Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 191

Я кивнул куда-то в сторону. Меня уже не трясло. Ярость, страх, волнение перегорели и стали холодным бешенством. Я видел цель, я знал – как к ней дойти. Я ещё из первой жизни знаю – меня нельзя остановить. Если я решил, что вот это – мне в самом деле нужно.

Год назад я был совершенно растерян, я не мог выбирать себе цели, потому что не понимал какие они здесь – вообще есть. Не понимал их цен, возможных путей. А теперь я уже кое-чего знаю. Я хочу в Рябиновку. И этот откормленный боров меня не остановит.

Чуть подёргал плечами, чуть переступил поближе к противнику. Они думают – я убегу. А что, есть возможность? – Тогда остаюсь.

Ну что, дядя? Я тебе не девочка-припевочка. Ты у меня не первый, и, бог даст, не последний.

Я держал шашку в ножнах в левой руке, лезвием примерно на 8 часов. Почти параллельно земле, рукоятью вперёд. Смотрел на руки противника. У него сабля почти вертикально висела в ножнах на поясе, на левом боку, правая рука держит рукоятку. Сам – смотрит на хана, дистанция между нами – три моих шага. Начать раньше противника – нельзя. Назовут фальстартом и отрубят голову. Хлопок ладонями дело долгое. Вот хан поднял руки, начал сводить их вместе… Хлопок!

Я сделал правой ногой широкий шаг вперёд. Разворачиваясь туда же правым плечом. Одновременно, правой рукой от левого бедра, вытаскивая с максимальным возможным для меня ускорением свою шашечку. Одновременно опускаясь на отставшее левое колено, одновременно глупо втягивая голову, одновременно некрасиво сутулясь, одновременно из-за всех сил отмахиваясь почти горизонтально летящим клинком слева направо. Лезвие попало между жировых складок на правом боку толстяка. На какую-то, очень короткую долю секунды, кожа перед сталью лезвия натянулась, потом – лопнула и клинок горизонтально пошёл через эту чуть желтоватую, висящую бурдюком, инстинктивно содрогнувшуюся от прикосновения холодного железа, массу. Чуть выше уровня пупка. Просекая не оказывавшие сопротивления движению и бледно-жёлтую кожу на поверхности тела, и слой более светлого сала под ней, и какие-то комья красно-бурого – внутри. Долю мгновения чётко видимые в быстро расходящемся, расползающемся разрезе тела и немедленно заливаемые, смазываемые потоком бурно хлынувшей там, внутри, крови.

– Хак!

Я вынес шашку вправо, идиотически замер: не на соревнованиях же! Нечего фиксированием заниматься! Также, держа шашку, с которой капала кровь, в далеко отстранённой правой руке, плавно прокатился назад. Одновременно отступив на шаг правой и выпрямив левое колено. Снова – исходное положение. Только клинок с другой стороны. И с него течёт кровь.

Мой противник успел вытащить саблю. И теперь стоял, прижимая обе руки, с вертикально поднятой саблей в правой, к брюху. Похоже на то, как мужики держат сползающие штаны. Кончик сабли у его правого плеча начал мелко дрожать. Злобное выражение на его плоском лице с тройным подбородком сменилось крайне изумлённым. Его взгляд опустился на живот, на линию разреза. Наверное, ему было плохо видно – он чуть наклонил вперёд голову. Его повело вперёд. Но даже первый шаг он полностью сделать не смог: колени подогнулись, и он рухнул ничком. Лицом прямо к моим ногам. Мягкое толстое брюхо смялось, скомкалось под тяжестью упавшего тела, разрез по бокам разошёлся, в обе стороны на снег сильно, широко плеснула кровь. Общий «ах!». Тишина. Несколько судорожных движений его ног и рук. Попытка поднять голову. И – лицом в утоптанный снег. Тишина. Внезапно взорвавшаяся шквалом восторженных воплей. С вкраплениями обиженных и досадующих. И голос молодого хана:

– Кха!

У меня уже кто-то тянет сзади шашку из правой руки. Не сразу понимаю – чего это меня за руку дёргают. Потом… Расслабляю кисть, и шашку забирают. О! Я уже могу расслабить кисть руки сразу после убийства! После пруссов – ещё не мог.

Вопли продолжаются и переходят к толканию между зрителями. Кажется, ставки делали многие. А выиграли – очень нет.

Медленно осторожно подхожу к кошме, на углу которой свалено моё барахло. Какой-то кыпчак с саблей в руке становится на моём пути, но, взглянув куда-то поверх моей головы, убирается с дороги. А я начинаю медленно – руки-то дрожат – одевать всё своё.

«Опьянение победой»? Скорее – дрожь принудительно протрезвляемого.

Крестик, пальчик, нижняя рубашечка, тёплая верхняя рубаха, кольчужка… перевязь с пустыми ножнами – через плечо продранного тулупчика.

«Стоматолог» что-то восторженно лопочет типа: «Ну, паря, ну ты дал». Одевает мне на голову шапку, отряхивает от снега колено, поворачивает за плечо и тянет в сторону. К лавке, на которой сидит хан. Послушно, без всяких мыслей, под нажимом руки моего сопровождающего, подхожу и опускаюсь на колени. Как там Савушка втолковывал? Глаз не поднимать, прямо не смотреть…

Дознаватель начинает толмачить:

– Хан хочет знать: кто научил тебя такому удару?

Какому – «такому»? Почему обязательно – «научил»? А сам я придумать не мог? Факеншит! Ванька! Очнись! Ты в Средневековье! Здесь в принципе не может быть новых знаний! Здесь:

«Что было, то и будет.

И нет ничего нового под луной».

Все удары – давно придуманы господом, как бы его не называли. Все они уже давно отданы людям. Но люди, по глупости своей, многое забыли. И только отдельные посвящённые, адепты, хранители, герметичники… сохраняют. В том числе – оттенки фехтование. Только у меня – не фехтование.

Здесь никто не может так ударить. Потому что всех учат иначе. «За 8-10 шагов до противника кисть правой руки с шашкой отводилась к левому плечу, после чего быстрым движением руки с одновременным поворотом корпуса в сторону удара следует нанести удар на высоте плеча слева направо». Рубить клинком слева направо горизонтально на уровне пояса – ересь невообразимая. Всадник при таком ударе, как минимум, срежет уши своему коню. Это – не просто рана лошади, это несмываемый позор.

Пеший мечник держит на левой руке щит. Ударить из-под щита слева-направо – раскрыться самому. Поэтому римский гладиус и носили на правом бедре. Бить от поверхности щита – механика скверная, сильного удара не получится. Единственная ситуация, когда любые удары могут быть полезными – «кошкодрание», общая пехотная свалка. Но это занятие является профессиональным только для немецких кнехтов.

Но есть одна деталюшка мелкая. В моей истории шашку использовала не только конница, но, в имперские времена, и пехота. В 19 веке щитов и доспехов уже не было, а шашка на вооружении части пехотинцев российской армии осталась. Вот тогда и появляется этот странный удар. Когда клинок шашки, лежащий в ножнах лезвием вверх, чуть откланяется своей плоскостью кнаружи, выворачиваемый кистью бойца. Ведь основание ладони при хвате шашки должно быть снизу, кисть надо прогибать, что неудобно. А рукоятка шашки надавливается, опускается, поднимая хвост ножен. Тогда первый удар становиться возможным нанести не только раньше, чем саблей, но и в левом верхнем квадранте циферблата. Вплоть до уровня 9 часов. Я вообще-то такое видел. Именно – шашкой из ножен, удерживаемой в левой руке, а не подвешенной на поясе. Но у меня получился скорее не клинковый удар – где мне было такому научиться? А из бадминтона – приходилось «вынимать» волан от левого бедра.

«Где научился удару?» – и как ответить? На бадминтонном корте?

Я знал, что толстяка мне не одолеть. Ну, здоровый он! Руки и клинок – длиннее, ростом выше, опыта боевого – не сравнить. Шашечкой я ему доспехи… вряд ли. Поэтому у меня был только один шанс – опередить его с первым ударом. И рубить по голому телу.

Я его успешно спровоцировал с раздеванием – я ж Ванька-провокатор! Успешно, изобразив детский испуг, заставил присутствующих сократить нам дистанцию – а то бы не успел. И, что было вполне предсказуемо, обогнал его с первым ударом. Пока бедняга длинную саблю тащил. А вот если бы нам задали дистанцию больше… Или исходное положение было бы уже с обнажённым оружием… но мне повезло.

 
«Шашки наголо
И лишь холод в груди…»
 

Был бы мне «холод в груди». От кыпчакской сабли. Шашка работает с упреждением. Только надо её держать не «наголо», а в ножнах.

Чёрт! Задумался! А хан смотрит и начинает злиться. Но мальчик рядом заговорил раньше.

– Симди о да беунини каубетти. Лик денлинсин. (Сейчас у него отшибло мозги. Пусть сперва успокоится).

Спасибо тебе, мой спаситель от очередного вразумления. А то пара нукеров рядом – начала уже нагайки покручивать.

Хан поморщился, вставая со скамейки. И бросил малышу:

– Кендениз алин. Сонра сор. Сенин есирин. (Забирай его себе. Потом спросишь. Пленник – твой).

Мальчишка успокаивающе мне улыбнулся, что-то быстро сказал одному из воинов и убежал в левый шатёр. Его нукер, уже довольно пожилой, судя по седине на висках и в усах, чуть поморщился. Обошёл меня вокруг и пнул ногой в загривок. Снова… – кристаллическая структура воды обыкновенной ощущается всем фейсом об тейбл. Россия, Ваня, твою маман. Нефиг было сюда попадировать. Попал бы к Гаруну-аль-Рашиду – там бы лицом по багдадским булыжникам возили.

Нукер раздражённо стянул мне локти за спиной, рыкнул на ошивавшегося вокруг «стоматолога», так что тот немедленно вытащил из своей торбы шашечку. И мой засапожный ножик. Нукер покрутил их, сунул в свою торбочку, снова рывком за шиворот поставил меня вертикально. И задумался. Судя по тому, что он полез в разрез моего тулупчика – решил снять с меня кольчужку. Но это ж надо снова развязывать! Тут из шатра выскочил довольный малыш, взобрался на лошадь, подъехал к нам и сообщил:

– Гитмек. (Едем)

– Кёлен… (Твой раб…)

– Гитмек, гитмек.

Мальчик двинулся вниз, к реке, за ним выехало ещё пара воинов. Нукер раздражённо сплюнул на снег. Накинул мне на шею верёвку. И через мгновение вернулся уже верхом. Рывок за шею однозначно описал ближайший род моих занятий: пешая экскурсия по родному краю. Вот, Ванюша, ты и краеведом стал. Точнее – «краебегом».

– Хизла, хизла!

Какая тебе «хизла»! Кричал бы уж просто «шнель!». Морда фашистская.

Бежать со связанными за спиной за локти руками… очень неудобно. Как пингвин с растопыренными крылышками. А подниматься после каждого падения, когда тебя тянут за шею верёвкой тоже… очень неудобно. И больно. Когда мы догнали малыша и остальных, от меня валил пар. И язык был на плече. Мне потребовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Как хорошо, что лошади идут шагом. Не дай бог – снова рысью. Сдохну просто забегавшись.

Малыш что-то спросил, я пытался сдуть капли пота с верхней губы и не ответил. Удар нагайкой по плечам был не столько болезненным – тулупчик и кольчуга гасят, сколько неожиданным и пугающим. Снова – в снег. Нукер снова поднял меня рывком за петлю на шее, освободив одну ногу из стремени, прижал, зажав мою шею в сгибе колена, к седлу, и поднёс к глазу мой ножичек. Это ж мой Перемогов нож! Меня же им уже планировали… и я им много чего… и вот опять! Да сколько ж можно?! Голос малыша остановил клинок прямо перед моим зрачком.

– Как твоё имя?

– Эта… моё? Так эта… Ванька я. С Пердуновки. Деревня такая.

Мальчик сочувственно-презрительно оглядел источник столь бессвязных звуков в моём лице. Вздохнул и дал первый урок:

– Когда говоришь со мной или с любым половцем – добавляй – «хозяин», евсахиби.

Во как! Что-то я такое сам недавно проповедовал… Трифене? А теперь и меня этому учат. Воспитывают, дисциплинируют и доминируют. Вот этот… второклассник. А как у них со всем остальным? Твоюмать! Больно! Задержка с ответом была немедленно воспринята и оценена. Ударом ногайки.

– Да, евсахиби. Конечно, евсахиби. Я буду добавлять, евсахиби!

– Хорошо. Будь внимателен. Хорошо исполняй мои слова. Я буду тебя кормить. Я не буду давать тебе тяжёлой работы. Но ты должен служить хорошо. Ленивым быть нельзя. Иначе я прикажу бить тебя плетями, и тебе будет очень больно. Очень плохо. Очень-очень. Ты понял?

– Да. Евсахиби.

Блин! Чуть не прокололся. Этот уже начал нагайку поднимать. Несколько странно видеть десятилетнего мальчишку – начальником какого-то отряда. Вроде бы, должны брать на войну позднее. Хотя… «восток – дело тонкое, Ванюха». Ребёнок-рабовладелец… Как-то я раньше об этом не читал. Эксплуататор из ясельной группы. Интересно: спартаковцы таких резали?

Когда такой малыш на полном серьёзе учит жизни мужика с полувековым личным опытом да ещё и попаданца… Ну, пусть подростка, но старше же его самого! Причём делает это спокойно, уверенно, накатано. Этот ребёнок мигнёт – и меня задавят шейной верёвкой. Или вырежут глаза. Я буду тут на льду дёргаться, а он смотреть и соболезновать:

– Как жаль, что ты оказался двоечником! Не надо было лениться. Такое простое слово не смог запомнить! Ай-яй-яй!

В Степи из каждого здорового мальчика растят убийцу. Сначала он слышит песни, былины и сказки. О чести и славе. Которые в том, чтобы убить врага. И дальше – по Чингисхану: «Нет большего счастья, чем ехать на коне врага…».

Потом он режет баранов и овец – семью надо кормить. Потом – тех, на которых укажет хан. Надо защищать свой народ. Надо его приумножать и процветать. А без полона и хабара – это невозможно.

Поэтому нужно резать всех слишком слабых, или слишком резвых, или слишком смелых полонян – чтобы они не подавали дурного примера остальным, не ухудшали показатели степного экспорта, не мешали делать нужное, полезное, народное дело. Не нарушали закон божий: «Нет власти аще от бога».

Что есть большая власть над стадом, чем воля его пастуха? «Даже волос с головы человеческой не может упасть без соизволения божьего». Если на твою шею упал аркан, то это – только «с соизволения». Следуй воле господа своего, беги быстренько в общем ряду, дыши по разрешению и вообще – веди себя прилично. Как положено приличному рабу степного господина. Короче: «аллах акбар» и «иншалла» – форева! На всех известных языках.

Мальчик улыбнулся мне, у него было хорошее настроение – белый снег вокруг, светло, ровная дорога по речному льду, свежий воздух, хороший конь. Он кивнул нукеру и подогнал лошадь. Ему хотелось скакать, лететь в этом чистом зимнем дне.

Нукер тоже погнал лошадь рысью. Верёвку на моей шее он немного отпустил, потом… она натянулась… потом я побежал за ними. Старательно. Падать очень не хотелось: волочиться по замёрзшим колдобинам, пересчитывая их рёбрами, лицом, хватая воздух из-за затянувшейся петли… ошейник дёрнется и можно сломать шею. Вот так просто, без всякого героизма и эпохальных подвигов – сдохнуть. Просто из-за неудачи в деле быстрого шевеления штанинами.

Надолго меня бы не хватило, но мальчик чуть придержал свою кобылку, они с нукером ехали рядом и о чём-то разговаривали. А я бежал в трёх метрах сзади, с задранной петлёй вверх головой, судорожно хватая ртом воздух, и любуюсь лошадиными задницами своих новых властителей. Виноват, лошадиные задницы были у лошадей, а не вот у этих хозяев жизни.

Все когда-нибудь кончается. Так или иначе. Их верховая прогулка и моя пробежка закончились в небольшой, на три двора, деревеньке на левом берегу этой речки. Мою верёвку обмотали вокруг какого-то столба, возле которого я немедленно рухнул на колени в снег, ловя момент, чтобы отдышаться и проморгаться.

Деревушка была захвачена, но не сожжена. Внешние ворота в невысоком частоколе просто распахнуты. Ворота в доме напротив, похоже, вынесли арканами. Вывернуты наружу. Людей не видно. Три десятка половцев. Много больше лошадей. Собак и петухов – не слышно. Пару разрубленных собачьих трупов я вижу. И чувствую запах петуха. Его варят с укропом. А когда же я последний раз кушал? Ел, питался, жрал…

Я успел отдышаться, обсохнуть и замёрзнуть, когда появился нукер, отмотал верёвку от столба и дёрнул внутрь двора. В избе, куда я прибежал за ним в полусогнутом состоянии – хозяин ведёт раба, держа сверху за ошейник, как собаку, в опущенной руке – со света было темно, но своё место я нашёл сразу – с одного удара кулаком по маковке рухнул на колени. Откуда-то мгновенно, автоматически, инстинктивно, как троеперстное крестное знамение у православных, вернулась Савушкина наука: я, не дожидаясь следующих побоев, принял «правильное положение верного раба в присутствии господина» и, не поднимая глаз, весь, всей душой и вниманием своим, устремился к этому пацану-рабовладельцу.

– О аптал дегил гиби горюнюёор (Кажется, он не глуп)

Вы даже не представляете – насколько не глуп! Просто очень кушать хочется.

Мне поставили на пол миску с какой-то толстой костью и кусочками мяса и сала на ней. Нукер сапогом подпихнул её ближе к моему лицу. Или уже правильнее – к морде? Ну и как это грызть со связанными за спиной руками? Я начал, было, примериваться, но меня резко, за верёвочный ошейник, отдёрнули от миски. Да ещё приложили затылком об стену. Хмурый нукер перекручивал петлю у меня на горле. Я задыхался, лицо мгновенно налилось жаром. Но мой «евсахиби» из местной начальной школы велел прекратить и соизволил объяснить:

– Когда хозяин даёт тебе еду или ещё что-нибудь, прежде всего – поблагодари. Когда ты поел – поблагодари ещё раз. Это просто. Это – вежливость. Вы, русские, невежливые люди. Тебе придётся научиться.

Ребята, блин, козопасы дикопольские! Меня вежливости такие мастера учили! Я сам кого хочешь научить могу! Но сильно «самкать»… как-то неуместно. Интерьер, знаете ли, декорации, рабочие сцены…

Как хорошо, что всё это – вариации уже известных мне дежавюшек. Я могу как-то просчитать, я прикидываю – чем может грозить, что последует… Не дурею, не охреневаю от новых впечатлений и ощущений. Потому, что они уже не абсолютно новые для меня.

Плевать, что вы кыпчаки – я уже «Святую Русь» хоть чуток, но унюхал! Нет чётких знаний – так интуиция работает! А свалка подкидывает классику мировой литературы. Ходжа Насредин, Гарун-аль-Рашид…

– О, хан! Сын хана, внук хана и благословеннейший в благороднейшем ханском роду! Лицо твоё сияет подобно луне, а глаза твои – звёзды! Когда ты скачешь на своём могучем жеребце, то даже степной пожар умывается слезами зависти, завидуя твоей скорости и мощи…

– Стой! Ешь.

Нукер над моей головой как-то обидно хмыкнул. Мальчишка вспыхнул лицом и махнул рукой. Мне развязали руки, и я дорвался. До мяса. Мясо было так себе – недоваренное, недосоленное. Но, как гласит наша студенческая мудрость: «Горячее – сырым не бывает».

Одновременно я прокручивал ситуацию и их реакцию. Насчёт луны – всё верно сказал. У тюрок – синоним красоты. Это Пушкину можно было сказать об Ольге в «Евгении Онегине»:

 
«Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
 

А в Степи – чем более круглое и плоское – тем красивше. Но как-то они странно насчёт благородного хана…

Мальчик уже поел, чуть подождал, глядя на меня. Но вежливость хана в общении с рабом… не продолжительна.

– Откуда ты? Из Чернигова? Из Седятина?

Я как-то задержался, пытаясь вытащить зубы из сухожилий древней русской коровы. «Древней» – и по истории, и по жизни. Удар нагайки выбил у меня и миску из рук, и кость. Сволота нукерская! Надо чего-то говорить. Пока всерьёз не началось.

– Евсахиби! Я нездешний. Я из небольшого селения далеко на севере. Если идти по большой реке, по Десне, то недалеко от истоков. Это Смоленские земли.

Я частил скороговоркой, вытирая жирные руки о полу своего драного тулупчика. А больше – не обо что. Жаль, хорошая была вещь. Но со степняками всегда так. Символ древне-монгольской роскоши – шёлковый шатёр со сплошными следами жирных пятерней до уровня человеческого роста.

– Там богатые города? Ты укажешь нам дорогу?

Они собираются в набег на Елно?! И как это им представляется? С юга, по Десне, их не пропустят – городки стоят. С юго-востока – леса. Гошины половцы шли с востока, от Оки.

– Нет, евсахиби, я не знаю дорог, по которым смогло бы пройти туда твоё славное победоносное конное войско.

Быстрый обмен репликами между этим «хиби» и нукером. Кажется, я заработал очко. Поймал фразу:

– Яалан дегил (не врёт)

Какой-то парень принёс мальчишке кувшин чего-то дымящегося. У них чашки, а мне? О, кинули деревянную плошку, налили. Ну и отрава! Какая-то травяная смесь. Но отказаться – невежливо. Как здесь вежливость вбивают… уже вспомнил.

– Твой род богат? У твоего отца много коней, рабов, серебра? Какой выкуп он за тебя даст?

Аким?! За меня?! Хрен его знает… Норма: «никаких переговоров с захватившими заложников!», столь бурно пропагандируемая в 21 веке, полностью анти-аристократична, анти-исторична и про-иудейска.

В человеческой истории захват заложников для получения политической или финансовой выгоды – старше Христа. Римляне постоянно требовали у союзных племён заложников из детей вождей и князьков. Временами таких мальчиков, с их сопровождающими и местной обслугой, собиралась в Риме тысячи. В Константинополе этот элемент политической жизни был продолжен. Теодрих Великий, «закрывший» Западную Римскую империю – один из известных примеров.

На Руси можно вспомнить Гориславича, убившего сына Мономаха и захватившего в заложницы вдову. Самого Мономаха, который не только отдал своего сына в заложники половецким ханам, но и нарушил договор, рискуя жизнью своего первенца. А сколько всего раз он брал заложников только у половцами – сказать трудно.

Целые сословия и регионы живут захватом заложников. Для европейского западного рыцаря захват благородного пленника – второй, после прямого грабежа, основной бизнес. Самая большая удача – поймать собрата-рыцаря и сунуть его в подземелье своего замка. А странствующие монахи перешлют весточку оставшимся родственникам. Выкупание из плена – впрямую забито в вассальную клятву: сюзерен обязан выкупить вассала, вассал – собрать денег для выкупа сюзерена. Так собирали деньги на выкуп французского короля Иоанна Доброго, отдавшего своё королевство англичанам. Но самую большую премию – 6000 марок серебром, сорвали английские лучники, поймавшие самого папу римского.

Под Иерусалимом с западной стороны и в 21 веке есть арабская деревня, шейхи которой в Средневековье столетиями ловили христианских паломников и требовали выкупа. Пара-тройка веков вполне легального, процветающего бизнеса.

Можно без конца перечислять истории с захватом заложников. Пожалуй, только иудеи не замечены в таких мероприятиях. Наверно, потому что у них не было замков, в которых можно содержать живой товар.

Так. Не молчать. Опять бить будут.

– Я не знаю. Серебро есть. Сколько даст…

– У твоего отца есть ещё сыновья? Они старше или младше? У него много жён? Твоя мать жива? Она часто делит с ним ложе?

Вот так выясняется ценность человека. Если есть старшие братья – ты дешевле. И привходящие обстоятельства: кто греет постель старшему в роде, в каких родственных отношениях с тобой эта женщина. Поток вопросов не ослабевал: какое имущество, сколько коней, сколько воинов выставляет… В какой-то момент возникла пауза, в которую я ввернул свой вопрос. Понятно, что вопросы о статусе моего нового господина будут восприняты как наглость: «ждите, вам сообщат в нужное время», вот разве что кое-что наглядное…

– Если благородный бай дозволит ничтожному рабу спросить, то не просветит ли светоч мудрости – а что за железки так внимательно перебирает источник благодеяний и родник милости?

Во время нашего разговора мальчик перебирал кучку каких-то мелких металлических предметов, насыпанных горкой возле него на кошме. Сначала я подумал, что это какая-то игра, но он подносил каждую штучку к глазам, часто тщательно тёр их, и раздражённо кидал в кучу в углу.

Нукер обидно хмыкнул, поднялся и ушёл. Малыш вскипел, чуть не кинул в спину то, что было в руках. Почти сразу в избу вошёл и уселся другой воин – малыша не оставляют одного. Этого промежутка времени оказалось достаточным для моего микро-бая, чтобы взять себя в руки:

– Сто лет назад здесь была битва русских с половцами. Мой отец, хан Боняк Бонякович из рода Серого Волка, велел мне найти вещи, оставшиеся от того боя. Но здесь ничего нет. И в других местах нет. Под снегом ничего не видно, а времени очень мало. Отец… расстроится.

Парень был явно удручён. Я осторожно, со всей положенной вежливостью, доведённой до полного маразма восточной витиеватости, поинтересовался – а как именно выглядит искомое? Типа:

– Не укажет ли свет моего сердца, мускус моей поджелудочной и блистательнейший из камней моих почек, нечто похожее, на то, что составляет нынешнюю заботу, глубокую как горные ущелья, тёмную как пучины морские и волнующие как все тайны гарема самого багдадского калифа.

Большая часть стилистических завитушек была не понята и, скорее, даже испугала моего микро-бая. Кстати, его порадовало, что я стал употреблять тюркское «бай»-господин. Типа: даже эти тупые русские в состоянии запомнить наше слово. Если оно достаточно короткое.

Надо как-то… заинтересовать своего… бая. А то «на общих основаниях» – можно и до выкупа не дожить. Молотим непрерывно:

– О величайший из повелителей и прекраснейший из властителей! Свет мудрости, проистекающий из очей твоих, подобен свету волоса из хвоста новорождённого белого жеребёнка! Позволь же ничтожнейшему обеспокоить высокий слух твой глупыми словами. Древние мудрецы говорят, что большинству существ в подлунном мире свойственно собирать то, что им представляется полезным. Но есть три разновидности живущих, которые руководствуются не пользой, но блеском. Это – женщины, мальчишки и вороны. Они тянут к себе всё, что блестит. Нет ли вблизи селения каких-либо вороньих гнёзд?

Кажется, я несколько перебираю с эпитетами. Да не знаю я как у степных язычников с этим делом! Сравнение с волосом из хвоста новорождённого белого жеребёнка – это как? Позитивно или негативно?

Мальчишка загорелся. Поднял воинов. Я понаблюдал со стороны, с петлёй на шее, как три вороньих гнезда на ветлах недалеко от селения были снесены. Там было много чего, включая даже пару серебряных кун. Помёта и крика было ещё больше. Все намёрзлись, устали, измазались и вернулись в селение. Пока мой бай менял одежду, меня послали на поварню за чаем.

Кыпчаки избегают становиться на ночлег в русских избах. Какие-то навесы, высокие сараи с открытыми дверями… Похоже на массовую клаустрофобию. Но в поварне было много народу. Лавки и столы были выброшены на улицу, в печке булькало какое-то варево, которое периодически помешивала толстая заплаканная женщина в грязной одежде. В углу, забившись и сжавшись в комочек, сидел парнишка лет 10–12 со связанными ногами и руками. И широко распахнутыми глазами смотрел в середину помещения. Несколько половцев сидели вокруг центра на корточках или стояли у стен. В центре – происходило. Там шевелился комок тел.

На брошенной на земляной пол мешковине животом вниз лежал мальчик, чуть старше сидевшего в углу. Его голова была замотана какой-то тряпкой, видимо – рубахой. Из этого комка торчали связанные кисти рук, равномерно дёргающиеся. С боков были видны мосластые колени, тощие голени и какие-то… полуваленки. Всё остальное было закрыто распахнутым серым длинным халатом моего знакомого нукера. Тело владельца находилось внутри халата, и ритмично поднималось и опускалось, издавая удовлетворённые возгласы типа «ух! Ух!». Парень под ним синфазно сообщал миру: «ой! Ой!». Женщина у печи непрерывно тянула: «и-и-и». Кыпчаки вокруг рассуждали о новых персидских жеребцах какого-то Кобы и о возможной конкуренции им со стороны наблюдаемого нукера.

Я тихонько шагнул в сторону, пробираясь за спинами зрителей в сторону пленника в углу. Присел с ним рядом. Он, почувствовав движение, ошалело скользнул по мне взглядом и снова уставился на происходящее. Весь там. В зрелище этого процесса. Оторваться не может. В такт этому «ой-ой» у него дрожат губы, и дёргается лицо.

А я… я – нет. Я не институтская барышня. За этот год я столько всякого нахлебался, что просто иллюстрация к этнографическим запискам какого-то француза: «степные джигиты используют полонённых мальчиков для их наслаждений» – даже с озвучкой на три голоса… Да, обращает внимание. Но от дела не отвлекает. Скорее наоборот:

Нравиться?

– А…? Чего? Что?!!! Господи, пресвятая богородица, язычники окаянные…

– Ты будешь следующим.

– Эта… почему? Нет! Не надо! Я не хочу!!!

– Половцы ищут свои старые вещи. После битвы, что была сто лет назад. Какие-нибудь удила, стремена, бляхи, заклёпки. Не встречал?

Парень смотрел на меня совершенно ошалелым взглядом. Явно не понимая: о чём это я. Когда тут вот, прямо на глазах, на родном подворье, в поварне, где они всегда, всей семьёй, каждый день…

– Если это старьё им отдать – они уйдут. Вот этого больше не будет.

Вообще-то – да. Начнётся марш, а вне длительных стоянок у воинов и других дел хватает. Но собеседник ошалело отрицательно трясёт головой.

– Жаль. Хан бы обрадовался. Ну, извини. Что отвлёк.

– Стой! Я знаю! Я покажу! Тут рядом! Мы с братом закопали. Ну, вроде клад. Понарошку. Ну, играли. Ещё летом закопали. Тут, во дворе, под углом овина. Правда! Я покажу!

Я приложил палец к губам и тихонько отправился к своему микро-баю. Скулёж и уханье за моей спиной учащаются и усиливаются. Мда… Мальчишка молодой, может не выжить. Хотя… выжить для чего? Для нескольких лет в неволе в Степи? Или для греческих галер и каменоломен когда вырастет? Не жалей, Ваня, «аллах акбар», «на всё воля божья». «Suum cuique» – «каждому – своё»… Так было написано над воротами Бухенвальда.

Конец тридцать пятой части