу мелких «ванек». А эти двое ему препятствовали и пытались успокоить. Успокоить не удавалось, от костра «слюнного фонтана» подошли ещё его сторонники. Тут кто-то из стоявших вокруг нас молодых парней, сказал что-то о цвете навоза степных зайцев. Смысл шутки я не понял, но толстяк взревел по-паровозному, снёс моих защитников и кинулся на меня.

Когда лежишь со связанными руками под жирной, вонючей, обшитой войлоком и кожей, дёргающейся тушей пудов на десять-двенадцать, которая ухватила тебя за горло всеми десятью пальцами и старательно сжимает, издавая «запахи и звуки»… Так это… «струйками наискосок» во все стороны. «А напоследок я скажу»! Гадом буду, но – скажу! У стоматолога дядя не бывал лет тридцать минимум. И желудок столько же не промывал, и в бане последний раз… Блин, а я ведь так помру…

Я задыхался. Но тут толстого с меня сдёрнули. Я ничего не видел – глаза не открыть – всё слюнями забрызгано. Но слышно было, как дядя сначала заорал очень визгливо, по-начальнически. Но быстро сдулся, перешёл на негромкий басок.

Факеншит! Со связанными локтями и залепленными слюнями глазами… Коленями, что ли вытираться? «Стоматолог», однако, утёр мне лицо. Углом кошмы. Опять дежавю. Из моего первого дня в этом мире. И снова – «повторение пройденного»: когда я стал подниматься на ноги, «мой кыпчак» прижал меня за холку. Моё место здесь: стоять на коленях, носом в землю.

А ведь Савушка не зря в меня это вежество вбивал: здесь это – норма, это – «правильно». Подзабыл я. Это не фигня всякая – печки по-белому строить, первый спирт на Руси выгнать… Это – с людьми жить, Соответственно – по-волчьи выть. В частности: стоять на коленях в снегу, босым, связанным, битым, перед мужиками с точенным холодным оружием. Очень похоже на мой первый день в этом мире. Но есть отличия: и мужики другие, и я – другой. А вот это – существенно.

Разница между моим первым днём с казнью на льду Волчанки, когда я глупо воспринимал происходящее как этнографически-историческое кино, и сегодняшним моим положением была огромна. И дело не в снеге на земле и людях с железом в руках вокруг. Вообще – не в пейзажах и рельефах, не в персонажах и антуражах. Главная разница – во мне! В моей голове, в моём восприятии и понимании. Я ещё дурак, но я уже – не полный дурак. Я хоть малость, но понимаю. А значит – могу думать. Хрен вам, очередные предки! Поздно! «Не дождётесь»!

Дознаватель поднял мне лицо, ухватив за подбородок, и проинформировал:

– Ты – наглый лжец и тать. Тебе вырвут язык. Потом отрубят руки и ноги, потом – голову. Потом тебя кинут на съедение диким зверям.

Последнее, по-моему, лишнее. Без головы мне это будет как-то… малоинтересно. Хотя… они же не знают, что я – атеист и посмертием не заморачиваюсь.

Как странно получается: стоит только сказать людям правду, как они немедленно объявляют тебя обманщиком. И дружно хотят членовредительствовать.

Среди стоящей вокруг меня толпы вооружённых мужчин выделялся мальчик. Тоже одетый как все, в халате, с кинжалом вместо сабли на поясе, он был чуть ярче в одежде. Пояс красного витого шнура. Широко открытые взволнованные глаза. Нормальное русское детское лицо. И он был маленьким, лет восьми-десяти. Ребёнок, которому хочется увидеть казнь. Мою казнь. Вот ему я и сказал:

– Я убил прежнего хозяина клинка. Я взял клинок по праву победителя. Меня можно казнить как пленного, как воина. Как татя – нельзя.

Дознаватель перевёл мои слова затихшей толпе. Снова начался ор. Толстяк снова лез мне пальцами в лицо. Но я увидел, как мальчик задумался и что-то спросил у главного молодого хана. Тот уже нацепил шитую золотыми павлинами меховую безрукавку и смотрелся вполне… хански.

– Как докажешь? Этот человек говорит, что такое… такой, как ты, никогда не смог бы одолеть его брата в честном бою. Ты лжец, ты украл клинок у мёртвого.

А, так это брательник того молодого дурака-насильника? Так вот во что вырастают несдержанные юноши! Этот, явно, был с детства несдержан в части «пожрать».

Кто здесь говорил о честном бое? Какой может быть честный бой с людоловами и насильниками? Что такое «честь» поганого? Разве трофейное оружие – это не то, что взято у побеждённого противника? Разве мёртвый противник – не является наиболее побеждённым? Как-то это… чересчур много вопросов.

– Резвость коня – проверяется скачкой, умелость воина – боем, истинность утверждения – доказательством.

Я подождал, пока стихнет гул общества после перевода моей очередной как-бы мудрости. «Эксперимент – критерий истины» – не я придумал. У вас, ребята, мышление теологически-мифологическое. А у меня – научно-материалистическое. У меня – всё проверяется и перепроверяется. «За базар – отвечаю».

Я свежо осознал глубинные различия в мировоззренческой философии. И пошёл ва-банк. А куда ещё ходить, если впереди: «тебя выкинут на съедение диким зверям»?! Господа тараканы! Вы убедили меня в серьёзности ваших намерений.

– Я говорю: этот толстый человек – лжёт. Он говорит: лгу я. Свидетелей нет. Только сам клинок и господь бог. Поэтому я готов биться с этим человеком вот этим клинком перед вашим и нашим богами. Пусть будет божий суд. И пусть они решат.

Всё богословие визжит и корчится. Если я христианин, то Хан Тенгри – бесовская сущность. Приглашать чертей в судьи… Если я тенгрианин, то звать в судьи сопливого распятого… Если я атеист, то вообще – полагаться на божий суд… Работаем по «батьке» Лукашенко: «Я, конечно, атеист, но я – православный атеист». Типа: помню, что Христа – Иисусом звали, но свои проблемы решаю сам.

Перевод моего отсыла к богам вызвал новую волну воплей во всё увеличивающейся толпе. Толстяк снова заорал что-то тюркски-нецензурное, но местные остряки спросили встречно:

– Чичинед? Шаред? (Струсил? Испугался?)

И он заорал ещё громче, но уже не в мой адрес.

Хан с мальчиком переглянулись и хан кивнул. Меня сразу же развязали, подняли на ноги, сунули в руки чашку чего-то горячего, кинули к ногам сапоги и положили рядом шашечку. Народ, явно пришёл в азарт. Гладиаторские бои – обще-хомосапиенское развлечение. Все суетились, откуда-то притащили лавку, накрыли её тёмной, вышитой тканью, хану притащили шубу и высокую шапку с меховой опушкой…

Я потихоньку разминал кисти рук и пытался понять – как бы выбраться из того… всего, во что я вляпался. Народ начал собираться вокруг вытоптанной площадке в центре становища. Хан с мальчишкой и ещё несколько вятших, уселись на лавку по-татарски. Я старательно замотал портянки, всунул битые ноги в замёрзшие уже сапоги – ничего, держат. И стал раздеваться. Наголо до пояса. Уточню: в отличие от более любимого мною фасона предбоевого состояния – до пояса сверху.

Народ сперва не понял, потом – зашумел. И вопросительно затих. Когда все увидели на моей груди под рубахой костяной человеческий палец рядом с серебряным крестом. Э, ребята, вы же ещё не знаете, что у меня и крест не простой – противозачаточный. Когда я затянул на голове выпрошенную у «стоматолога» бандану, попрыгал и взял в левую руку шашку в ножнах, показывая, что готов к бою, градус невъезжания публики дошёл до кипения.

– Как ты будешь биться?! Без одежды, без доспехов?! Вот же твоя кольчуга!

– Мой доспех – моя правда. Зачем мне железные колечки, когда за меня бог? Это пусть вон тот толстый лгун – железо таскает.

Перевод для публики, разнообразные реплики в адрес моего противника. Метафоры и аллегории из животного мира на тюркском. Что-то типа по Горькому:

 
«Глупый пингвин робко прячет
Тело жирное в утёсах».
 

Только не птица, а что-то менее экзотическое. Антарктиду здесь ещё не открыли, про пингвинов – аналогично…

Толстяк издал новый фонтан слюней и ругательств и стал рвать с себя одежду. Мда… Адонис, Аполлон, Адонай… Но не с таким же бледно-жёлтым, торчащим вперёд, колышущимся шматом сала в районе пояса!

Жаль, что ты, дядя, пугачёвцам не попался. Пушкин пишет, что безусловно исконно-посконные яицкие казаки вытапливали сало из безусловно православного живого российского пленного дворянина – коменданта одной из крепостей. Вытопленное из офицера сало применялось в лечебных целях – для смазывания казачковых потёртостей. Такая… наше-народная липосакция. Со смертельным исходом.

Толстяк рвал на себе одежду и доспехи, несколько болельщиков из его команды пытались одновременно ему помочь, помешать, переубедить и всё – прокомментировать. Как я понимаю – дядины родственники и боевые сподвижники. Остальные зрители подсказывали – что именно надо с дяди снять. И зачем он это туда одел.

Говорят, мужской стриптиз приводит женщин в экстаз. Женщин здесь не было – а вот экстаза…

Я постепенно, почти незаметно для окружающих, приводил в порядок своё тело. Последовательное напряжение-расслабление групп мышц. Короткие, непродолжительные и долгие, разогревающие. Согрелись ступни ног в сапогах, отошли от скрюченного состояния кисти и пальцы рук. Появилась чувствительность в локтях. У-ух какая! Чувствительность… Напрячь-отпустит, напрячь ме-е-едленно. Рвануть-держать. Согрелись плечи, спина. Очень хорошо. Чуть покрутить торсом. Чуть-чуть – полную разминку мне сделать не позволят. А жаль – растянуть бы мне мышцы по-правильному…

Я поймал взгляд мальчишки. Сначала он смотрел на меня с жалостью, как на дурачка. Но мои потуги не прошли для него незамеченными. Недоумение на его мордашке сменилось удивлением и… радостью? Он толкнул соседа-хана в бок и что-то сказал. Тот отмахнулся. Но малыш не отставал. Характерный жест – они ударили по рукам. Ставки на мою жизнь? Ну, и во сколько они оценили лучшую голову среднего Средневековья?

Ставки были, явно, не в мою пользу. Уж очень контрастную пару мы составляли с моим противником. Он – большой, могучий, толстый, дородный, «добрый». Взрослый «муж». И плюгавенькая мелочь в моём лице. Раза в три легче, на две головы ниже. Тощий, полуголый, испуганный, лысый, мелкий. Недоросль. Но я ведь помню «Мексиканца» Джека Лондона. Надо уметь бить, надо уметь держать удар. А какое у вас расстояние между габаритными огнями… Мы же не гебедедизмом занимаемся. «Мексиканца» я здесь повторять не буду. Мы не на ринге – первый же пропущенный мною удар будет и последним. Выносливость здесь мне не поможет. А что, разве нет других выходов из лабиринта?

Мой визави, наконец-то, общими усилиями был доведён до предбоевого состояния. Малахай на голове соответствовал моей бандане. Пояс с длинной кавалерийской саблей, непрерывно съезжающий под нависающую гору колеблющегося при каждом движении брюха, штаны, сапоги.

– Встаньте напротив друг друга. Ты трус? – Подойди ближе. Побежишь – умрёшь. Когда хан хлопнет в ладоши, вы вытащите своё оружие и докажите – у кого правда. Кто начнёт до хлопка – виновен. Он умрёт. Кто выйдет с утоптанного места – умрёт. Кто проиграет – умрёт. Понятно? Готовы?