Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 194

Как он заскулил! Никогда не видел скулящего серебряного волка. Даже представить себе не мог. Закрутился на месте. Взвизгнул, будто щенок. И… побежал вперёд. Долг – понятие живое. В смысле: пока живёшь – всегда должен. Хоть кто живой. Хоть кому-то.

Уже заканчивалась ночь, звёзды прокрутили свою карусель. Небо снова затянуло туманом. Утро приближалось, когда мы выскочили на какую-то речку. Посреди – санный след. А дальше? Куда идти? Где ближайшее жильё? Волчонок завозился у меня на брюхе. Его кормить надо! Где молока взять?! Ты! Скотина алюминиевая! Где люди?! Ну! Ищи!

Волк тоскливо посмотрел в сторону леса, принюхался к следам на реке, и потрусил вправо. А мы за ним. Нашей «трусьбы» хватило минут на десять. Потом Алу упал в снег. Потом, ещё минут через десять, он снова упал, и когда я велел ему встать, ответил:

– Лучше зарежь.

Я тебе и сам это могу сказать! Вставай, отродье степного таракана! Наша кочёвка ещё не закончилась!

Я – выдохся, я – устал. До изнеможения, до отупения. А этот… четвероногий полтинник эпохи НЭПа – обслюнявливает мне живот! И дует мне в штаны! В мои штаны! Убью гада! Когда выращу.

«Коридор восприятия» у меня снова сузился. Кажется, начинало светать. Я подымал Алу и тащил за собой на ремне. Мальчишка засыпал на ходу и падал. Что-то липкое и горячее возилось у меня на животе. А эта… дюралевая хвостатая миска… куда-то делась. Но я продолжал топать. Просто от безысходности – ничего другого у меня нет. Лечь и заснуть? Не дождётесь!

За очередным мыском ветерок пахнул запахом конского пота. Я уже говорил – резковатый парфюм. Можно вместо нашатыря. Оно примерно так и подействовало – глаза малость открылись.

Впереди, в десятине места, стояли дровни. Лошадка нервно мотала головой, переступала ногами, но вперёд не шла. Потому что ещё дальше, прямо на колее, стоял князь-волк. Мужичок с топором приплясывал у саней, матерился и махал своим оружием в сторону волка. Что тот отвечал – мне слышно не было.

Нас не замечали, пока мы не подошли к саням. Возгласы аборигена доходили до меня очень смутно. Да и не интересны они мне. На санях сидела замотанная женщина. Со свёртком на руках. Кормящая мать? Да, это выход. Хотя бы временный. Выкармливать щенком женским молоком? Да разве можно?! Преступление с прегрешением! Унижение с извращением! Непотребство с непристойностью!

Согласен. Верю. Но – не ново. В Императорской России крепостных крестьянок так применяли для барских борзых. Чем я хуже какого-нибудь отставного надворного советника? А щенок у меня – лучше.

Зря я волчару «дюралевой миской» ругал – вывел он нас очень чётко. Хотя не удивительно: «волка ноги кормят» – русская народная мудрость. На полсотни вёрст от логова, стая не только знает все тропинки и достопримечательности, но и контролирует всё происходящее. А уж где новый ягнёнок заблеял или ребёнок запищал… Всякое маленькое и слабенькое – наиболее пригодно в пищу.

Баба смотрела на меня затуманенным взором. Больная какая-то? У психов молоко не заразное?

Ни слова не говоря – губы замёрзли напрочь, я забрался в стоящие дровни. Меховой свёрток она не отдавала. Сразу начала тихонько выть. Тогда я просто принялся расстёгивать на ней одежду. Она дёргалась и сопротивлялась. Но не сильно – руки заняты. Со стороны запряжённой кобылы пошёл поток беспорядочных звуков типа:

– Эт хто? Эт шо? Откеля взявши? Ты шо творишь?! А ну отлезь! Геть паскудник приблудный зашибу!

Меня звуки мало затрагивали. Ну, попалась говорящая кобыла. Чего только на «Святой Руси» не бывает. Внезапно мощная длань хозяина экипажа выкинула меня из саней. Тут я обиделся. И потому что – снова мордой в снег, и потому что – брюхом об лёд. А у меня там… нехорошо так бить кормящего кобеля.

На ноги я поднялся. Но было уже поздно: мужик не только выкинул меня из саней, но и вздумал наступить на меня ногой, вздев в небеса своё топор. Что он хотел этим сказать – осталось невысказанным. Обычные волки, догоняя добычу, делают по снегу прыжки до пяти метров. Мои… больше.

У волка – вся морда в крови. Оскал, с которого капает. У мужика… вырвана шея. Вместе с воротником. Оттуда ещё плещется. Кобыла, испуганная броском зверя, рванула в сторону, запуталась в постромках и застряла в сугробе. Где и кричит по-лошадиному. Из-под перевёрнутых саней слышен голос хозяйки. Она тоже визжит не по-человечески. В сугробе сидит Алу. Вот он молчит – язык проглотил. Глаза… пугачёвскими рублями.

Мои собственные попытки поставить дровни на полозья успехом не увенчались. Пришлось снимать вожжу, привязывать к бортику, на второй конец – петлю пошире. К этому моменту я уже просто бурчал себе под нос. Чтобы слышать свой голос, чтобы не застопориться от усталости:

– Где этот… «Бессмертный волк серебряный как снег»? Иди сюда. Ну что ты на меня так смотришь? Вы меня зачем позвали? Вашего волчонка выходить? – Ну так и иди в упряжь. И не смей на меня скалиться – сам покусаю. Слушай, зверюга. Ты, конечно – «Вождь и вечный воин». Но вот конкретно здесь и сейчас мне нужна просто тягловая сила. Нам с тобой чего? – Нам – «канона нет». Но есть долг. Ездовых волков в природе не наблюдается. Но когда очень хочется, то можно. Если мы с тобой санки не перевернём, бабу не вытащим, то все наши усилия пойдут… Вот именно там и будешь вынюхивать. Алу! Перестань своим сервизом глядеть, иди дело делать. Впрягайся. Эх, тройка, птица-тройка. Какая ж сволочь тебя выдумала? Раз-два-взяли. Ещё разок. Все вместе. С разгона. Раз-два-дружно. Ух. Получилось.

Вытащил наоравшуюся до полного молчания бабу. Сунул ей в руки её ребёнка. Толчком опрокинул совершенно ошалевшую дуру на спину, расстегнул одежду и размотал платки, закрывавшие грудь. Да, молодая, кормящая женщина. Аж платки промокли. Вытащил щенка из-под всех своих одёжек и опоясок. Положил ей на грудь, чуть прижал.

Струйка молока попала волчонку на нос. Он попытался дотянуться языком, потом ткнулся носом, ухватил сосок… и жадно накинулся на угощение. Не удивлюсь, если он впервые в жизни попробовал молока. А уж женского – точно. Я прикрыл женщину одеждой. Лицо её начало как-то… мягчать. Взгляд, обращённый в никуда, сменился обращённым внутрь. Она прислушивалась к своим ощущениям.

Потом руки её стали судорожно распутывать цепко удерживаемый до сих пор тряпичный свёрток. Там обнаружилась круглая, лысая ещё, головёнка. Вдруг распахнувшая на меня удивительно ярко-синие глаза. И беззубый улыбающийся ротешник. Чему радуешься, человечек? Лысый – лысого увидал?

Помог женщине приложить ко второй груди младенца. Тот тоже зачмокал. Она неуверенно улыбнулась двум сопящим головкам.

Во блин! И чего теперь делать? Как-то выворачиваться по русской классике типа «Донских рассказов» Шолохова? Взвешивать новорождённых, чтобы она их кормила одинаково? Но волчата должны расти быстрее человеческих детёнышей. Какой-то поправочный коэффициент вводить? С ума сойду. Проще младенца просто выкинуть. Проще и гарантированнее. Но… Надо выдавливать из себя этот хренов гуманизм! Сразу жить проще станет. Но не сейчас – сил нет ковырять свои морально-этические прыщи. Сейчас – ехать надо. И надеяться на то, что баба окажется достаточно… удойной.

Как объяснял мне один зимбабвийский товарищ: у их женщин для того по две груди, чтобы выкармливать сразу двоих детей. У нас на «Святой Руси»… наверное – аналогично. Хотя, по моим личным наблюдениям, сугубо индивидуально. Остаётся только чаще отпаивать бабёнку горяченьким и надеяться на лучшее.

Лошадку обтёр – она от страха так пропотела… До сих пор дрожит. С покойника барахло забрал. Топор, ножичек, шапку – мою волчонок уже насквозь обдул. Кошель с пояса – о, даже две куны есть. Остальное – всё в крови.

Волк на мертвеца скалится, снег с кровью пастью хватает, но есть человечину не спешит. Может, вежливый? Не хочет травмировать мою детскую психику зрелищем каннибализма?

Ну что, «князь серебряный»? Поразвлекались? Пропотели? И без всякой опричнины, Малюты Скуратова и Ивана, извините за выражение, Грозного. Поклон тебе от ползущего крокодила, пляшущей обезьяны и бегущего волка. От всех моих – вашим всем. Побежали мы.

 
«Дан приказ – тебе на запад.
Нам – в восточные края.
Вряд ли свидеться придётся —
Широка наша земля».
 

Князь-волк остался сидеть возле трупа на заснеженном льду неширокой лесной речушки, а я забрался на облучок, встряхнул поводьями, и мы потрёхали. Куда-то в сторону солнца.

Кобылка, нервно дёргая кожей на шее и оглядываясь на князь-волка, побежала сперва резвенько. Первые минут пять-шесть меня это очень интересовало. Потом ритмичный скрип полозьев и покачивание саней снова привели в состояние «сна с открытыми глазами».

Какой-то «ах» за спиной заставил очнуться и оглянуться. Два уже завёрнутых свёртка с младенцем и волчонком лежали у женщины на животе, придерживаемые её рукам. А к соскам груди припал Алу. К одной – припал, к другой – ножик покойничка приставил. Как быстро всё меняется в жизни! Вот же, хозяина ножичка ещё, поди, и не доели, а хозяйку уже этим ножичком пугают и пытаются высосать досуха. Млекопитающийся серый степной тараканчик. Тпру!

Вытащил мелкого паскудника из саней и мордой в снег.

– Понравилось?

– Ы-ы-ы… Не-е-е…

– Я не про снег, я про молоко.

– Не-е-е…

– Правильно. Жирное, сладкое, привкус непривычный. Так чего ж ты сам себя мучил?

– Я… ы-ы-ы… братом ему хотел стать… и-и-и… молочным… чтобы как они… как серебряные… самым сильным, самым страшным, чтобы меня все боялись… чтоб я всех мог… ы-ы-ы…

Мда. Хорошо хоть не кровным братом.

– И для этого ты решил оставить волчонка без корма?

– Нет! Я чуть-чуть! Этого малого выкинем, ну, волкам на пропитание… А я чуть-чуть! А волчонку больше будет… А этот… только сосёт и сосёт… прорва сопливая… от него же никакой пользы! Это ж просто мясо землеедское! А жрёт как…

Бздынь. Мда. Бить детей – нехорошо. Особенно – по лицу. Но тараканчик упрямый – поднялся. Бздынь. «Нехорошо» – два раза. Надо выдавливать из себя. Всякий этот гумнонизм. Выдавливаем, переходим к фольку. «Бог троицу любит» – русское народное наблюдение. Бздынь. Что-то он долго возиться. Устал я как-то. Можем, поговорим?

– Вставай, придурок. Больше бить не буду. Пока.

– Я… я не придурок!

– Тогда – полный дурак. Ты думаешь: серебряные волки, хан-курт, князь-волк – самые страшные, самые сильные звери? Ты не понял – что произошло?

– Н-не… А что?

– Самый страшный, самый сильный зверь здесь – я.

Заведу монетный двор – посажу Алу перед мастерами. Я ему буду правды сказывать, а мастера с него монеты рисовать. Да что ж у него постоянно «рублёвые глаза»?! Эдак малыш и зрение себе испортит, а где я тут приличного окулиста найду? «Святая Русь» же ж! Даже глазное дно посмотреть нечем.

– У серебряных волков умерла волчица. Выкормить волчонка они не могут. У вожака хватило ума и смелости попросить помощи у того, кто сильнее – у меня. Не зубами-когтями сильнее – умом-навыком. Я сам волчонка выкормить не могу. Но вот эта тощая, лысая обезьяна (я тыкал себе в грудь большим пальцем) без острых зубов, могучих когтей и огненных глаз имеет очень гнусное для окружающих свойство: находить решения проблем и пути их реализации.

Малыш сидел на снегу и ошеломлённо тряс головой. «Проблемы», «реализации»… Даже слов таких у него нет. «Душа не принимает». Ну как можно сравнивать тощего, лысого, затурканного подростка с взрослым волком?! Точнее: со стаей волшебных зверей в роскошных серебряных шубах.

– Алу, посуди сам. Люди называют любого волка «лютым зверем». Любого. И степного, и лесного, и полярного. И этих, серебряных. «Лютый зверь» для них для всех – имя народа. Заслуженное многими из них, бесчисленными поколениями. А для меня «Лютый Зверь» – личное прозвище. По моим собственным делам. Не по предкам, не по родичам – вот этими руками сделанным, вот этой головой придуманными. Весь страх от всего волчьего племени за все века и страх от меня одного (я покачал открытыми ладонями перед его лицом, будто взвешивая в руках два примерно равных груза)… Вот и думай.

Алу наконец-то сморгнул и ошарашенно спросил:

– А ты… Ты – кто?

Во блин. Ему всю биографию выдать? Кто я, кто я? Эксперт по сложным системам? Ивашка-попадашка? Иванец – всем … во всюда ездец?

– Я, мой маленький ханыч Алу, хомосапиенс, человек разумный. Сотворён по образу и подобию божьему. И это самое страшное, что есть на земле. Страшнее всех волков, орлов и крокодилов. Хочешь быть на меня похожим?

Алу заворожено смотрит, потом начинает быстро-быстро кивать.

– Ладно, попробуем. Будем делать из тебя человека. Садись на облучок, бери вожжи, рысцой – вперёд. А я – думать буду.

Какое там думать! Только я завалился к этой бабе под бочок, как мгновенно попал в объятия Морфея. Или как тут местный клофелин называется? Уже сквозь сон услышал, как завозился, учуяв мой запах, волчонок. Пришлось запихивать его к себе под одежду. Как оказалось – раздеться и заново одеться можно не просыпаясь.

Меньше чем через час Алу заснул и упал с облучка. Хорошо, что у нас в оглоблях старая кляча – сразу встала. Никогда не думал, что ездить на старой кляче – большая удача. Размером в одного живого ханыча. Пока ещё живого.

Новорождённых детей кормят каждые три часа. А волчат? А я знаю? Будем относиться к нему по-человечески. Тогда надо прикинуть место для остановки, костерок, бабу накормить, напоить. Факеншит! Зарекался же с бабами по Руси ходить! Что так, что эдак – постоянные заморочки.

Уже сидя у догорающего костра, присматривая, как утомлённая мамашка заматывается после кормления, а её голубоглазый мальчонка возится со своим хвостатым сотрапезником на расстеленном тулупе, Алу вдруг спросил:

– А как ты его назовёшь? Имя какое-то у него будет?

И правда, что я всё – «волчонок, волчонок». Имя… «Как вы яхту назовёте – так она и поплывёт». Мухтар? Барбос? Что-то аристократическое? Лорд? Рекс? Литературное? Акела? White Fang? – Нет, должна быть буква «р».

– Давай назовём «гумус хан» – серебряный хан. Красиво? Да?

Как-то «гумус» на мой слух…

– Мы назовём его просто – Курт. Волк.

Я попытался позвать волчонка: Курт, Курт. Но он ещё не видит и не слышит. Просто завалился на бок, помахал хвостиком и заснул. А синеглазый младенец уставился на меня. Почему-то обрадовался издаваемым мною звукам и радостно гугукая пополз ко мне. Еле успели поймать, пока в снег не свалился.

Снова собрались, тронулись. Мой зверинец вырубился сразу. За спиной сопят в четыре носа.

Пустынная дорога наводит на размышления. Я всё пытался понять: почему я так вляпался? Где – мои ошибки, а где – необоримые обстоятельства. Получалось странно: в этой авантюрной истории не было «голых» случайностей. В том смысле, что случайность – проявление закономерности.

Я закономерно попал в этот поход, закономерно полез в район боевых действий, закономерно попал под половцев. И выбрался – тоже. Закономерно попал в полон и, более-менее обосновано, выбрался. Что Алу знает русский – моя удача. Но другого его отец с таким заданием и не послал бы: надо же у местных спрашивать. Что у князь-волков умерла волчица… они же, в конце концов, все вымерли – закономерность. Что волчицы рожают в феврале – закономерно. Что роды часто приводят к смерти…

Как-то ни особого «Счастливого случая», ни наоборот – внезапного «Ногу свело» – не наблюдается. Флуктуации в пределах дисперсии. Что успокаивает. Как-то я к внезапным удачам… подозрительно. За всё в жизни приходиться платить. Грубо говоря, если вас вдруг поцеловала Анжелика Джоли, то ждите – скоро придёт геморрой.

Я ещё не знал, что три моих огромных удачи сопят у меня за спиной. А уж сколько «геморроев» от них будет! Кто сейчас не знает имя Курта Вольфсона? Его бездонные синие глаза и бесшабашная улыбка сокрушили сердца многих женщин, а волчье чутьё – множество армий и крепостей. Но мало кто знает, что он не «сын волка», а – брат. Молочный брат моего первого курта. Поэтому и прозвище такое взял. Понятно, что он ничего не помнил из этого эпизода, когда их обоих выкармливала его мать. Но мальчишке всю жизнь говорили: «ты – брат князь-волка». Мальчишка рос и пытался стать похожим на своего могучего брата. Простой смердёныш, «русское мясо». А я только чуть-чуть помог. Просто пути приоткрыл. Во славу народу русскому и племени волков серебряных.

Вот, прозывают меня «Зверем Лютым». Только что же за волк, который стаю себе не соберёт? Не подымет волчат несмышлёных, не вырастит их по образу и подобию своему? Своему уму-разуму не научит? Так и я – ростил таких, «кто жить не трусит». Хоть и не кровные, а мои. Потому и зовут ныне на Руси сирот Всеволжских по имени моему – Иванычами.

К ночи сунулись на постой в деревушку. А там воинский отряд. Человек двадцать конных, оружных. Недавно были в бою: доспехи кое у кого посечены, повязки видно. И пять-шесть саней с раненными. Двоих умерших они как раз хоронили. Без отпевания – попа-то нет. Я старался сильно не отсвечивать – вот только новых приключений по дороге мне не хватает. Да и вообще – с моим выводком… Но – у них поминки невеликие происходят, они сами спрашивать начали. Типа:

– Лысый, пить будешь? А баба?

Тут-то до меня дошло, что прихваченная мною женщина – немая! Целый день рядом с человеком провёл, скулёж её слушал, а что она говорить не может – только к ночи понял. «Обсвяторуссился». Что баба молчит – воспринимаю как должное. Невнимателен к людям становлюсь. Это я-то, который женщин всегда прежде мужчин и автомобилей замечал!

Обнаруженный факт был мною немедленно использован. Для увеличения собственной свободы в части ответов на вопросы. Нет, я никогда не вру! Лжа мне заборонена! Дар самой Пресвятой Девы! Но… мою правду понять…

– И куда ж ты правишь, отроче?

– Дык… к Трубчевску. Деревенька наша в той стороне.

Вот те крест святой! Пердуновка моя именно в той стороне. За Трубчевском ещё с полтыщи вёрст.

– А это у тебя что за щеня такое? Экое уродище. Головища-та вона кака! Выкинь чудище в прорубь.

– Дык… эта… в лесу подобрал. Батяне отвезу. Он всякие редкости любит. Может, таку голову и на ворота прибьёт.

Чисто честно. Как на духу! Волчонок точно из леса. Как до дома доберусь – Акиму покажу. А что вы, дяденьки, сказок Андерсона не читали – так это ваша проблема. Не всем дано разглядеть в «гадком утёнке» будущего лебедя.

Сперва они меня поспрашивали, потом я их послушал. Отряд из Киева. Не из княжеских гридней, а сборный из боярских дружин. Ещё осенью был послан в Стародуб для контроля ситуации на одном из возможных направлений вторжения. От Новгород-Северского к Стародубу есть приличная дорога – на этих путях ещё Мономах половцев бил. А дальше половецкая конница с Изей Давайдовичем во главе могла появиться уже на среднем течении Сожа. Выкатиться к Гомелю. Это тоже традиционные Черниговские владения. Но после свержения Изи они перешли к Смоленскому княжеству. Да и до собственно Смоленских земель там недалеко. То, что Ростик свои владения от войн и разорения бережёт – я уже говорил.

В первых числах февраля, когда стало ясно, что Изя с половцами снова застрял под Черниговом, отряд выдвинулся ближе к противнику, к Седятину. И «лоб в лоб» нарвался на многочисленный половецкий отряд. То-то я видел повязки у половцев перед своей дуэлью с толстяком. Седятин уже закрылся, «сел в осаду». Потеряв половину людей, гридни смогли оторваться от преследования и двинуться к Новгород-Северскому. Оттуда легче добраться до Киева: отряд частью состоял из дружинников смоленских бояр, перебравшихся вместе с Ростиком в столицу, частью – из дружинников бояр киевских.

Нормальные мужи и отроки. Уставшие, пораненные, битые. Я им не интересен. Если не нарываться – вреда от них не будет. А польза – может быть. Места глухие и идти вместе с воинским отрядом… безопаснее. Конечно, шашечку – прибрать, кольчужкой – не светить, волчонка… перевести на коровье молоко. Но когда местный крестьянин отказался дать моей кляче зерна даже за куну, то один из гридней приложил жадюгу по уху. Просто – чтоб не орал так мерзко рядом с раненой больной головой. Не скажу за голову, но кобыле – помогло.

Поутру пристроились им в хвост. В свою колонну они не взяли, но я и не просился – лишь бы в пределах прямой видимости-слышимости. Как-то у нас всё устаканилось. Горшок с толстыми стенками я на постое спёр – теперь тёплое молоко постоянно. Ещё в санях лепёшки нашлись – утром разогрел, в тряпки завернул. Пассажиры у меня – сытые, кляча – отдохнувшая. Трёхаем помаленьку.

Мелочь одна беспокоит. Когда гридни свои возы выводили, на одних санях разглядел раненого мужика. Лицо знакомым показалось. Не могу вспомнить – где я его видел. Может, ещё в прошлой жизни? Где-то я его видел… Не такого осунувшегося, замученного, почерневшего… И костюмчик на нем был другой… И смотрел я на него не сверху вниз, на лежащего, а наоборот… И было это не туманным холодным утром в глухих черниговских лесах, а на каком-то корпоративе… Или – на банкете… Или… Факеншит!

Банкет назывался «свадьба киевского боярина Хотенея Ратиборовича с дочкой смоленского боярина, великокняжеского ближника Гордея».

Ё! И ещё раз – Ё!!! Потому что у меня там… была весьма специфическая роль «княжны персиянской» – танцовщицы-стриптизёрки, официальной любовницы жениха. А также – рабыни-наложницы, личной обидчицы невесты и тестя, носителя опасной тайны жениха и свекрови, настолько опасной, что «ни в воду, ни в землю схоронить нельзя», наложника жениха, беглого раба, похитителя «золотого запаса»… Комплект смертных приговоров с – «привести в исполнение немедленно».

Как совсем недавно это было! Девять месяцев всего. И как я умудрился столько уважаемых людей так смертельно обидеть? «Смертельно» – для меня, конечно.

Но нашёлся тогда один человек, который меня спас. Без преувеличения – и душу, и тело. Вытащил из ситуации, где меня собирались употребить коллективно «для их наслаждений». Проще – рвали бы меня на куски долго и больно. А он – спас. И предложил выйти за него замуж. Мда… А что он ещё мог предложить танцовщице-наложнице? Это уже само по себе… запредельно. А ещё – обещал в замужестве не бить, чего и невестам-аристократкам не обещают!

Единственный человек, который отнёсся к «княжне персиянской» по-человечески. Для «Святой Руси»… только нимб одеть осталось. Рыцарство и великодушие, граничащие со святостью и сумасшествием.

И тогда я, выдернутый им из потных лап одной смерти и уже ожидая неизбежной следующей, поцеловал его. Скинул с лица на минуточку часть своего «персиянского» костюма – никаб, и страстно впился в его губы. Ух какая страсть к жизни появляется в человеке, который, выскользнув из-под топора на плахе, видит впереди намыленную верёвку виселицы!

Артёмий-мечник. Первый нормальный человек, встреченный мною на «Святой Руси». Первый, кто обращался со мной, как с человеком. Не как с отмычкой к боярским милостям, не как к говорящему мясу на ножках. Только разговаривал он не со мной – Иваном, боярским сыном, и уж тем более – не с Ивашкой-попадашкой. Он разговаривал с «княжной персиянской» – рабыней, наложницей, исполнительницей «срамных танцев». Замуж звал!

Но это же не нормально! Я, к сожалению, наблюдал, как меняется женская психика от «танцев у шеста». Через полгода работы в стрип-баре адекватность сохраняют единицы. «Всё что нас не убивает – делает нас сильнее». В части стервозности? Алкоголизма, наркомании, истерии?

Если человек в ненормальной ситуации говорит нормально, то нормален ли он? Если он нормален по моим меркам 21 века, то кто он здесь, в 12 веке? Псих? Блаженный? «Десять тысяч всякой сволочи»? Мой клиент?

«У известного физика спрашивают:

– У вас был ученик. Где он сейчас?

– Стал поэтом. Для физика он недостаточно сумасшедший».

Этот Артёмий… он «достаточно сумасшедший», чтобы войти в свиту «плешивого попадуна»? Кстати, и его мнением можно было бы поинтересоваться… Если выживет – видок у мужика… бледно-чёрный. Ладно, посмотрим. Но я ему должен. Свою жизнь.

«Посмотрим» – случилось без меня. Опять эта злоеб… злозыбучая политика вокруг Киева.

…

8 февраля 1161 года князь Изяслав Давыдович с половцами внезапно перешёл замёрзший Днепр у Вышгорода. 12-го начался бой за Киев.

Половцы приступили к Подолу, ограждённому высоким тыном. Они засыпали защитников густым потоком стрел, во многих местах зажгли ограду, ворвались в улицы и зажгли дома. Очевидец сравнивает этот бой с Апокалипсисом. «Окруженные пламенем, дымом и мечами варваров, Киевляне с Берендеями в ужасе бежали на гору к Златым вратам каменной стены».

В эту эпоху Киев традиционно выставляет 7–9 тысяч ополчения. Киевские князья выводят на поле боя дружину в 6–8 сотен гридней. Ударить такой массой сверху, с Горы на расположившихся на догорающем пепелище Подола половцев… Смять, задавить, затоптать… Но – киевляне…

Сами они вперёд не пойдут. Наносить первый удар смоленскими гриднями Великого Князя? А потом киевляне сверху ударят им в спину, прижмут к половцам…?

Вооружённые силы города – обезглавлены. «Главы» сидят в застенках княжеского подворья. Там с ними «специалисты» разговаривают. Выкорчевать заговор полностью наверняка не удалось – слишком много у Изи «должников». Слишком часто за последнее поколение киевляне изменяли присяге, переходили от одного князя к другому. А гридням смоленским – головы класть?

Дружина высказалась однозначно – надо уходить. Ростик этот совет принял. Он – реалист, он людей не только строит да нагибает, но ещё слушает и слышит. Великий Князь прихватил жену, казну, из своих – кто успел собраться. И из Киева ночью бежал.

Поутру под колокольный звон, восторженные крики народных толп, на белом коне, без всякого сопротивления… Для Изи начался «третий срок» – третье «великое княжение».

Но для Ростика «второй срок» – не закончился.

Нормальный Великий Князь, если его со стола вышибли, должен бежать далеко и надолго. Изя Блескучий удирал во Владимир-Волынский, Гоша Ростовский – в Суздаль, Вячко – в Туров. Вот так – нормально, правильно. Это ж все знают!

А Ростик – знает, но знать – не хочет. Отойдя от города на пару десятков вёрст, он садится в осаду в Белгороде-Днепровском. Выжигает посады и их защитные укрепления – острог, закрывается в детинце и шлёт гонцов по Руси, прося помощи.

Для Изи отчасти это хорошо: есть причина не пускать половцев в Киев. Их шлют под Белгород – там казна, там слава, там боярыни великой княгини… Возьмёте городок – всё ваше. И начинается четырёхнедельная осада Белгорода.

В Киеве Изя купается. В лучах славы и народного восторга. Он – разговаривает. Со своими сподвижниками, «чудом вырвавшимися из застенков кровавой гебни». В смысле – от костоломов предыдущего князя. Каждого надо обласкать, выслушать, посочувствовать.

В городе начинается новая резня. Режут смоленцев – потому что земляки Ростика, волынцев и галичан – потому что земляки тех, кто два года назад Изю вышибали, новогородцев – они тоже за Ростика были, черниговцев – сволочи они, Свояка терпят! Режут своих – кто-то что-то «гебне», в смысле – слугам законного, народом всем призванного государя, лишнего сказал. Или просто – не нравится морда. Изя всех уговаривает, успокаивает – просто цыкнуть нельзя, сторонники же!

Разговаривает, улещивает, образумливает, пополняет дружину киевскими добровольцами, зовёт союзников – князей Северских, сына Свояка – Олега, меняет посадников в пригородных городках, принимает клятвы верности от бояр… Изя ждёт. Отсидеться в крепостицах вокруг Киева – невозможно. Ещё Владимир Креститель загнал своего брата в похожее место, Родня называется. Братец с голодухи стал покладистым, пришёл на переговоры. Где его и прирезали. Ведь все это знают!

«Все – знают». Но упрямый «дятел» сидит в Белгороде и не хочет знать. Не хочет принять новую реальность, которая называется: «Великий Князь Киевский Изяслав Давыдович». Придётся по-плохому.