Текст книги "9. Волчата"

Автор книги: В. Бирюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

– Глава 197

Когда Алу молочка горячего принёс – я уже зубами стучать перестал. Так только, иногда, судорога волной по плечам.

– Алу, почему ты у ворот оказался?

– Ну… не спится… тебя нет. Думаю – может помочь надо.

– А почему на тебя хозяйские собаки не кидались?

– Так… ну… я им твою шапку кинул. Они забоялись и в конуры попрятались.

– ?!

– Курт же её всю насквозь. Запах… не отстирывается. Выкинуть придётся.

Странно. Что нормальные дворовые псы запаха князь-волка испугались – понятно. Но я не думал, что такой маленький волчонок – уже самец. В смысле запаха. У человеческих детёнышей запах меняется, когда их прикармливать всякими смесями начинают. Уж мне-то не знать! Личный рекорд – 56 пелёнок за сутки. В классике: хозяйственным мылом, ручками на доске, с провариванием и холодным прополаскиванием.

Может в этом и дело? Кормим волчонка всякими смесями – то от одной коровы молоко, то от другой… Об этом я подумаю позже.

– Алу, мне нужен молоток, верёвка, мешок и санки. Ищи.

– С-санки? Так вы ж с ними уходили!

– Найди ещё одни. Но сперва – молоток. Тяжёлый. Бегом.

Алу похлопал ресницами и исчез. Хорошо-то как! Тепло! Только пальцы болят – хоть криком кричи. И уши. Тереть нельзя – при обморожении чуть выше минимального – рекомендовано просто сухое тепло. Например, печка. Сейчас бы стопарик…

 
«Доктор, доктор! А нельзя ли
Изнутри погреться мне?».
 

Тёркин был прав. Но… доктора нет.

Алу притащил всё требуемое и ещё сапоги от Артёмия. Большие. Но не маленькие же! Намотал по две портянки, пошли. В избу где Гостимил остался. Алу я на крыльце оставил. Дверь не заперта – Борзята вернуться должен был. Внутри… темно. Начал на ощупь обходить избу – что-то зацепил, носом кувыркнулся. Впереди вскрик, тревожный со сна:

– Кто? Кто здесь?!

– Это я, Ванька. Борзята под лёд провалился, тебя зовёт. Быстрее.

Я никогда не вру, точно – зовёт. С того света.

Впереди что-то шевельнулось, меня ветром обдало. У печки зашуршало. Потом там кремешок застучал, огонёк появился. Видно – Гостимил огарок раздул. Смотрит на меня подозрительно.

– А ты чего?

– Бегом бежал. Сапог потерял. Вот – споткнулся, упал.

Ну какие могут быть злые козни от замёрзшего неуклюжего подростка, который на ровном месте спотыкается да на пол валится? А елнинские мои дела… давно это было, со сна такие страсти вспоминать…

Гостимил, полез на карачках под лавку за сапогами. Когда вылез задом, я ударил его молотком в наклонённую голову. Огарок стоял на полу, где он под лавкой сапоги искал. А молоток бил сверху – в темноте видно плохо. Но Гостимил углядел – вместо затылка я попал ему в край лба. Ошеломил. А что делал мастер Борзята в аналогичной ситуации? Когда он – меня? Достал верёвку, обмотал бесчувственного. Гостимил как раз начал в себя приходить, дёргаться. Вдруг он вскочил на ноги и кинулся к выходу. Молодец. Только чуть подправить траекторию. Прямо к кадушке с водой.

Он наскочил на неё с разбега животом, замер в полусогнутом состоянии. Мне осталось только ещё раз стукнуть его по затылку молотком. И, ухватив за волосы, навалившись всем телом, вдавить его голову в воду.

До скольких я прошлый раз считал? Когда попа топил? Странно: русская идиома – «утопить как котёнка». Ни одного котёнка ещё не утопил. Как-то всё больше по «мужам добрым».

Сколь много нового я выучил за время пребывания на «Святой Руси»! Интересно: нормальный попаданец постоянно учит аборигенов. А я наоборот – сам учись. И лошадей запрягать, и лебедей бить, и мужей топить.

«Мама, научи меня плохому». Да уж, мать моя, «Русь Святая», многому ты меня выучила и учению твоему – конца-края не видать. Так как он сегодня говорил: «топить надо утопленников»? Всё? Не булькает?

Дальше – уже повторение пройденного. Ободрать покойника, мешок, санки, верёвка. Опять «рублёвые» глаза у Алу:

– А… эта…

– Ты всю ночь спал, ничего не видел и не слышал.

– А как же? Ты ж говорил…

– Ты плохо слышишь? Повторить?

– Нет. Евсахиби.

Ну, можно и так.

Вытащились во двор, вытащились со двора. Кажется, кто-то из поварни выглядывал. Но не вылез. И псы из конуры – только шевелится там что-то тёмное. Снова – «трамвайные пути» и мы по ним. Наверное, есть и ближе проруби. Ночь, темно, не видать – идём по колее. «Вагон идёт в депо». «Вде» – «по», а «вде» – «под». Под лёд.

– Вопросы?

– Нет. Евсахиби.

Похоже, хан Боняк – крепкий мужик. Вон как своего ублюдка выдрессировал.

При возвращении обнаружили запертые ворота и калитку. Пришлось снова барабанить. Хозяин только глянул в прорезь, но выходить не спешит.

– Чего ночью лазите, беспокоите? Не спиться? – Так и прыгайте по улице до утра.

– А что ж ты, мил человек, про главное не спрашиваешь?

– Чего надо – то и спрашиваю! А чего это – главное?

– А ты глянь в избу – прежних-то постояльцев нет. А вещи и кони – на месте.

– И чего?

– А того. Пропадёт что – с тебя спрос будет. Ты Борзяту видал. Не боишься, что твою требуху по забору развесят? Под его шуточки.

Дядя бурчал-бурчал, но калитку открыл. Алу – в одну избу, я – в опустевшую. Надо бы с барахлом разобраться. Но сил нет – завернулся в тулуп и спать.

…

Хозяин смотрел косо – подумывал ещё серебра срубить. Но у меня… у меня и в прошлой жизни так бывало – улыбаться перестаю. Не потому что не хочу, а просто губы не складываются. А вот скалиться по-волчьи – получается. Хозяин посмотрел, подумал и… передумал. А я стал с барахлом разбираться. Никаких секретных документов, разных там шифровок, явок, паролей. Только кусок пергамента с записями. В одной – несколько слов. Такого-то числа «крещён Пантелеймоном младенец Мстислав от честных родителей Святослава сына Ростислава и…» дальше неразборчиво.

Младенца назвали правильно: по деду – Мстиславу Великому и дяде – Изяславу (Пантелеймону) Блескучему. Но – ненадолго. А чего я, собственно, переживаю? Ну, утопили девчонку двадцатилетнюю с пятилетним мальчонкой. Так Борзята в своём предсмертном монологе всё объяснил: Русь спасали. Сотни семей от вдовства и сиротства оборонили.

Это ж людей жалко! А это Рюриковичи – чего их жалеть. Они ж не люди – они ж владетельные особы! У нормального человека могут быть нормальные чувства, любовь к жене, к детям. А эти… Кто выше сел, кто удел богаче взял, кто перед кем первым в двери прошёл, кому первым кланяться, кому – в лобик целовать, а кому – в плечико… Фигурки в династической игре. Сами – играются, сами – бьются-ломаются. Лишь бы нас, нормальных людей, не затрагивали.

Только… покоя от них не дождёшься. И не только войнами и разорениями достают, но и идиотскими иллюзиями. Типа патриотизма, верности, стойкости. Вон во Вщиже местные патриоты верно и стойко стояли за своего Магога. Кучу народу положили, город сгорел. А зачем? Любовь к Родине против любви к России – это для здешних русских людей нормально?

Тут могут прирезать ни за что. Виноват, это на мой взгляд – «ни за что». А для них изменение перспективы престолонаследия третьего племянника двоюродной снохи при использовании «лествицы» в варианте «с учётом зятьёв»… – вполне причина. Это ж князья Русские! Соль земли.

Когда посторонний человек попадает в это кубло… Как эта девочка из Остра… Я даже лица её не видел. Сына её хоть несколько секунд… Этого… Пантелеймона… А его-то за что?! А за то, что его родители сошлись… не по понятиям. Этой… русской аристократии. Впрочем, почему именно «русской»? Все так живут.

Вот и осталось от них: кусок страницы церковной книги с записью о крещении, да небольшие золотые серёжки. Мне когда-то в Киеве говорили: золотые серёжки – на рождение первенца. Подарок, наверное, от юного папашки. И короткая берестяная грамотка. Без «от кого – кому». Просто: «оныя особы сгибли от сабель поганых чего собственно очно был довидчиком».

И куда теперь это? Борзята как-то невнятно говорил про какого-то Демьяна-кравчего. А кому тот служит? Роман, князь Смоленский, вроде бы в деле. Но, наверняка, сделает вид, что первый раз слышит. А потом придавит меня к чертям собачьим. Ростик, Великий Князь… ему нынче не до того. Но если он с Изей разберётся… к нему с этой историей соваться – смерти подобно. Даже муж этой девочки, Ропак… У него могли за это время измениться приоритеты. Боярышни в Новгороде… дебелые. Да и сыновний долг – отца слушаться. Может, и вздохнёт с облегчением. Типа:

– Вот же беда какая! Поганые наскочили! Ну, на всё воля божья.

И пойдёт себе дальше княжить. Где-нибудь.

Мораль? Заткнуться и забыть. Немногие вещички прибрать, про дела эти – не болтать. И – прими господи души невинно убиенных. Утопленных за рюриковизну.

…

Мы отсыпались и отъедались. Артёмий начал менять цвет лица на менее покойницкий. Курт тыкался во всюда, до чего мог дотянуться. Но, при моём появлении немедленно пытался ползти ко мне. Я засовывал его под рубаху и терпел: волчонок пытался вытащить из меня пупок. Хорошо, что у него ещё зубы не выросли. Синеглазый ревновал, ухватывал волчонка за всё, что не попадя и тащил играть. Алу целый день ходил сонный. Сворачивался калачиком в любом неподходящем месте. Но на мой голос испуганно вскакивал и, не просыпаясь, вопил:

– Да, евсахиби!

На другое утро хозяин начал намекать на оплату постоя, типа «овёс нынче дорог». Я рявкнул и ушёл от бестолковой болтовни на берег. Серебро у меня есть – кисы покойничков остались. Непонятно – сколько платить и насколько оставаться. Когда Гамзила с города уйдёт? Потом ещё день по реке будут идти отставшие, а потом пойдёт поток обозов назад, из города. Вот тогда, когда попутных возов будет больше, чем встречных, и мы сдвинемся. Я уже говорил про дорогу с одной колеёй. Пристроимся к какому-нибудь «мужу доброму» возов в сорок – в хвост. Он будет идти и всех с дороги сшибать. А мы – следом.

Такие умно-транспортные мысли крутились у меня в голове, я незряче смотрел на реку перед собой. Несколько саней и верховых двигались вверх и вниз по Десне. Моя полынья была ещё видна. Она уже покрылась льдом, но кто-то из разумных людей воткнул возле неё в снег вешку – место опасное, лёд слабый. Снизу, со стороны города, рысцой шли две небогатых, потрёпанных тройки. Недалеко от меня они съехались с встречными возами, возчики покричали друг на друга, по-показывали свои познания в части матерных выражений в области «языка тела». Тройки обошли встречных по чуть заметённому льду, приблизившись к моему берегу.

Я просто увидел: это мои тройки. Знакомые кони. Из Пердуновки. И сани. И люди. Не может быть.

Ещё пытаясь понять, какая у меня галлюцинация, вскочил с косогора, замахал руками, заорал. Тройки проскакивали мимо меня, не останавливаясь, не обращая внимания. Но это мои люди! Почему они меня не замечают?! Почему не поворачивают ко мне?! Не видят? Ну так пусть хоть услышат!

Я остановился, перестал дёргаться, вдохнул-выдохнул. Убрал радость, щенячье повизгивание души. Сосредоточился. Вспомнил. Как это делается. Закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, не видеть дневного света. Как было возле столба у волхвов. Поднял голову и завыл. По-волчьи.

Вокруг сначала ничего не происходило. Потом взвыли все собаки в слободе. На реке шарахнулись кони. В сотне метров от меня чья-то тройка просто понесла поперёк реки, не обращая внимания на рвущего поводья кучера. Чуть дальше, верховой, видимо, не очень опытный наездник, вылетел из седла через голову неожиданно остановившегося коня.

На санях кто-то поднялся, тыкал в мою сторону руками. Тройки постепенно замедляли ход, начали поворачивать и, всё разгоняясь, погнали ко мне. А я стоял и плакал. Смеялся и плакал. От радости. От счастья. Мои… Мою люди. Родные.

Тройки не могли подняться на берег в этом месте – круто. Но они и не пытались. Первая ещё не остановилась полностью, а её облучка свалился Ивашко. Не глядя под ноги, не отрывая глаз от меня, будто я мираж какой-то и могу исчезнуть, развеяться от дуновения ветра, чего-то оря себе, неуклюже придерживая левой рукой у пояса длинную, постоянно мешающую, саблю, он бежал ко мне по косогору, оскальзываясь, чуть не падая. За ним, по-бабьи приподняв полы своей длинной лисьей купеческой шубы, трусил Николашка. Перепрыгивая со стороны на сторону обледенелой тропки, балансируя саблей в ножнах в левой руке, мчался прыжками Чарджи. Но первым ко мне добежал Сухан. Добежал, положил ладонь на свежую штопку на груди моего тулупчика, вопросительно глянул в глаза.

– На месте, Суханище. На месте твоя душа.

Дальше его снесло. И меня снесло. Потому что когда толпа здоровых мужиков сильно радуется, то объекту их радости остаётся только молиться. О сохранении жизни и здоровья. А когда одновременно обнимают и за плечи, и за голову, и за ноги, и хлопают по плечам, и по спине, и волнуются по поводу моей целостности, пытаясь немедленно провести первичный осмотр, и просто дёргают, потому что вот он я – живой, и толкают друг друга, доказывая свою правоту в третьегоднешнем споре…

– А я те говорил! А я, вот те крест, точно чуял: нашу соплю хреном не перешибёшь!

– Да что – ты! Сухан же сразу сказал…

– Да что он сказал? Он же ж только рукой махнул! Колода бездуховная!

– Слава тебе Господи! Пресвятая Богородица! Живой! Как бог свят – живой! И целый, не пораненый! И ручки, и ножки на месте! Господи Иисусе! Велика твоя сила!

– Не, ля, чтоб мне света божьего не видать, но нашего мелкого паскудника и целой ордой поганской не задавишь!

– И я ж про то! А ты: домой придём – Аким шкуру живьём снимет…

– Да хрен с ним, c Акимом! А вот Домна…

Я ухватился за хлопающие, толкающие, дёргающие меня руки.

– Ребята. Сотоварищи мои. Руки-ноги оторвёте на радостях. Погодите. Дайте хоть слово сказать.

Мужики на мгновение притихли. А я… А как высказать? Вот всю мою такую… запредельную, захлёбывающую радость? Такую… многоуровневую, разноплановую, всеобъемлющую, переливчатую… Какими словами… такое моё счастье? От каждого из них, от каждого лица, от каждой захмычки, манеры, интонации… От каждого по отдельности и от них всех вместе. От того, что я снова с ними. А они – со мной. Как это выразить? И не умереть. От счастья. Слов нет. Вру, есть. Только им надо изначальный смысл вернуть.

– Я. Вам. Рад.

И – небольшой поклон. Не старшему, главному, вятшему… Радости. Своей души.

Мужики… смутились.

– Да не… чего уж… мы-то чего… это мы радые… а так-то… не, оно конечно… но – хорошо… прям… ну, солнце…

Выход из сильных эмоций заложен в человеческой природе: переходим к конкретным действия типа поесть.

– Кстати о Домне. А не перекусить ли на радостях? Я тут на постой встал. Вон там тройки на берег поднять можно.

Ноготок отправились вниз, где одиноко метался между коней брошенный всеми Чимахай. Как всегда – самого младшего по выслуге сторожить оставили. Радость-радостью, а майно присмотра требует. «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда» – международная народная мудрость.

Народ чуть раздвинулся и до меня добрался Чарджи. Ханыч в общей-то толпе толкаться не будет. Даже на радостях. Подержал за плечо, заглянул внимательно в глаза. Как-то даже… что он меня, как девку красную… «Он смотрел в лицо, он глядел в глаза»… Углядел мои руки. Там ещё не все следы сошли.

– Били? Мучали?

– Всё расскажу. А у меня для тебя подарок есть. Ни в жисть не догадаешься.

Остальные как-то… расстроились. Торку – подарок, а нам? Погодите ребята, там такой подарочек бегает… Как бы ханычу соболезновать не пришлось…

У ворот та же фигня – не открывают. Какая-то возня там, взвизг. Хозяин в калитку сунулся:

– Я, те, недорослю бестолковому, русским языком говорил уже…

Cудя по наблюдаемой баллистической траектории летающего посадского, удар в ухо – один из базовых элементов профессионального обучения святорусских гридней.

А вот самодеятельность пошла: тройки завели во двор, Чимахай слез с облучка, вынул посадского из сугроба. Навис над ним всем своим почти двухметровым ростом и спрашивает. Вежливо так, улыбчиво:

– Что-то ты, мил человек, вежества не знаешь. Неотёсаный ты. Может, тебя обтесать? Щепы с тебя наделать?

И тянет из-за плеча один из своих топоров. Как быстро учатся наши люди! Улыбочку Чимахай у меня перенял – волчью.

Кстати об учителях.

– Познакомьтесь, ребята. Это – Алу. Мой полонянин. Сын половецкого хана Боняка. Правнук Боняка – Серого Волка. Того самого.

– Чего?! Как это?! Ну не хрена себе! Так кто кого в полон брал?! Так я ж те талдычил: его задавить – одной орды мало будет.

– А это – Чарджи. Ханыч из Торческа. Я так полагаю, что два степных ханыча быстрее меж собой договорятся. Алу, Чарджи будет тебя учить, а ты ему – служить.

– (Алу, задвигаясь в глубь сугроба и нервно тряся головой) Не… не надо… пожалуйста

– (Чарджи, набычившись, с ненавистью глядя на маленького кыпчака) Зареш-ш-шу, освеш-ш-ш-ую, выпотрош-ш-шу…

– Кончай шипеть. Я знаю, что торки кипчаков не выносят…

– Ты не понимаешь! Мы…

– «Мы» – кто? В Степи – кем хочешь, тем и будешь. А у меня – мои люди. В Пердуновке… – «пердуны». Мне плевать на ваше степное «мы». Мы – это мы. Те, кто радуется друг другу. Сделай так, чтобы он тебе радовался. Как вы мне сегодня.

– Мы с ними – враги! Мы всегда враги! С самого начала! Исконно!

– Знаю. Верю. Плевать. Сделай из врага – друга. Пока он маленький.

– Это невозможно! Этого не может быть!

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Ребята, я в «Святой Руси» только тем и занимаюсь, что доказываю обратное. Я сам из серии «этого не может быть». Так что мне, сдохнуть? Дабы исключить некоторые раздражающие противоречия в наблюдаемой вами картине мироздания.

– Алу – мой слуга. И – мой друг. Как и ты. Он достоин твоего внимания и заботы. Потому что такова моя воля. И ещё потому, что вместе со мной он принял приглашение серебряных волков и был в их логове.

– (Общее звуковыражение со всех сторон) Чего?! Ё! Охренеть!! Как это?! Каких это – «серебряных»?! – Дык известно каких – про князь-волка слышал? – Да ну, брехня, бабьи выдумки! – А в морду? Я те покажу – «выдумки»! Я его как тебя… А вона – Чимахая спроси, он-то живьём видал, как боярич с ним разговаривал…

– Алу, будь любезен, покажи добрым людям Курта. Я волчонка «Куртом» назвал. От «хан-курт», князь-волк. Стая попросила, чтоб я за ним присмотрел – у них волчица померла, кормить нечем. Вон в той избе обретается. И аккуратнее, чтоб сквозняков не было. У меня там ещё гридень раненый лежит. Артёмий. Мечник смоленского боярина Гордея, князя Ростислава ближника. Его тут в поруб сунуть хотели, да я вытащил.

Народ, ошалев от перечня наглядных пособий, молча отправился в указанную избу. Ивашка задержался, потряс меня за плечи, прижал к груди, чуть не свернув шею. Снова потряс. Слов он не находил, только мотал головой. Наконец, прослезился и нашёл:

– Ну ты… ля! Ну… уелбантурил! …здец нахрен! … еть!

И побежал догонять группу экскурсантов во главе с Алу. А чего я такого сделал? Просто пытался выжить. Но – приятно.

Впечатления моих ближников от вида живого щенка хан-курта были… эмоциональные. Алу распелся соловьём. Как пришли к нам серебряные волки и просили да челом били, а мы отнекивались. Как они злато-серебро дарили, а мы отказывались. Как они пред нами дороги лесные хвостами по-расчистили, а мы, за труды их такие тяжкие, соблаговолили-соизволили… Ещё один… песнопевец растёт.

Чарджи уловил мой несколько скептический взгляд, направленный на юного Овидия с его новыми «Метаморфозами», но прерывать малыша не стал: сказки тоже имеют право на жизнь. Только не надо путать жанры.

Их собственный отчёт удалось сделать ближе к стилю протокола.

Обнаружив моё исчезновение, мужики быстро всё поняли. Кроме двух вещей: живой ли я и в какой стороне нахожусь. Истерика, начавшаяся у Николая, позволила найти ответы на оба вопроса. Обнаружив, попутно, ещё один феномен неживой жизни.

Осыпая сотоварищей потоком вздорных упрёков и риторических вопросов, Николай, между многими другими выражениями произнёс:

– Ну, ты, мертвечина ходячая! Отвечай: где душа твоя?!

На что Сухан молча встал от костра, вышел на середину речки, покрутил головой и, махнув рукой в сторону Седятина, произнёс:

– Там.

Последующий общий хай быстро перешёл в беспорядочный допрос. У Сухана спрашивать… Несколько раз его пытались побить. Но передумывали. Выяснилось, что Сухан указывает направление, но не расстояние. Воспринимает целостность своей души и живость моего тела. Но, только когда кость с душой на мне. В какой-то момент он, на вопрос о моём состоянии, ответил:

– Холодно.

Все решили, что меня убили. Уже и помянуть меня собрались. Но случайный повторный вопрос вдруг дал другой ответ:

– Тепло.

С Суханом очень тяжело общаться – он не разговаривает, он отвечает на конкретные вопросы. Когда отвечает. Мужики его опять чуть не побили.

Вышли на лёд, двинулись вверх по Снову – наскочили на половцев. Хорошо – дозор был маленький – отбились. Сунулись обойти лесом. Тройки увязли, одна из лошадей сломала ногу. Взяли чуть ближе к реке и выскочили на только что брошенный лагерь кипчаков. Если я в плену, то меня должны, со всеми вместе, гнать на юго-запад. А Сухан продолжает махать на северо-восток. Мужики чуть не передрались. Пошли, всё-таки, вверх по Снову, потом – по этому Рванцу. Пытались расспрашивать местных. Но те запомнили только воинский отряд, в котором были несколько саней с ранеными.

Всем стало понятно: сгинул Ванька-боярич. Надо идти домой да виниться перед Акимом, что ублюдка его не сберегли.

Общее уныние и сомнения в правильности своих действий, то и дело переходившие в бессмысленные ссоры, сдерживались лишь необъяснимой, столь же общей, уверенностью в моей выживаемости. Чарджи объяснил это несколько парадоксально:

– У кипчаков клея не было.

Я как-то не увидел связи, но мне растолковали:

– Чтобы забить червяка в землю, его надо намазать клеем и дать засохнуть. Поскольку у поганых клея нет, то и вбить Ваньку-боярича в «мать – сыру землю» они не могут. Значит, ты гуляешь где-то по земле. Живой.

В моё время этот образ имеет чисто сексуальный смысл, а вот здесь… – духовно-упокойный. Что поделаешь – эпохи разные. «У кого что болит – тот про то и говорит».

Разговоры и рассказы сопровождались выпивкой. Я обратил внимание, как Ивашко заглянул в поставленную хозяйкой кружку, понюхал… и отодвинул в сторону. На мой вопрос он потянул из ножен свою гурду.

– Ты ж сказал – три раза омыть вражьей кровью. А я – только один. Славный клинок. Как рубанул – всё пробил. И доспех, и тулово. Дальше только штаны поскакали. Халат там был. Вроде этого.

И показал на Алу. У того опять… глазки блюдцами. Надо переодеть мальчишку. Во избежание ненужных ассоциаций и коллизий.

Николай, которому я сдал оставшиеся от Борзяты и Гостимила ценности, начал, было, вопросы задавать. А мне скрывать нечего, я завсегда правду говорю:

– Пошли по делам своим. Под лёд провалились. Так что, принимай под отчёт и употребляй к нашей пользе.

Уже в конце посиделок, когда мужики увлеклись разговором между собой, я заскочил в детскую избу. Тут все спали. Кроме Артёмия. Ответив на мои вопросы о самочувствии, он вдруг ухватил меня за руку и негромко задал встречный:

– А ведь мы раньше встречались. Ты меня знаешь. И имя, и что мечник, и про господина моего, Гордея? Ты кто?

Мда, прокол. Я слишком подробно представил Артёмия моим «мужам добрым». Про Гордея я никак знать не мог. Но мне было весело. Было радостно от встречи с моими людьми. От ощущения правильности, безопасности, от – «у нас всё получится»… Я наклонился к Артёмию и почти в лицо зашептал:

– Свадьбу гордеевской дочки прошлой весной помнишь? Ну-ка, вспомни, кому ты там жениться обещал?

Артёмий несколько растерянно посмотрел на меня, с явным трудом вспоминая. А я продолжал давиться от хохота.

– Вот вы, мужики, все такие. Позвал девушку замуж, горы золотые наобещал, а года не прошло – уж и вспомнить не можешь. И кто ж тебя на той свадьбе целовал жарко? В уста сахарные? Иль у тебя таких дел – по семь раз на неделе? Столько, что и запамятовал. А? Винцо выпили – любовь прошла?

Мой шутливый тон не находил ответа в глазах Артёмия. Он продолжал морщить лоб, мучительно вспоминая. Отсвет от лампадки на моих, почти вплотную приближенных к его, глазах вдруг вызвал озарение узнавания.

– К-княжна. П-персиянская. Г-господи…

– Ну наконец-то. А я уж решил, что у тебя чего-то с головой. Память отшибло. Ты, вроде, бабником не был. Чтоб под венец звать да и запамятовать кого. Только я ныне не «персиянская княжна», а Иван – боярский сын. Отчим мой, Аким Янович Рябина, славный сотник знаменитых смоленских стрелков, по делам послал. Вот и свиделись.

– А как… Как же… ну… Хотеней, Степанида, Гордей…

Не вдаваясь в подробности, я коротко изложил основы представления, срежиссированного Степанидой свет Слудовной прошлой весной в Киеве. И поставленного при моём непосредственном участии. Моё любопытство в стиле «Шумел камыш, деревья гнулись»:

 
«А поутру они проснулись
Вокруг помятая трава.
Но не одна трава помята…»
 

А что ещё? – вызвало нервный хмык Артёмия.

– Там много чего случилось. Злые все были… Гордей Хотенея палкой бил.

Воспоминание о моём… Хотенее, о полученных им из-за меня побоях, вызвало во мне… радостное удовлетворение: «так ему и надо. Изменщику». Забивая демонстративным весельем яркие и… разнообразные воспоминания о недавнем прошлом, я снова наклонился к Артёмию, покачал плечами: кольчужка – не монисто, но тоже блестит и позвякивает. И томным голосом вопросил:

– То дела давние, прошедшие. А вот ныне-то, позовёшь ли меня, сокол ясный, да под злат венец. Али засмущался, красный молодец, передумался?

Тарелочные глаза прорастают не только у Алу. А такой багровый цвет лица не даст даже полная печка догорающих углей. Артёмий полыхнул лицом и начал от меня отодвигаться. А я, хохоча в душе от двусмысленности ситуации, а более всего – от глубокого смущения взрослого мужика, добавил в тон лошадиную дозу томности и многообещальности.

– Не боися, мил дружочек, не печалуйся. Уж как заживём ладком, так и будешь ты завсегда обихоженный, во всяк божий день – досыта кормленный. Мытый-поенный-спать уложенный. У меня-то да в руках всяко дело спорится, на лету горит-плавиться. Никаких заботушек мил дружку не останется. Будешь жить-поживать, как у Христа за пазухой. Только мне да солнцу красному – радоваться.

Артёмий вжался от меня в стенку, отмахивался от меня ещё слабыми руками, чуть не крестился. Он видел, что я, явно, шучу. Надеялся. Но не был уверен полностью. Вдруг, собравшись с духом, он ровным, но дрожащим голосом попросил:

– Иване. Не шути так. Ну какая ты мне жена. Какой.

Вздёрнув нос и передёрнув плечиком, я капризно возвестил:

– А не нравлюсь тебе, так другого найду. По-моложе да по-баскее. Вот.

Взгляд искоса показывал зрелище совершенно смущённого и растерянного мужика. Ну просто – дядя россыпью! Он имел настолько глупый вид, что я не выдержал и заржал. Зажимая рот, чтобы не разбудить детей. Артёмий неуверенно улыбнулся в ответ, вытер пот – аж прошибло мужика. От моих «брачных предложений».

Я ещё хихикал, когда он снова помрачнел и улёгся на спину.

– Зря ты назвался. Лучше бы ты меня в здешний поруб отправил.

– Артёмий! Ты чего? Обиделся, что ли? Ну, извини. Ну, дурак, глупая шутка.

– Точно. Дурак. Ты – «княжна персиянская». Беглая роба… ну, или – холоп. Всё едино. По тебе сыск идёт.

– Ну и что! Все ж думают, что я в болотах утонул, под поганых попал, сгинул… Никто ж и не знает.

– Я – знаю.

– Так ты ж не скажешь. Клятву дашь. Типа: буду молчать, как рыба об лёд, язык проглотивши.

– Э-эх. Молодой ты совсем. Глупый. «Первое слово – дороже второго» – слышал? А моя первая клятва – крёстное целование Гордею. Я в Смоленск вернусь – должен буду рассказать. Ты – имение господина моего. А я – его слуга верный.

Факеншит! Не фига себе! Вот попал… Да что ж за идиотская система! Спасти человека. Единственного порядочного здесь человека в моём понимании, отдать долг жизни. И получить… свою смерть. И чего делать? Опять… «концы в воду»?

Видимо, этот очевидный и, похоже, единственный выход, первому пришёл в голову Артемию. Старательно не глядя мне в лицо, он монотонно произнёс:

– Ты, Иване, не тяни время. Убей меня как-нибудь… не больно. Ножиком в сердце. Пока я слабый ещё. Чтоб не сильно мучился. Попа бы хорошо. Исповедоваться бы…

Да что ж за гадство такое! В какое же дерьмо я попал! В какое-какое… В «Святую Русь». Где мне приличного человека надо зарезать, чтобы самому хоть как-то трепыхаться! Исповедаться ему! Ещё и поп про мои дела знать будет! Тоже резать? Да сколько ж можно! А оставить Артёмия без покаяния… недостойно. Для меня это покаяние – туфта, голубой туман. А он – мучиться будет.